Что остается

Спина почти зажила. Лицо до сих пор выглядит так, будто его переехало что-то тяжелое, но болит уже слабо, глухо, почти терпимо. Он сказал Бутчеру, что все выглядит хуже, чем есть на самом деле. Это даже не было ложью. Но Бутчер все равно смотрел так, будто ни хрена ему не поверил. — Прости, приятель, — сказал он тихо, с таким виноватым видом, что Райану захотелось вмазать кулаком в стену. — Не парься за меня, — огрызнулся он. — Завтра уже буду в норме. Вот это как раз и было ложью. И Бутчер, конечно, поверил именно в нее. Потому что настоящую правду Райан скорее бы сдох, чем сказал вслух. Правда была такая: боль его не пугала. Иногда она была единственным, что вообще работало. Она давала мозгу цель. Точку. Что-то конкретное, куда можно было уткнуться, вместо того чтобы опять проваливаться туда, куда проваливаться нельзя. Вместо этого он слушал, как тело чинит само себя: теплое, вязкое пульсирование под кожей, как затягивается порванное, как уходят синяки, как срастается сломанное. Тело у него было умное. Лучше, чем он сам. Оно всегда знало, что делать. Это было не впервые. Год назад, когда внутри было так, будто грудную клетку разворотили наружу, он начал жечь себя тепловым зрением. Сначала слегка. Просто чтобы почувствовать. Но кожа затягивалась слишком быстро. Тогда он попробовал сильнее. Настолько, чтобы боли хватало хотя бы на пару часов. Она шла волнами: накрывала, отпускала, снова возвращалась. И вместе с ней понемногу стихало все остальное — тот шум в голове, тот перекос в груди, от которого хотелось лезть на стену. Это помогало. Но потом Зои заметила следы. — Это что за хрень? — спросила она, схватив его за руку и дернув рукав вверх. Он посмотрел мимо нее, в сторону деревьев. — Я лузер. Вот что. — Нет, — сказала она сразу, жестко. — Нет. Но ты должен прекратить. Это никому не поможет. Он чуть не спросил: а что тогда поможет? Но не стал. Потому что уже знал ответ. Ничего. Он перестал только потому, что испугался: Зои решит, что он совсем слетел с катушек, и уйдет. А если она уйдет, то он останется один. Совсем один. Иногда ему казалось, что он до сих пор жив только потому, что она есть. От этой мысли хотелось блевать. Со стороны она, наверное, звучала как что-то романтичное. Но только для тех, кому никогда не приходилось вешать на другого человека весь свой долбаный вес. Если бы Зои это поняла, она бы запаниковала. И правильно бы сделала. Она бы все равно не поняла. Ей легче. Думать так было дерьмово и несправедливо, ведь Бутчер убил ее родителей, разорвал ее мать у нее на глазах, и все же — легче. Зои сидела в своем неприступном бункере с дедом, на которого постоянно злилась, потому что он заставлял ее учиться, читал нотации о будущем, о том, что она должна вырасти и стать кем-то важным, хотя сама она ни в какое будущее не верила. Говорила, что единственное, чего ей по-настоящему хочется, — это однажды выпустить Бутчеру кишки и смотреть, как он медленно подыхает. Однажды она попросила Райана его выследить. Он сказал, что не сможет. Сказал, что это слишком опасно. Что Хоумлендер, скорее всего, тоже идет по следу Бутчера, и если Райан сунется, его могут заметить. Это была ложь. На самом деле он прекрасно знал, где Бутчер. Несколько раз даже почти подошел к нему. Он даже думал сдать его Зои. Просто чтобы увидеть, как она улыбается. Просто чтобы хоть раз сделать для нее что-то правильное. Но не смог. Он не хотел, чтобы Бутчер умер. Не так. Не из-за него. И поэтому он соврал Зои, а она посмотрела на него так, будто он просто жалкий трус. И, может быть, так и есть. Жизнь в бегах делает из тебя труса. Очень быстро. Начинаешь вздрагивать от каждого шороха, потому что любой звук может означать, что все, приехали. Любой человек, который задержал на тебе взгляд на полсекунды дольше положенного, кажется катастрофой. В какой-то момент начинаешь убивать просто на всякий случай: вдруг узнал, вдруг прямо сейчас побежит звонить куда надо, вдруг именно этот кретин и станет тем самым концом, от которого ты столько времени удираешь. А потом проходит еще немного времени, и ты уже не можешь толком сказать, от чего именно бежишь. Бегство перестает быть средством. Оно становится целью. Расписанием. Образом жизни. Чтобы окончательно не поехать крышей, он придумал себе правила. Нигде не торчать дольше месяца. Одеваться так, чтобы через минуту никто не смог вспомнить, как ты выглядишь. Держаться подальше от толпы. Красть только то, что реально можешь унести и что тебе правда нужно. Если попал на камеры, ломать камеры. А если приходится убивать, то быстро. До того, как они начнут хрипеть, что никому ничего не скажут. До того, как вспомнят про детей, жен, и больных матерей. Это правило он выучил на горьком опыте. За последний год он убил дохера людей. Сначала его от этого тошнило. Иногда в переносном смысле, иногда в самом буквальном. Он чувствовал себя так, будто изнутри обмазался чем-то липким и тухлым, и это уже никогда не отмоется. Хотелось расцарапать себе лицо ногтями, как будто под кожей сидело что-то чужое и мерзкое. Тогда он придумал еще одно идиотское правило: если убиваешь, значит потом должен сделать для кого-то что-то хорошее. Закрыть собой копа во время облавы. Оставить пакет с продуктами на крыльце у какой-нибудь старухи. Как будто у вселенной есть долбаная система баллов и она реально работает. Плюс пять за хороший поступок, минус десять за то, что кому-то свернул шею. Еще немного, и, глядишь, выйдешь хотя бы в ноль. Вот только ни хрена. Убийство не отменяется добрыми делами. Можешь хоть до конца жизни снимать котят с деревьев и переводить бабушек через дорогу, кровь с рук от этого никуда не денется. Она не стирается. Не разбавляется. Не превращается во что-то приемлемое только потому, что ты потом пару раз повел себя как не совсем кусок дерьма. Самым худшим было то, что он сам не заметил, как привык. Не то чтобы ему это понравилось, господи боже. Не то чтобы его хоть раз от этого вставило. Но в какой-то момент он перестал считать. Перестал запоминать лица. Перестал слышать их голоса, когда ложился спать. Перестал видеть глаза тех, кого убил, стоит только закрыть свои. Там, где раньше был ужас, теперь стало пусто. И вот эта пустота пугала его куда сильнее, чем кровь, чем трупы, чем все остальное вместе взятое. Потому что разве не так это и начинается? Разве не так вышло с его отцом? Хоумлендер вряд ли родился сразу готовым психопатом с ухмылкой до ушей. Вряд ли он вылез в мир уже таким, каким стал потом. Скорее всего, он тоже когда-то был просто сломанным ребенком, который сначала делал ужасные вещи потому, что ему было страшно, больно или невыносимо, а потом делал их так часто, что внутри в конце концов что-то выгорело. Если слишком часто переступать через черту, она стирается. Если слишком долго делать то, что нельзя, в какой-то момент слово "нельзя" просто теряет смысл. А потом на место пустоты приходит то тихое, мерзкое чувство, что, может быть, тебе это уже даже нужно. Что, может быть, тебе это доставляет удовольствие. И тогда люди перестают быть людьми. Они становятся фоном. Мебелью. Помехами. Игрушками. И, может быть, вот это и есть самое отвратительное, что досталось ему от отца. Не сила, а вот это. Эта пустота. Он думает об этом постоянно. О том, стоила ли его жизнь всех тех жизней, которые он забрал, чтобы ее сохранить. Есть ли у него вообще какое-то великое предназначение, которое могло бы все это оправдать. И ответ всегда приходит один и тот же. Убить отца. Так думает Бутчер. Положить конец монстру. Спасти миллионы, а может, и миллиарды людей. И тогда у твоей жизни наконец-то появляется смысл. Предназначение. Райан ненавидит этот ответ, но ничего лучше у него нет. И что тогда выходит? Что его жизнь с самого начала была ошибкой? Что он родился из насилия, и единственное, для чего он вообще существует, — уничтожить его источник и себя заодно? Да пошло оно все. Он не просил, чтобы его рожали. Никто не спрашивал, хочет ли он вообще появляться на свет. Так с какой стати именно он должен платить по этому счету? Почему у всех вокруг может быть будущее, а у него — спецзадание вселенского масштаба и почетное право сдохнуть в финале? Но если существует какой-то другой ответ, он его пока не нашел. Хотя искал. Времени у него было навалом. Он облетал столько мест, сколько обычный человек, наверное, и за три жизни не увидит. Видел деревни в промерзшей русской глуши, где машины не глушат вообще, потому что потом уже не заведешь. Видел трущобы в Рио, жаркие, тесные, вонючие, где люди живут друг у друга почти на головах, а босые дети играют прямо в грязи. И все равно везде было одно и то же. Люди смеялись. Слушали музыку. Делили еду. Влюблялись. Искали себе какие-то дурацкие хобби. Искали друг друга. И ни у кого на лбу не было написано, что он тут ради великой миссии. Никто не выглядел так, будто каждое его действие должно оправдывать само право на существование. Может, это вообще просто киношная ложь, которую люди втирают друг другу, чтобы не так страшно было жить. А в реальной жизни люди, наверное, живут не ради какой-то сияющей цели. Они живут ради друг друга. Ради семьи. Ради друзей. Ради того, кто ждет их дома. Ради того, кто заметит, если они не вернутся. Если в жизни и есть какой-то секрет, то он, скорее всего, где-то здесь. Только у него этого нет. Ну, почти нет. Есть Зои. Наверное. И то как сказать. Жить ради Зои. Господи, какой же это жалкий ответ. Она бы послала его к черту, если бы узнала. Может, именно поэтому он в конце концов и согласился на план Бутчера. И, наверное, поэтому его так перекосило, когда вирус уничтожили. Потому что без вируса что ему оставалось? Что его вообще ждало? Снова прятки. Снова воровство. Снова кровь на стенах, чей-то сдавленный хрип на полу, и этот голос в голове, упрямый, тупой, неотвязный: так надо, так надо, так надо. Нет уж. Хватит. Какая-то часть его уже тогда знала, что он не настолько силен, чтобы сделать то, что задумал. Знала, что без вируса ничего не выйдет. Что весь этот план отчаянный, жалкий и, скорее всего, бесполезный. Но другой его части уже было плевать. Потому что даже если бы все провалилось, у этой затеи оставалась хотя бы одна хорошая сторона: он мог умереть. И та же уставшая, виноватая, до отвращения измученная часть его, которая когда-то заставляла его жечь себе руки, привела его туда именно за этим — чтобы его судьба решилась раньше, чем он успеет стать кем-то, кого уже нельзя спасти. И была секунда, когда он правда подумал: все. Конец. И странное дело, но глядя в налитые кровью глаза своего отца, голодные, бешеные, уже нечеловеческие, Райан не чувствовал ни страха, ни ужаса, ни желания молить о пощаде. Все, что он успел подумать, было: Может быть, я увижу маму. Мысль была тихая, мягкая, почти счастливая. С тех пор как мама умерла, он ни разу по-настоящему не переставал думать о том, где она теперь. Может ли она как-то его видеть. И приняла бы ли она его сейчас таким, каким он стал. И теперь, когда боль постепенно уходит, с лица, со спины, с рук, когда она соскальзывает с него, не оставляя больше ничего между ним и тем, что у него внутри, мысли снова возвращаются к той части себя, которая не кровоточит и не заживает. И вместе с ними возвращается тот же самый вопрос, от которого никуда не деться: Его долг — умереть героем? Или жить, чтобы им стать?