Losing My Religion

That's me in the corner That's me in the spotlight, losing my religion Trying to keep up with you Он почувствовал это — не человеческим, нет, звериным чутьем, тем, что не подводило ни разу: жить ему от силы секунду-другую, а после пуля, выпущенная детективом Кейси, попадет прямо в мотор, и лодка, на которой он уходил от преследования, разлетится в щепы, и не будет больше ничего. Его, Якоба Ведель-Ярлсберга больше не будет. И он нырнул, уходя под воду как можно глубже, чтобы не оглушило взрывом, проплыл под водой — немного совсем, надолго его просто не хватило. И дело было даже не в простреленной ноге. Вода оказалась обжигающе ледяной. Не к месту вдруг вспомнилась сказка — мама читала эту сказку им с Торстейном, когда они мелкими еще были: королева с ледяным сердцем заставляла маленького мальчика складывать из кусочков льда слово «вечность». И сейчас, попав в объятия холодного моря, Якоб чувствовал себя этим мальчиком. Если он не выплывет, то будет до конца жизни складывать из льдинок слово «вечность». И от этого Ярлсберг замерзал еще быстрее. Он пытался грести, отталкивая руками лёд, что плавал в воде, и чувствовал, как замерзшая вода царапает руки, лицо, кусает за шею. Минут через пять он был готов сдаться. А еще через две все-таки сдался. Перестал работать руками, отдался стихии, как отдавался бы любимой женщине: вот он я, весь твой, делай со мной, что пожелаешь. И еще через минуту Якоб пошел бы ко дну, захлебнувшись горечью стылой воды, если бы зверь, который вёл его до самой этой точки, не поднял бы головы. Сознание — инертное, ватное, оглохшее, — наблюдало словно со стороны, как что-то будто перехватило управление, по спине судорогой прошел импульс, и тело изогнулось. Тот, кто сейчас управлял телом Якоба, рванулся и всплыл, вдохнул полной грудью, так что холодный воздух обжег легкие, и поплыл, рассекая волны резкими рваными движениями, поплыл туда, где сквозь брызги виднелся плоский каменистый берег. Силы таяли, холод вытягивал жизнь по капле, но земля все же приближалась. Сколько Якоб провалялся на берегу? Недолго, надо полагать. В мокрой одежде он замерз бы насмерть, лежа без движения. «Двигайся, слышишь?!» — когда-то, всего девять лет… целую жизнь назад он кричал эти слова в лицо Магды Мартинссон. Магды, которая, едва живая от холода и усталости, чуть было не сдалась, когда их обоих вот так же, как сейчас Якоба, вынесло море на берег. Она никогда не сдавалась — его Магда. В ней тоже было что-то от зверя. «Перестанешь двигаться — и ты труп!» — проговорил про себя Якоб, вспомнив о Магде. О том, что она никогда не сдавалась. И попытался встать. Не сразу, но у него это получилось. Встал — и заорал, как только наступил на раненую ногу. Как это он мог бежать сразу после выстрела Кейси? Адреналин, видимо. Адреналин, и звериная живучесть. Кое как, волоча простреленную конечность, он смог проковылять несколько метров и поднять какую-то ветку — довольно крепкую — они валялись тут повсюду, видимо, течение принесло. Пару дней назад был шторм, говорят. Опираясь на ветку, отец Якоб… Странно, но ведь формально никто не лишал его сана. Так вот отец Якоб, используя ветку, как трость, поплелся к маленькому рыбацкому домику, что стоял чуть поодаль, там, где заканчивался пляж и росли редкие деревья. Оказавшись внутри, Ярлсберг огляделся — обычная, ничем не примечательная хибара, грубо и наскоро построенная, но на вид крепкая. Такая же точно, как та, где они с Магдой спаслись в ту самую ночь, когда зачат был их сын. Их Магни. Та ли это была избушка или другая — от боли и пробирающего насквозь холода преподобный соображал плохо, — но ему хотелось думать, что домик этот — тот же самый. Вон камин, что он растапливал, благодаря Создателя и хозяина дома за то, что возле камина лежали аккуратной стопкой дрова. Вон кровать, на которой они с Магдой любили друг друга в их первый раз. Стуча зубами и путаясь в застежках почти что ничего не чувствующими от мороза пальцами, Ярлсберг стянул с себя мокрую одежду. Ему казалось даже, что ткань начала покрываться инеем, хотя может так оно и было на самом деле. Раздевшись, он накинул на себя покрывало, что стянул с кровати и, почувствовав хоть какое-то подобие тепла, огляделся в поисках спичек. — Не разожжем огонь, и хана, — пробормотал святой отец, как будто бы и впрямь был не один. Как будто бы тот, кто вынес его сейчас на берег, существовал в действительности. — Должны быть в шкафчике над столом. И кто-то будто потянул его за руку, ладонь легла на ручку маленькой дверки, и та открылась. И они были здесь — вскрытая уже бумажная упаковка из-под пары дюжин коробков спичек, и половина из них оказалась на месте. Уже скоро сухие дрова тихо потрескивали в камине, медленно выдавливая из маленького домика пронизывающий холод своим колким теплом. Якоб кожей чувствовал это покалывание, а за ним и боль, и ломоту, когда к промерзшим конечностям начала возвращаться чувствительность. Он сбил руки и поцарапал веткой ладони, но даже не заметил этого. И наплевать бы на боль. Прелат святого престола, тот, кто не единожды подчищал за церковной братией, тот, кто привык не только окунать руки в чужую кровь не то что по локоть — по самые плечи, — но и проливать собственную, уж как-нибудь перетерпел бы содранную кожу и несколько граммов свинца в бедре, но то, что разрывало душу, то, что выкручивало кости, ощущалось куда острее. Он проиграл, вот в чем все дело. Ловкий гроссмейстер, отец Якоб не раз выходил победителем из самых сложных партий, но эту — самую сложную свою игру — он слил в три хода. I thought that I heard you laughing I thought that I heard you sing Вознамерившись спорить с Господом, теперь получал он за грехи свои, и будь рядом верная плеть, он бы даже вспомнил слова Конфитеора, что шептали губы, когда рука его заносила семихвостку над собственным плечом. Но сейчас… Сейчас Якоб вряд ли мог вспомнить хотя бы одну молитву. Раненый зверь, что не позволил ему сегодня сгинуть в ледяных водах Балтики, требовал не молитв — пищи. Бездумно он принялся шарить по полкам и шкафчикам, по маленьким нишам, вмонтированным в стены: в таких местах каждый дюйм был использован разумно и для чего-то приспособлен. Якоб смог найти небольшой запас консервов и галеты, запаянные в пластик, а после и воду в бутылках в ящике под лавкой. Там же нашлась и аптечка. Неизвестный хозяин домика держал запас на случай непредвиденной ночевки, судя по всему. Ярлсберг смог сдержаться и не кинуться сразу на покрытое жирной коркой тушеное мясо с бобами, а поставил консервную банку у огня, дав как следует согреться. А вот воду пил жадно, как будто внутри него бушевало пламя, и пламя это было не унять. «Не иначе — жар», — решил тот, кто чудом спасся от преследователей, не позволил… Даже не пристрелить себя, в конце концов рано или поздно Якоб свое получит. Хуже было бы, попадись он им — непогрешимому братцу Торстейну и его закадычному дружку Кейси. Хуже было бы, если бы эти двое надели бы на него браслеты и заперли — хорошо если в тюремной камере… А если в скорбном доме? — Не просто в скорбном доме, а в одиночке с мягкими стенами, да? Ты же знаешь — тебе там самое место. Казалось, отражение в припыленном маленьком зеркальце повернулось к Якобу и заговорило с ним, но стоило перевести взгляд, и мираж пропал. — И не вздумай себя жалеть… Когда ты убивал их, ты не жалел. Когда ты руки свои окроплял кровью и грязью человеческой — не жалел, так что же теперь? — Заткнись, — проворчал Якоб беззлобно и отхлебнул еще воды в безуспешной попытке снять жар. — Заткнись, или на цепь посажу. Не то, чтобы святой отец часто вел подобные диалоги с тем, кто шел долгие годы с ним рука об руку, кто был бесплотным свидетелем того, что совершал Ярлсберг — во зло или же во благо, это уж как посмотреть. Зверь, что томился внутри, рвался на волю, зверь, которого Якоб время от времени выпускал порезвиться, теперь совсем распоясался, раз вздумал поучать. — Посадишь, да… — послышалась хрипловатая усмешка, — но замолчать ты меня не заставишь. Ведь я — это ты, помнишь? Отражение уставилось на Якоба с пренебрежительным оскалом. — Кто еще будет спасать твою задницу, а? Кто еще? Брат твой? Или сын, может быть… Не удивлюсь, если Магнус пойдет по твоим стопам, а я достанусь ему в наследство вместе с ощущением того, что он не нужен своему отцу… — Закрой! Свою поганую! Пасть! — заорал Ярлсберг, что есть силы впечатывая в зеркало кулак. Это помогло. Зверушка замолчала и не поднимала головы все то время, пока Якоб обрабатывал разбитые костяшки и, без аппетита ковыряя ножом в консервной бане, поглощал нехитрый ужин. Не нужно бы думать сейчас о Магни… Ох, не нужно… Стоило только представить, что ждет мальчишку, узнай он о том, кем был его отец… Что совершил… Узнай Магнус, что стало с матерью… Он должен выкарабкаться, вот что! Сдохнуть на этом всеми богами забытом клочке суши Якоб права не имеет — ради Магнуса. Ради того, чтобы оградить сына от скверны. Вот только… Белые мягкие стены, о которых нашептывал зверь, и где Якоб Ведель-Ярлсберг окажется… Вне всякого сомнения окажется, если не найдет способ свалить с континента, станут между ним и сыном преградой куда более серьезной, чем расстояния. — Молчишь? — прошептал Якоб, пристраиваясь на узкой кровати так, чтобы не тревожить раненую ногу. — По существу есть что сказать, или будешь макать меня мордой в наше с тобой дерьмо? — Я знаю твои мысли. И если ты действительно хочешь оградить щенка, то тебе лучше просто перестать существовать вместе с нашим с тобой дерьмом, потому что иначе и Магни в нем утонет… Из осколков разбитого стекла смотрело множество глаз. — Ты это хотел услышать? Ярлсберг кивнул — себе или тому, кто говорил из глубины его души, — поднялся, вскрикнув от прострелившей бедро боли, перетряхнул снятую одежду: пистолет, надежно закрепленный в кобуре; спутниковый телефон: водонепроницаемый и противоударный, в защитном чехле; документы, тщательно заламинированные — ему хватило предусмотрительности позаботиться обо всем, когда пришло время сделать решающий ход в той самой партии, из которой он не вышел победителем. Хорошо, что хотя бы выплыл… — Витторио, — хрипло закашлявшись, проговорил раненый, когда на том конце провода трубку снял его куратор. Монсеньор Алонсо, еще недавно прочивший отца Якоба в свое кресло, будет разочарован. Да и наплевать! С некоторых пор Якобу стало тесно в просторных залах Ватикана. Тесно и душно. — Витторио, мне нужен коридор из Швеции. Срочно. That's me in the spotlight, losing my religion Trying to keep up with you And I don't know if I can do it Oh no, I've said too much I haven't said enough…