инсидиус

ЧАСТЬ I. Это то, кем я являюсь. 

Людские голоса доходят до сознания приглушенно и не сразу. Слух по какой-то причине оказывается слишком обостренным, и даже самые тихие обрывки слов отзываются чрезмерно отчётливо, вызывая смутное раздражение.  Глаза не открываются, хотя в сознании уже появляется настойчивое желание вернуть себе зрение и тем самым убедиться в собственном существовании. Веки кажутся непривычно тяжелыми, а каждая новая попытка раскрыть их лишь усиливает ощущение беспомощности. Дыхание дается с трудом, грудная клетка поднимается медленно и неохотно. А ведь это ее единственное, что от нее требуется сейчас. Мужчина пытается пошевелить руками, руководствуясь скорее памятью, как должно происходить данное движение, чем реальным ощущением собственного тела. Пальцы откликаются призрачным дрожанием, которое не приносит облегчения и не подтверждает контроля над собой. Всё тело кажется отчужденным — между ним и сознанием пролегла непреодолимая дистанция. Головокружение накрывает внезапно, несмотря на полную неподвижность, и создает ощущение медленного вращения пространства, в котором он лежит. Затылок покоится на мягкой, нагретой от собственного тела подушке, ткань которой насквозь пропитана резким, устойчивым запахом лекарств, настолько всепроникающим, что он не только заполняет дыхание, но и словно оседает на подкорках мозга, не позволяя от него избавиться. Для этого прошло достаточно времени. Голоса становятся ближе и громче, и это нарушает хрупкое равновесие между сознанием и забвением. Где-то рядом раздается сухой и отбивочный звук работающего аппарата, и хотя мужчина не знает его назначения, само присутствие этого звука рождает смутное понимание того, что за его состоянием наблюдают, фиксируют и оценивают. Шум постепенно усиливается, и вместе с ним нарастает ощущение нехватки воздуха. Пространство вокруг сжимается, а дыхание перестает быть естественным процессом. Рёбра болезненно напрягаются, и появляется тревожная ясность того, что тело больше не действует автоматически. Оно требует постоянного, изматывающего участия кого-то или чего-то извне. Мысли, короткие и нечеткие, путаются, теряя связность, и мужчина ясно чувствует лишь одно непреодолимое стремление отступить назад, в ту темноту, где не требуется понимать происходящее и отвечать на вопросы, еще не успевшие быть заданными. Сознание медленно ослабевает, уступая усталости, и он позволяет этому состоянию вновь поглотить себя, убеждая себя в том, что возвращение может подождать. Он обязательно проснется, но позже.

***

 — Господин, вам не нужно приезжать, уверяю вас: в данный момент нет никакой медицинской необходимости. Пациент находится в стабильном состоянии. Голос главного врача клиники звучал уверенно и четко, в нём не было спешки или сомнения, только убежденность человека, привыкшего опираться на факты и показатели анализов. Однако эта безупречная ровность и вызывала тревогу, поскольку оставляла слишком мало места для надежды. — Мне сообщили, что он практически проснулся только спустя сутки! — В голосе собеседника слышалось плохо скрываемое раздражение, которое с каждым новым словом становилось всё труднее удерживать в рамках вежливости. — Почему мне не сообщили сразу? Почему вы ничего не делаете?  На том конце линии выдержали паузу, не торопясь с ответом, заранее зная, что любые объяснения будут восприняты враждебно. — Господин Чон, постарайтесь понять. Вашему брату сейчас необходим покой. Его кратковременное пробуждение продолжительностью не более тридцати секунд лишь подтверждает, что организм самостоятельно пытается справиться с полученными повреждениями. Наша задача на данном этапе заключается не во вмешательстве, а в максимально бережном сопровождении этого процесса. В подобных разговорах врачи сталкивались с одним и тем же. Родственникам всегда казалось, что для них и для тех, кого они любят, делается недостаточно, тогда как за закрытыми дверями палат пациенту уделялось больше внимания, чем когда-либо прежде. Еще несколько дней назад ведущие специалисты клиники осторожно говорили о месяце ожидания до первых признаков жизнеспособности, и потому нынешнее состояние пациента выглядело почти необъяснимым. — Если что-то изменится, вы немедленно мне сообщите. Связь оборвалась резко, без прощаний или уточнений. Господин Чон швырнул телефон на стол перед собой, потирая переносицу правой рукой, пока левая сжималась в кулак до побеления костяшек. Голова сегодня гудит как никогда раньше, слишком много всего свалилось за такой короткий промежуток времени. — Ну что? Вопрос прозвучал напротив, от человека который пристально слушал весь разговор с врачом в надежде услышать что-то положительное. Однако особенно яркая мимика старшего Чона никогда не скрывала его настоящих эмоций. В детстве компания друзей любила подкалывать его, нарекая актером, который сможет обвести вокруг пальца даже родного брата.  — Ему лучше, но больше он не просыпался. Приезжать, говорят, нет смысла. Эти слова были произнесены без смягчающей интонации, как констатация факта, не допускающего обсуждений. Чон Хосок встал резко и уверенно, готовясь выйти на поле боя и покинул помещение, не оглядываясь, словно дальнейшее пребывание в этом кабинете становилось невыносимым. Поле боя действительно ждёт его двадцатью этажами ниже, где снова собрались журналисты основных телеканалов и фотографы от каждого издания в попытках получить эксклюзивную информацию о произошедшей трагедии и судьбе младшего из Чонов.  Ким Намджун остался один и вновь обвел взглядом офис, который за последние две недели словно превратился в декорацию. Пространство сохраняло следы прежней жизни с пугающей точностью, будто хозяин просто вышел на короткое совещание и должен был вернуться с минуты на минуту. Стол у панорамного окна, откуда открывался вид на Сеул, по-прежнему был завален документами, небрежно разложенными в привычном для него порядке. Свет горел во всех лампах без исключения, потому что полумрак Чон-младший не переносил и считал его врагом ясных мыслей. На каждой горизонтальной поверхности лежали конфеты, оставленные там намеренно, поскольку «сахар поддерживает ясность ума и скорость решений». На небольшом столе для приёма гостей каждые два дня появлялась новая книга, выбранная по какой-то особой системе, суть который никто так и не понял. Теперь же вторую неделю там без изменений лежало что-то от Деннис Лихэйн.  Глубоко вздохнув и все же выключив свет за собой, Намджун вышел, закрывая кабинет.

***

Прошло ещё три дня, однако шум вокруг происходящего не только не ослаб, но, напротив, приобрел навязчивую устойчивость. Толпы журналистов, заполонившие пространство у главного входа, создавали непрекращающийся гул, который мешал сосредоточиться и постепенно проникал даже туда, где прежде царила деловая отстраненность от остального мира. Если начиная с пятнадцатого этажа его удавалось почти не замечать, то сотрудники, работавшие ниже четырнадцатого, оказывались в состоянии постоянного напряжения, испытывая бессилие перед шумом, который невозможно было ни заглушить, ни игнорировать. — Переведем их на удаленный формат, пока ситуация не стабилизируется. В переговорной находились четверо, и сама расстановка за столом ясно говорила о распределении ответственности. Во главе, согласно пункту трудового договора, заключённого со старшим Чоном при его уходе с должности, располагался генеральный директор Ким Намджун. По правую руку от него находились операционный директор Пак Есин и финансовый директор Иль Нон, слева — управляющий директор Мин Барым. Именно сейчас каждый из них подтверждал не формальный статус, а ту степень доверия, которой их наделил собственник, считая своими руками и ногами. — За каждым отделом закрепим куратора, который возьмёт на себя контроль в новом формате. В решении Мин Барыма не было ни поспешности, ни сомнений. Оно было прописано годами раннее в рамках всего бизнес-процесса огромной «машины», которой являлась корпорация. В таких местах решения рождаются не импульсивно — это тщательный анализ, в котором уже были взвешены все риски и выгоды, расходы и возможные потери.  Ким Намджун принял предложение Барыма без возражений, понимая, что именно таким образом удастся хотя бы частично перезапустить работу тех подразделений, которые, пусть и не являлись ключевыми, но по-прежнему оставались важными для устойчивости всей системы. Маркетинг, колл-центр, служба претензий, занимавшие этажи с третьего по четырнадцатый, нуждались в системном управлении особенно сейчас. Переговорная оставалась занята еще несколько часов, потому что огромный механизм не мог позволить себе остановку даже в тот момент, когда его главная шестеренка временно вышла из строя. И всё же было очевидно, что заменить недостающую деталь без искажения всей конструкции невозможно. Компания дышала иначе и это ощущал каждый, вне зависимости от того, имел ли он личные встречи с ее руководителем или знал его лишь по коротким утренним обращениям по внутренней связи.  Чон Чонгук обладал редким качеством запоминать людей по именам и лицам, и потому ожидание его возвращения жило в каждом сотруднике как негласное, почти личное желание увидеть, как он снова войдет через главные двери первого этажа, улыбнётся ресепшену и пожелает всем хорошего рабочего дня, а его голос, усиленный рацией, привычно разойдется по этажам, начиная с третьего и заканчивая тридцать пятым.

***

Черный «Мерседес» мчался по городу, собирая на себя вспышки камер и неизбежные штрафы, которые позднее выльются в надоедливые уведомления от государственного приложения. Сейчас, хотя впрочем как и всегда, это не имело значения. Для Хосока существовало лишь одно направление, и всё остальное теряло смысл. Он должен был оказаться рядом с братом как можно быстрее. Двери палаты распахнулись с таким шумом, что Чонгук инстинктивно прикрыл глаза и чуть заметно сжался, будто звук оказался слишком резким для только что возвращающегося сознания. Едва успел прийти в себя, а мир уже напоминал о себе столь бесцеремонно. Хосок на ватных ногах прошёл мимо главного врача, который до этого обращался к Чонгуку с вопросами и делал пометки в планшете, и остановился напротив кровати, придерживаясь за изножье, дабы не рухнуть там же, на глазах у брата… …который был живой. В сознании. С открытыми глазами. Он даже не лежал, а сидел, облокотившись на подушку. Эти две с половиной недели растянулись до ощущения бесконечности, и в какие-то моменты страх утраты казался слишком реальным, чтобы просто отмахнуться от него как от назойливой идеи, например, той, которая возникала у каждого человека: «проткни себя ножом, посмотри, что будет». Хотелось подойти ближе, коснуться, убедиться окончательно, однако что-то внутри удерживало, напоминая о хрупкости первых часов после пробуждения. Он вычитал это на каком-то очередном сайте, когда искал утешения в историях людей, вышедших из комы через год, три и даже пять лет! Врач, наблюдавший за этой сценой, отметил про себя правильность выбранной дистанции, но продолжал стоять рядом, не вмешиваясь. Говорить, впрочем, никто не запрещал. — Чонгук… Имя застряло на полпути, и Хосок на мгновение потерялся, не зная, какие слова допустимы сейчас. — Как ты? Взгляд Чонгука оставался мутным, будто сознание ещё не успело окончательно собраться воедино. Один час был слишком малым сроком, чтобы разум принял всю реальность, однако память уже возвращалась, мысли выстраивались быстрее, а слова рождались неожиданно ясно. — Где парень? — едва заметная заминка. — Тэхен, с ним все нормально? Этот голос, знакомый до боли, заставил Хосока едва заметно пошатнуться. Двадцать восемь лет слышать его ежедневно и затем почти на 3 недели лишиться этой возможности оказалось испытанием или экзаменом, к которому невозможно подготовиться. Врач, уловив эту нестабильность, мягко взял разговор на себя, позволяя брату собраться с мыслями. — С Тэхеном всё в порядке, господин Чон. Сегодня вам лучше отдохнуть, а завтра, если динамика сохранится, мы сможем вас отвести к нему. Улыбка врача была спокойной и почти радостной, как у человека, привыкшего к осторожному оптимизму, но всё же умеющего ценить подобные моменты. Его взгляд ненадолго задержался на Хосоке, без слов обозначая необходимость покоя для пациента. Палата вновь обрела знакомую тишину, однако теперь она воспринималась иначе. Чонгук больше не улавливал отдельные отголоски реальности, не цеплялся за фрагменты. Он принимал происходящее целиком, позволяя себе чувствовать и осознавать. Он обещал проснуться. Он это сделал.

 ***

— Дай угадаю! Даже сказать ничего не смог. Намджун узнал о пробуждении Чонгука только вечером того же дня, когда Хосок приехал к нему домой. Сообщить об этом по телефону казалось чем-то неправильным, почти оскорбительным, словно такая новость могла обесцениться, потерять вес, если бы прозвучала в коротком звонке. Он был уверен, что лучший друг должен услышать это вживую, увидеть выражение лица, убедиться, что это не ошибка и не жестокая шутка. Хосок лишь закатил глаза, при этом едва заметно приподняв уголки губ, будто сама ситуация вызывала у него одновременно и усталость, и облегчение. — Не смог. Намджун усмехнулся с тем пониманием, которое приходит только с годами наблюдений. Этих двоих он знал слишком хорошо. Их связь была из тех, что не нуждаются в объяснениях, из тех, что существуют как нечто само собой разумеющееся, как свет для дня или кислород для легких. Чоны держались друг за друга естественно, ведь сама жизнь решила, что этим двоим никогда нельзя быть по отдельности. В памяти Намджуна вдруг всплыл один из эпизодов детства, не самый значительный по масштабности, но именно из таких моментов и складывается подлинная близость. Тогда им с Хосоком было не больше двенадцати, а Чонгуку лет девять или десять. Последний упал с роликов, неудачно зацепившись колесом, и разбил колени. Раны были не глубокими, царапины, но слезы текли щедро и искренне, а крики маленького, испуганного мальчика наполняли улицы того теплого летнего дня. Хосок, хотя и старше всего на пару лет, но уже заметно крепче, подхватил его на руки и понёс домой, не разбирая дороги. Он что-то шептал без остановки, снова и снова, словно заклинание, от которого боль должна была отступить. Обещал, что скоро они будут дома, что всё пройдёт, что он сделает всё, лишь бы только не было больно. Намджун тогда бежал рядом, стараясь не отставать, и чувствовал, как в груди появляется странное, щемящее ощущение, похожее на зависть и восхищение одновременно. Он впервые так ясно понял, чего ему самому всегда немного не хватало. Такой любви и заботы.  Дома Хосок действительно сделал всё, как и обещал. Аккуратно промыл ссадины, вытер слёзы, умыл лицо, поцеловал Чонгука в лоб и сказал тем же серьёзным тоном, каким взрослые дают клятвы, что всегда будет рядом и больше не позволит ему плакать. С тех пор прошло много лет, а Намджун всё так же наблюдал эту связь — искреннюю и удивительно цельную, и потому понимал Хосока без лишних слов, принимая каждое его чувство как нечто естественное и неизбежное. — Я не знаю, что бы делал без него, Намджун. В этих словах не было ни капли драматизма, только усталое признание, сказанное вслух впервые за долгое время. — Всё хорошо, Хосок. Всё уже позади. Намджун легко коснулся его плеча и направился на кухню, где в стаканах снова появился виски со льдом, потому что сегодня можно. Этот вечер они проведут, перебирая воспоминания, смеясь над тем, что когда-то казалось важным, и строя осторожные, но уже реальные планы на самое ближайшее будущее, в котором Чонгук снова займёт своё место.

***

Просыпаться в белой палате, слышать ровные, настойчивые звуки аппаратов и ощущать на языке горьковато-металлический привкус лекарств означало постепенно привыкать к тому, к чему, по его убеждению, привыкать не следовало. К «хорошему» человек привыкает удивительно быстро, почти не замечая этого процесса, но с «плохим» всё обстоит иначе. Плохое не становится привычным, оно лишь перестает делать больно. Чонгук открыл глаза около десяти минут назад, но за это время так и не изменил положения. Его взгляд оставался устремлённым в окно, откуда пробивались первые солнечные лучи, такие живые и теплые для этого пространства. В сознании настойчиво пытались возникнуть обрывки того самого дня, однако он сознательно отодвигал их, словно ещё не был готов воспроизвести в себе этот пласт памяти. Не сейчас. Он вернётся к нему позже, когда почувствует в себе достаточно сил. Пока же он позволял себе редкую роскошь притворства, делая вид, будто ничего не произошло, будто всё по-прежнему на своих местах. Они живы. Этого было достаточно, чтобы всё остальное могло подождать. — Проснулись? Главный врач появился в палате в соответствии с установленным расписанием, с какими-то очередными бумагами в руках и тем профессиональным выражением лица, которое не выражало ни тревоги, ни особой радости. Его визит был частью процедуры, как и вопросы, которые следовало задать, и данные, которые необходимо было внести в систему. — Когда меня выпишут? Ожидаемый вопрос прозвучал почти сразу, без предварительных формальностей. Терпение Чонгука к этому месту иссякало быстрее, чем он думал. Он очнулся. Сознание вернулось. Что еще требовалось от него здесь? — Господин Чон, ваше состояние стабилизировалось только вчера. Пока говорить о выписке рано-… — Я хочу выйти отсюда завтра. Он перебил врача, не повернув головы, продолжая смотреть в окно, будто разговор происходил где-то на периферии его внимания. Оставаться здесь дольше не было ни сил, ни желания. Больницы, какими бы современными и безупречно оборудованными они ни были, обладали странным свойством усиливать ощущение беспомощности. Всё в этих стенах будто было создано для того, чтобы напоминать о хрупкости тела, о боли, о конечности, и, в конце концов, о том, что человек здесь не живёт, а пережидает. Хотите, называйте потусторонним миром — ведь души здесь находятся в ожидании своей участи. Четыре белые стены, запах бинтов и антисептиков, бесконечные аппараты не давали того, что, по его внутреннему убеждению, действительно помогало выздоровлению. Медицине так долго удавалось обманывать людей, потому что ее успехи широко демонстрировались, а ошибки всегда где-то погребены. — Нам необходимо как минимум еще два дня, чтобы собрать все анализы и получить результаты. Только после этого мы сможем принять решение о выписке, господин Чон. Чонгук медленно закатил глаза, по-прежнему не удостоив врача взглядом. Однако следующий вопрос требовал большего, чем демонстративного равнодушия, и он всё же повернул голову. — Тогда отведите меня к Тэхену. Он тоже был в коме? Когда он проснулся? Вопросов у Чонгука было слишком много, и с каждой секундой их становилось больше, от этого голова начала ныть. Врач на мгновение замялся, а затем позволил паузе затянуться чуть дольше, чем следовало. — Господин врач? Он намеренно сделал акцент на последнем слове, напоминая не столько о субординации, сколько о профессиональной обязанности. — Я могу отвести вас к нему сейчас, однако напоминаю, что ни ваше, ни его состояние еще нельзя назвать полностью стабильным. Никаких резких движений, сложных разговоров и тем более конфликтов. Теперь уже врач смотрел на него внимательно и строго, не скрывая серьёзности предупреждения, словно напоминая простые, но обязательные правила обращения с пациентами.  Через несколько минут, дождавшись, пока Чонгук переоденется из простого халата в спортивные шорты и футболку, они направились в соседний корпус. По дороге врач говорил о процессе восстановления, о режиме, о том, что потребуется делать в ближайшие месяцы, чтобы организм смог вернуться к прежнему ритму. Чонгук слушал вполуха, фиксируя лишь отдельные фразы. — Палата Тэхена. Врач остановился и указал на дверь, ничем не отличающуюся от остальных. Такой же белый цвет, тот же номер, лишь фамилия на табличке подтверждала, что за этой дверью действительно находится Ким Тэхен. Доктор уже собирался уйти, убирая бумаги и ручку в карман. — А вы не зайдете? Бровь Чонгука слегка приподнялась, словно он ожидал, что врач тоже сочтет необходимым присутствовать. — Я уже заходил к нему до вас. — Врач позволил себе короткую, почти тёплую улыбку, и в его взгляде мелькнула неожиданная мягкость. — Тем более, думаю, вам нужен личный разговор. Чонгук кивнул, без слов принимая это решение и мысленно благодаря за тактичность. — И не забывайте о правилах. Палец врача на мгновение указал на него в преподавательской манере, возвращая прежнюю строгость, после чего он развернулся и исчез за поворотом коридора.  Ручка издала тонкий, неприятный писк, когда Чонгук повернул её, и палата встретила его знакомой стерильной пустотой. Те же белые стены, тот же въедливый запах, от которого хотелось задержать дыхание, словно так можно было отгородиться от всего, что здесь происходило. Аппаратов оказалось меньше, чем в его собственной палате, и это сразу бросалось в глаза. Краем глаза, справа от входа он заметил кресло, на котором уже громоздились пакеты и сумки, небрежно сложенные, как в комнате человека, который тоже не собирался здесь задерживаться. Тэхен, сидевший на кровати спиной к двери, резко обернулся. На нём непривычная для такого места одежда: белая рубашка с нарисованными голубыми лошадками и тёмные брюки, — слишком нарядно для больничных стен. Волосы аккуратно уложены, без следов поспешности. Очнулся из комы он явно не сегодня, поэтому и успел привести себя в порядок.  — Вы! — Тэхен вскинул руки и, обойдя кровать, стремительно приблизился к Чонгуку. — Хорошо, что очнулись! Мерзавец! Голос у него был резкий, колючий, почти нарочито раздражающий, будто он сознательно выбирал именно такую интонацию. Очевидно, о правилах общения с пациентами ему никто не напоминал или же он решил их проигнорировать. — Чего молчите сейчас? Вы меня чуть не убили! — перешел на несколько нот выше Тэхен.  — Парень, будь добр, замолчи. Как ты себя ведешь? — Чонгук никаких формальностей соблюдать не собирался. Он машинально прижал ладонь к голове, которая с появлением в этой палате начала ныть сильнее, словно сама палата и человек в ней действовали в команде — непозволительно раздражающе. Он опустился в кресло рядом с сумками и поднял взгляд на Тэхена, который последовал за ним остановился напротив, скрестив руки на груди и явно не собираясь сбавлять обороты. Чонгук поспешил его перебить.  — Мне сейчас нужно было просто убедиться, что я тебя не убил и что с тобой всё в порядке. — В порядке?! Тэхен повысил голос еще на несколько нот и шагнул ближе. Чонгук откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, словно защищаясь от этого словесного давления.  — Я из жизни выпал на две недели! У меня зачеты были! А я тут! Всё пропустил. Все! А вот тут у меня, между прочим… — он покрутил пальцем у рёбер, и Чонгук открыл один глаз, чтобы понять, о чём идёт речь. — Гематомы! Я еле двигаться мог, когда проснулся. Вы неадекватный!  Я вам говорил! Говорил! На это Чонгук лишь коротко хмыкнул. — Смешно?! Я вас по судам затаскаю. Вы мне жизнь испортили! Я говорил, что сам поеду! Мне ваша помощь вообще была не нуж-... Его тираду прервал звук открывающейся двери. В палату вошёл Намджун, которой еще вчера решил, что заедет перед работой навестить своего друга. Он быстро скользнул взглядом по пространству, будто оценивая обстановку в целом, и почти сразу перевёл его на Чонгука, который теперь смотрел уже вполне осмысленно. — Чонгук, мне врачи сказали, что тебя сюда привели. Ты что здесь делаешь? Тэхен, стоявший посередине, тоже задался этим вопросом, выразив его молчаливым кивком, словно соглашаясь с самим фактом недоумения. — Не видишь? Пришел навестить парня, а на меня орут, обзывают и обвиняют.  Чонгук коротко кивнул в сторону стоящего напротив, и тот в ответ, не прекращая возмущаться, пнул ногой свисающую с кресла ногу Чонгука. Намджун медленно перевёл взгляд на Тэхена, затем снова на Чонгука. Теперь он понял Хосока, когда тот впервые услышал голос младшего брата. Действительно, будто и не было этих двух недель тишины, ожидания и страха. Всё на своих местах. Тот же тон, те же подколы, та же невыносимая «живость». — Не трогай его сейчас. Ему нужен отдых, — Намджун подхватил Чонгука под руку, помогая подняться с кресла, и почти сразу направил его к выходу. — Обсудите всё позже. Я приехал сюда ради тебя, разве ты не соскучился? — Слышал? Мне нужен отдых, а ты тут разорался, — Чонгук бросил эту фразу уже на пути к выходу. В ответ Тэхен лишь вскинул средний палец вслед уже закрывающейся двери.