Детерминированный хаос

Флинс проснулся посреди ночи совершенно сбитым с толку. Поначалу он даже не понял, что именно произошло. Ощущение было отдалённо похоже на то, что он испытал после долгого добровольного сна, когда его разбудила жертва светоносцев. Но тогда, запечатав себя и готовясь встретить так вечность, он всё равно чувствовал, что ещё принадлежит миру. Сон его был не похож на человеческий, это было, скорее, дрёмой, из которой вырваться оказалось проще, чем «уснуть». Но сейчас, проснувшись, Флинс чувствовал всё гораздо ярче, будто бы сон его был настоящим, крепким, без сновидений и звуков, пробивавшихся снаружи. Без единой мысли в сознании. Только вот Флинс точно знал, что не собирался снова отправляться в сон. Пусть его существование всё ещё казалось ему несколько бессмысленным, то время, в которое он ныне жил, он мог назвать интересным. У него, в конце концов, были некоторые обязательства перед окружавшими его людьми (и не только людьми, конечно), и исчезнуть без объяснений Флинс считал поистине некрасивым поступком. Первые минуты он лежал неподвижно, не открывая глаз и не дыша. Воздух вокруг, казалось, был густым и горячим, и когда его стало не хватать, и Флинс инстинктивно сделал глубокий вдох. Лёгкие тут же обожгло, в груди стало тесно, а сердце забилось чаще. Флинс распахнул глаза — вот, что было не так. У него билось сердце. Ему не хватало воздуха, потому что он не дышал, но должен был. Его тело было поразительно живым, человеческим, и Флинс не прилагал для этого никаких усилий. Голова слегка кружилась, в глазах рябило, и Флинс сделал несколько медленных, спокойных вдохов и выдохов. Ощущения были странными и почти пугающими. То сердцебиение, что он обычно имитировал при необходимости, ни шло ни в какое сравнение с тем, что происходило в его груди сейчас. Стук сердца звучал в его голове, и звук был таким громким, что чудилось, будто билось оно не внутри, а где-то снаружи. Более того, Флинс его чувствовал. Ощущал пульсацию под рёбрами, в висках и на кончиках пальцев. И кровь. Она бежала по его телу, горячая и настоящая, и Флинс снова задышал чаще — ставшее вдруг живым тело пугало его донельзя. Ему потребовалось несколько долгих, мучительных минут, чтобы успокоиться. Глаза понемногу привыкали к темноте, и он увидел перед собой белый потолок с необычной плоской лампой — таких он не видел ни в Нод-Крае, ни в Снежной. Он не понимал, где проснулся, как вообще мог уснуть, и что произошло там, где он был — то ли минуты назад, то ли целую вечность. Он был на маяке. Раскладывал кости на столе, чтобы вымыть их, отполировать и собрать в причудливый паззл. Дикая охота к нему не подобралась бы — и уж точно не застала бы врасплох. Могло ли это быть чьим-то колдовством? Галлюцинацией, кошмаром или видением? Флинс осторожно двинул рукой, коснулся запястья второй, там, где особенно хорошо чувствовался пульс. Нет, это было слишком реально. Всё: и то, как ему хотелось спать, хотя он никогда не испытывал этого желания, и то, как под настоящей кожей работали настоящие человеческие органы. Флинс не мог представить, кто мог бы создать настолько правдоподобный морок. Итак, ему нужно было со всем разобраться, пока шум человеческого тела не свёл его с ума. Он лежал на кровати, укрытый лёгким одеялом. По крайней мере, он был там, что можно назвать «домом» — судя по кровати и одеялу, а значит, здесь было относительно безопасно. С опасностями стоило разобраться в первую очередь, потому что никакой связи с собственным пламенем или элементальной энергией Флинс не чувствовал. Это было самым странным — никогда раньше Флинс не разделялся со своим огнём, да и как бы он мог, если он буквально им был? Его фонарь всегда был рядом, он в любой момент мог заставить человеческую форму исчезнуть, оставшись в том виде, в котором был рождён. Во время сражений его пламя двигалось будто бы само под его руками — потому что оно было им, и ему не приходилось прикладывать никаких усилий, чтобы им управлять. Это было похоже на то, как растения тянулись к солнцу, а люди — дышали. Это было настолько естественно, что теперь, ощущая лишь границы физической оболочки, Флинс впервые за свою жизнь задумался о том, какими беспомощными, должно быть, воспринимали себя люди — особенно те, кому не повезло получить лунное колесо или глаз бога. Призвать копьё тоже не получилось, и Флинс окончательно понял, в каком ужасном положении он оказался — безоружный, в неприятном, словно чужом теле… Эта мысль придала ему сил. Возможно, он действительно всего лишь оказался в чужом теле — что-то вроде того раза, когда госпожа Нефер бродила в воспоминаниях грешника. Безусловно, раньше Флинс не замечал за собой любви к вселению в чужие тела — ему по происхождению больше импонировали фонари — но всё могло случиться впервые. Это даже успокоило его: за все прожитые столетия он видел бесконечно много странных и необъяснимых вещей, и почти гордился тем, что практически ничто не могло его удивить. Теперь собственный страх казался оскорбительным, но Флинс признал, что это действительно можно было назвать впечатляющим. Он наконец решился встать. Тело ощущалось тяжёлым, а когда он сел на кровати, шея неприятно заныла и голова на мгновение закружилась. «Кажется, это довольно старое тело», — подумал Флинс и осмотрелся. Он был в обычной комнате, спальне, судя по всему. Широкая кровать, тумбочка рядом, большое окно с раскрытыми шторами. Видно было крыши домов — опять же, странных, слишком каменных, слишком стеклянных, незнакомых. Сбоку обнаружился большой шкаф с зеркалом. В этот момент луна вышла из-за облаков и осветила комнату багряным светом. Флинс замер, смотря на неё через стекло окна — чужую, непривычную. Будто мало ему было всего происходящего, так теперь ещё и луна за окном почему-то вдруг оказалась красной. Он повернул голову вбок, пытаясь рассмотреть своё отражение в зеркале. Лунного света было недостаточно, чтобы разглядеть всё детально, но даже так Флинс увидел неутешительное зрелище. Это совершенно точно было его тело — то самое, которое он так бережно создавал и которым так гордился. Он протянул руку к своему отражению, и то повторило его движение. Он был в своём теле, которое по каким-то непонятным причинам начало жить своей жизнью. Единственным, что отличалось от его привычного образа, были лишь волосы, собранные в лёгкую растрёпанную косу. Не успел он как следует обдумать это, как что-то в отражении сдвинулось. Что-то позади Флинса, и он резко повернулся, смотря на кровать. Он был в ней не один. Удивительно даже, как он не заметил сразу. Теперь он и ощутил тепло от человека, лежавшего рядом, и услышал его дыхание. Опустил взгляд на подушку и увидел до боли знакомые короткие светлые волосы, казавшиеся тёмными в багряном свете луны. По какой-то неведомой причине он проснулся в одной кровати с Иллуги. Сердце забилось чаще, и Флинс зажмурил глаза, выравнивая дыхание. Это начинало раздражать — то, как оно начинало биться быстрее по поводу и без. Когда всё это закончится — а Флинс был уверен, что уж вдвоём с Иллуги они быстро выберутся из этой передряги, — ему следовало обязательно подумать о том, насколько же тяжело живётся людям с такими беспокойными телами. И возможно даже перестать слишком часто дразнить окружающих, выводя их на эмоции. — Молодой господин Иллуги, — позвал Флинс и удивился собственному голосу. Он будто бы слышал сам себя впервые, будто бы до этого никогда даже не задумывался, каким образом из его тела выходит звук. Теперь же это казалось поистине невероятным — то, как звук зарождался где-то в горле и поднимался выше, как звучал — хрипло после сна и глухо. Иллуги проснулся не сразу. Повозился в одеяле, перевернулся на спину и со второй попытки открыл глаза, растерянно смотря на Флинса. — Ты чего в такую рань вскочил? Голос Иллуги был совершенно таким же, каким Флинс слышал его не далее, как вчера. Или раньше — смотря сколько он провёл во сне. И это радовало — хоть что-то оставалось знакомым, стабильным. — Разве не странно, что я вообще проснулся? С этого стоило начать. Как так вышло, что Флинс уснул, потому что именно после этого, видимо, он оказался здесь. В непонятном месте, с непонятным телом, и в неоднозначной ситуации. Иллуги, к его огорчению, казалось, вообще не понимал его. — Ты… нервничаешь, да? Всё же такой важный день… — он вывернулся из одеяла и взял Флинса за руку — вот так просто, будто всегда так делал. — Мы оба знаем, что всё пройдёт хорошо. Ложись спать, недосып тебе точно не поможет. Иллуги бережно держал его руку в своей, несильно сжимая, и Флинс никак не мог понять, что тут происходило. Они спали в одной кровати. Держались за руки. И для Иллуги, похоже, это было в порядке вещей. — Я не могу спать, — попробовал он ещё раз осторожно намекнуть на их проблему. И тут же вспомнил — Иллуги ведь не знал, что Флинс никогда не спит. Наверняка догадывался, но не мог знать наверняка. Надежда на то, что они смогут с этим разобраться, таяла на глазах. Иллуги улыбнулся ему — тепло и мягко, так, как не улыбался никогда. По крайней мере, все улыбки, адресованные себе, Флинс помнил не такими. Вежливыми, полными искреннего восхищения, но точно не… такими. Он потянул его за руку вниз, обратно на мягкую подушку, и Флинс поддался, всё ещё задумчивый. Иллуги, так и не отпуская его руки, подвинулся ближе, устроился под боком и сказал: — Я рядом, огонёчек. Спи спокойно, всё будет хорошо. И поцеловал Флинса в щёку, совсем близко с губами, так что это уже никак нельзя было списать на проявление товарищеской заботы. Флинс опять почувствовал, как сердце ускорилось. Но в этот раз по вполне понятной причине — Флинса окутал страх, какого он никогда не испытывал, будучи альвом. Это был не тот Иллуги, которого он знал. Он продолжал шептать ему что-то успокаивающее, его дыхание касалось шеи Флинса, и он чувствовал это кожей. Сердце не успокаивалось, как бы он ни пытался дышать ровнее, а в висках вдруг стало нестерпимо больно, будто кто-то стучал по его черепу изнутри. Всего этого было слишком много, и Флинс закрыл глаза, проваливаясь в крепкий сон. Следующее его пробуждение оказалось не сильно приятнее первого. Голова нещадно болела, шея опять ныла, а живот тянуло незнакомым ранее ощущением голода. Флинс даже не знал, как ощущался голод, но почему-то был уверен, что это было именно им. Он полежал несколько минут, глядя в потолок и втайне надеясь, что тот вот-вот превратится в жестяную крышу его маяка. Иллуги рядом не было, и Флинсу очень хотелось верить, что всё произошедшее ранее если и было, то только в его сне, о котором ему явно не следует распространяться до самой смерти. Бездна знает, с чего бы вдруг ему могли привидеться сны такого характера, но… — Проснулся? Вставай скорее, мы ещё успеваем вместе позавтракать, — Иллуги вбежал в спальню в фартуке поверх одежды и с половником в руке, принося с собой аромат выпечки. …не привиделось. Иллуги практически впихнул его в соседнюю комнату — то, что здесь, видимо, должно было считаться ванной. Флинс замер прямо возле двери, прислонившись к ней спиной, не уверенный, стоило ли ему пытаться разобраться в устройстве непонятных механизмов перед собой или сразу выйти и объяснить, что видит эту квартиру и этого Иллуги впервые в жизни. Всё здесь казалось ему смутно знакомым. Напротив двери стояла раковина с причудливыми, но всё же кранами. Сбоку — то самое, с чем Флинсу в силу искусственности тела сталкиваться не приходилось, но, кажется, предстояло учиться. С другой стороны стояла ванна, практически такая же, какие Флинс видел во Флагмане, только из непонятного блестящего материала. Флинс подошёл к раковине, сразу же теряя к ней интерес — над ней висело небольшое зеркало, и при свете ламп Флинс наконец мог рассмотреть себя детально. На него смотрел он сам. Издалека его знакомые даже не заметили бы отличий, но Флинс знал своё тело идеально. У него настоящего была бледная, почти серая кожа — такая, какую кто-то из особо впечатлительных ратников мог даже назвать мертвенной. У его отражения кожа тоже была бледной, с голубыми прожилками вен на скулах, но всё же имела слабый румянец, свойственный только живым. У него были бледно-жёлтые глаза без зрачков — та маленькая вольность, которую он позволил себе при создании своего образа. У его отражения глаза оказались более настоящими, практически карими, но всё же на свету отливали желтизной. Зрачки у него, как и у любого человека, тоже были, и Флинс рассматривал их практически с восторгом. Ему определенно стоило поэкспериментировать со внешностью, когда вернётся. Умыться и почистить зубы оказалось не так сложно — в конце концов, было бы странно, не знай он как это делается, веками притворяясь человеком. Лицо, раскрасневшись от тёплой воды, выглядело теперь совсем чужим, и Флинс покинул ванную, стараясь больше не смотреть в зеркало. И вообще вокруг — всё кричало о том, что это место принадлежит двум людям. Две зубные щётки в стакане, два разных по цвету полотенца (Флинс воспользовался синим, решив, что серое принадлежит Иллуги), а ещё две полки с разноцветными баночками. На одной их было всего три, зато вторая была забита целиком, и Флинс предположил, что она принадлежала ему — кроме прочего там же лежал простенький деревянный гребень, похожий на тот, который использовал он сам. (Точнее, который ему подарил Иллуги, искренне удивившись тому, что Флинсу нечем было расчёсывать столь длинные волосы…). Собранные в косу волосы Флинс трогать не решился — первая же попытка хотя бы снять с кончика резинку обернулась резкой болью на затылке, и он оставил её в покое. Кухня оказалась настолько уютной, насколько она могла быть разве что у пожилой семейной пары — как бы ни пытался Флинс отогнать от себя такое сравнение. На окнах висели занавески с вышитыми цветами, подоконник был полон горшочков с растениями, определить которые Флинс не смог, хоть и разбирался прекрасно в флоре Нод-Края. На столе лежала кружевная скатерть, на стульях — мягкие сидушки, явно сделанные вручную. На стенах висело несколько фотографий, но смотреть на них Флинс пока не решился. Он и так мельком увидел там себя вместе с Иллуги, и рассматривать, что именно запечатлела фотокамера, он не хотел. Прямо возле него стояла огромная чёрная коробка выше него самого, и противно гудела. От её стенки шло тепло, и Флинс в очередной раз испытал искреннее сочувствие к людям — каково им было вот так жить? С такой чувствительной кожей, с такими резкими реакциями на малейшие звуки… Иллуги в фартуке поверх строгих чёрных брюк и белоснежной рубашки стоял за плитой и сосредоточенно готовил что-то, похожее на маленькие пышные блины. Сбоку от него уже стояла тарелка с добрым десятком таких, от них пахло свежей выпечкой и сладостью, и Флинс неосознанно потянулся к ним, пытаясь ухватить верхний. — Ну что это такое, подожди пару минут, накрою на стол, — Иллуги не глядя шлёпнул его ладонью по руке, переворачивая блин на другую сторону, — завари пока кофе, совсем забыл. Флинс машинально кивнул, но с места не сдвинулся. Что такое кофе он, естественно, знал — и даже сам кофе однажды пробовал, хоть и не смог оценить его насыщенного вкуса. Но как заварить его здесь, где даже плита была почему-то без огня?.. Он осмотрелся и решив, что гудящую коробку лучше не трогать, наугад открыл один из ящиков над столешницей — тот, который был ближе всего. Там обнаружились коробки с крупами, макароны и специи — их запах ударил Флинсу в нос, и он чихнул, не ожидавший такого яркого аромата. Раньше, даже засыпав кусок хлеба горкой перца, он едва ли чувствовал хоть что-то, кроме пресности. Надписи на коробках Флинс к своему удивлению не разобрал — язык был ему совершенно не знаком. Иллуги наконец выложил последний блин на тарелку, повернулся к нему и ахнул: — Куутар ради, что с тобой такое? Флинс растерянно взглянул на себя — вроде бы он не облился во время умывания, да и одежда его была вполне опрятной (пусть и странной, на его взгляд). Иллуги вдруг тихо рассмеялся, взял его за руку и усадил за стол сам. Поставил перед ним тарелку с горячими блинчиками, отошёл куда-то — судя по щелчку двери, в ванную, и вернулся, встав позади. Флинс почувствовал, как он поднял его косу, аккуратно снял резинку и распустил волосы, начиная расчёсывать от концов. Запах от еды казался слишком заманчивым, и Флинс не выдержал — схватил верхний блинчик, ещё горячий, и откусил половину разом. Это было невероятно вкусно. Это даже близко не походило на всё, что он пробовал ранее. Не важно, как много специй он пытался добавлять в человеческую пищу, она всё равно была безвкусной и сухой, и Флинс всеми силами старался избегать её. Сейчас же мягкое горячее тесто заполняло рот своим сладким вкусом, и Флинс никак не мог им насытиться. Едва доев, он принялся за второй блинчик, затем — за третий… — Варенье хоть возьми, — Иллуги оторвался от его волос, достал из одного из множества одинаковых шкафов банку варенья и поставил на стол, — ты настолько нервничаешь? Флинс коротко кивнул, решив, что лучшей тактикой будет побольше слушать, поменьше говорить и для начала поесть. Он открыл банку с вареньем, вылил немного на тарелку и обмакнул блин — вкус стал ещё слаще, ещё ярче, и остановиться казалось невозможным. Иллуги принялся расчёсывать волосы у корней, пальцами легонько массируя кожу головы, и Флинс совершенно растерялся. Ощущения чужих пальцев, мягко надавливающих на голову, сладкий вкус во рту, капли варенья, стекавшие по пальцам… Ничего из того, что он делал в жизни, не приближало его к человеку настолько, как происходящее сейчас. — Нам перенесли презентацию, так что я не успею увидеть тебя до собеседования. Но обязательно дождусь после! Не волнуйся слишком сильно, мы оба знаем, что всё пройдёт хорошо. Никита кажется строгим, но он давно решил, что возьмёт тебя главой отдела, так что сегодняшнее — чистая формальность. Думаю, он больше проверяет стрессоустойчивость, нежели твою квалификацию — в ней ни у кого сомнений нет… Иллуги продолжал говорить, собирал его волосы в какую-то причёску, а Флинс мог думать только о сладости варенья внутри блинчиков. Всё равно то, о чём говорил Иллуги, не имело для него никакого смысла. Он понял только, что местному Флинсу сегодня необходимо было явиться на какое-то собеседование к Никите, а дальше… Флинс не знал даже, куда ему нужно идти. Выходило, они с Иллуги всё так же работали вместе (а ещё жили и…), и сегодня был значимый день для обоих. «Угораздило же», — подумал Флинс, жуя очередной блинчик, — «не знаю, что здесь творится, но не хотелось бы испортить ничего важного». — И вообще, собеседование это нужно по сути только для совета директоров. Но они, как всегда, будут просто сидеть и делать вид, что понимают, о чём вы разговариваете. Не знаю, на кой им нужно присутствовать там, не генерального же директора выбирают… Информации больше не становилось. Выходило только, что этот Флинс должен был занять какую-то не сильно важную, но всё-таки значимую должность, на которую, судя по всему, его уже заочно взяли. Это давало слабую, но всё же надежду на то, что Флинс не испортит ему карьеру своим абсолютным непониманием происходящего. -… ты точно в порядке? Мне не жалко, конечно, но ты как будто пару дней не ел. Иллуги закончил расчёсывать его волосы и теперь стоял напротив, обеспокоенно смотря на тарелку перед Флинсом — пустую. Флинс нервно усмехнулся — о, он не ел гораздо, значительно дольше. — Волнуюсь, — коротко пояснил он, надеясь, что этим поистине волшебным словом можно описать его странное поведение. Или не странное — он же понятия не имел, каким был этот Флинс. Иллуги вот, к примеру, не сильно, но всё же отличался от того, которого он знал. Это не было чем-то кардинальным: внешность их, например, была абсолютно идентичной. Но этот Иллуги был будто бы старше, чуть серьёзнее самого себя, и в то же время гораздо мягче и ласковее. Возможно, конечно, дело было в их с этим Флинсом отношениях. Он пока боялся назвать их каким-то конкретным словом, будто бы произнеси он это вслух, случится что-то страшное, но всё было очевидно и без лишних слов. Иллуги сел напротив него и взял его руку в свою, пальцами поглаживая костяшки, покрытые липким вареньем. Похоже, этот жест был для него особенно важным. — Почему? Ты абсолютно точно достоин этой должности, и все это понимают. Флинс выдавил из себя улыбку. Ему нечего было ответить. Иллуги, впрочем, спас его от необходимости подбирать слова: — Чёрт, мне бежать пора… Принеси, пожалуйста, папку с документами, я пока оденусь. Флинс наугад вернулся в спальню, потому что на кухне ничего похожего на документы не лежало, и вряд ли Иллуги стал бы хранить их среди продуктов. В спальне, к сожалению, ничего подходящего тоже не оказалось: Флинс даже заглянул в шкаф, но там хранилась только одежда, и он вернулся в коридор с пустыми руками. Иллуги, уже обутый и в накинутом на плечи пиджаке, стоял у входной двери. — Кирилл, ну куутар ради, проснись уже! — он пробежал мимо него к ещё одной двери, за которой Флинс пока не был. Вернулся он почти сразу, держа в руках огромную, едва закрывающуюся папку с бумагами, — ну вот, наследил… включи пылесос, когда будешь уходить, ладно? Флинс машинально кивнул. Как должен выглядеть пылесос и как его включать он даже не представлял. Иллуги наконец взял ключи — с дощечки, на которой рядом висели ещё одни, явно принадлежавшие Флинсу, — и вдруг замер, будто бы не опаздывал. Он посмотрел на Флинса очень серьёзно, подошёл ближе — так близко, что Флинс даже отступил на шаг назад, но, к несчастью, упёрся в стену. Их разделяли считанные сантиметры. — Даже если вдруг — это невозможно, но вдруг! — собеседование пройдёт неудачно, это ничего не значит. Всё же у нас сегодня важный день, помнишь? Ничто не сможет его испортить. — Конечно, — сквозь зубы ответил Флинс, стараясь вжаться в стену так сильно, чтобы слиться с ней. — Я не знаю, успеем мы пересечься дома или нет, так что к шести жду тебя в ресторане. И… я пока оставлю твой подарок здесь, заберу когда заеду переодеться. Ты можешь его открыть, но я бы хотел вручить его лично, ладно? Флинс ещё раз кивнул. Ресторан, подарок… конечно. В его родном мире, когда он помнил себя там последний раз, была почти середина осени — возможно, сегодня здесь уже был его день рождения. Иных причин получать подарки Флинс не видел, хотя Иллуги — его Иллуги, то есть, конечно, Иллуги-из-его-мира — дарил ему множество безделушек и просто так. Как тот гребень, например, который Флинсу был совершенно без надобности, но он принял его с искренней благодарностью и держал при себе. Иллуги сделал ещё один шаг вперёд и прижался к груди Флинса, обнимая двумя руками. Он смотрел на него снизу вверх самым счастливым взглядом, какой Флинс только мог бы увидеть в свой адрес. — Я люблю тебя, огонёчек. Флинс вздрогнул сам по себе — настолько эти слова звучали искренне и откровенно, что внутри, в грудной клетке что-то заболело. Настолько сокровенными были эти слова, это обращение, крепкие, но нежные объятия… Это всё принадлежало не Флинсу. Он не имел никакого права быть здесь и слышать это. Иллуги потянулся к его лицу, и прежде, чем Флинс успел бы что-то предпринять, их губы соприкоснулись. Это было не похоже ни на что, испытываемое им раньше. Ему доводилось прикладываться губами к рукам прекрасных дам на балах, к их тонкой, нежной коже, но сейчас… Его губ касались не руки, а губы и язык Иллуги. Сердце в груди забилось так часто, что дышать стало сложно. Иллуги пытался проникнуть в его рот языком, горячим и влажным, а Флинс мог лишь стоять будто статуя и сжимать губы так крепко, словно от этого зависела его жизнь. Он не мог даже поднять рук и обнять его в ответ. Не получив ответа на поцелуй, Иллуги отстранился, смотря на Флинса обеспокоенным взглядом. Там смешалось всё — и тревога, и забота, и крохотный, едва заметный страх. — Огонёчек?.. Флинс должен был мягко отодвинуть его от себя и сказать, что Иллуги целует вовсе не того человека. Должен был объяснить, что он такое и откуда. Должен был сделать что угодно, чтобы Иллуги перестал так отчаянно обнимать его, сжимая ткань футболки на спине. Но он не смог. Иллуги очевидно торопился, но даже так нашёл время приготовить ему завтрак и расчесать его длинные волосы. Не злился на то, как Флинс вёл себя — откровенно глупо и заторможенно. Подбадривал его и вот теперь, уже одной ногой за порогом, говорил о том, как любит. И смотрел с неподдельным волнением, с непониманием, когда не получил в ответ даже простых объятий. У Флинса не было права его обманывать, но и расстраивать в такой важный день — тоже не было. — Прости, — сказал он тихо и слабо улыбнулся. Иллуги покачал головой и снова поцеловал, и на этот раз Флинс ответил ему. Его руки сами собой легли на его плечи, скользнули по спине, прижимая ближе, и Иллуги что-то довольно промычал в его губы. Флинс едва мог двигать языком, но от него, казалось, ничего не требовалось — Иллуги целовал его жадно и глубоко, но в то же время нежно. — Всё, теперь мне точно пора, — сказал Иллуги, оторвавшись от него и взяв в руки папку с документами, которую ранее положил на шкафчик у двери, — прошу тебя, выпей кофе. А то ты завалишь собеседование на вопросе про собственное имя. Он ещё раз подошёл к Флинсу, легонько чмокнул в щёку и скрылся за дверью, громко ею хлопнув. Флинс остался стоять там же, у стены, где только что случился его первый поцелуй. Не то что бы он так берёг себя; вовсе нет — он просто никогда не собирался этого делать. Поцелуи — это для людей и их чувств, для их потребностей, для всего того, что ему, альву, было чуждо и не нужно. Как бы он ни изображал из себя человека, как бы правдоподобно ни имитировал грусть или радость, ему никогда не доводилось испытать ничего сильнее лёгкой заинтересованности или любопытства касательно окружавшего его мира. Сейчас — он был уверен — он всё так же ничего не чувствовал, кроме разве что вины за свой обман. А ещё лёгкого беспокойства о том, как он сможет посмотреть в глаза тому Иллуги, с которым был знаком. Тому Иллуги, который был его верным товарищем, которого он мог бы, наверное, назвать если не другом, то точно хорошим приятелем. Тому Иллуги, который точно сказал бы, что Флинсу не следовало врать и тем более целоваться с человеком, который понятия не имел, кого целовал. День обещал быть тяжёлым.