Куда летит дракон?

Я хотел бы быть героем в первую очередь

Хотя бы фильма, хотя бы романа

Но не в этой жизни, не в этой жизни

— Главный герой, Сова.

Духота и жар июльского лета. Трель птиц, детский визг с площадки и лай собак за окном привносили в день обыденность. Каждый раз просыпаясь в послеобеденное время, я обычно лежу на диване, пока мать суетится на кухне, а отец в гараже возится над старой Волгой и моим сломанным велосипедом. Приход Анфисы — старой, доброй кошки — и Дуси — котёнка, которого я забрал из подворотни, — которые ложатся на мой живот и грудь, означает начало дня. Кошки тянуться и царапаются, заставляют начать с ними играть. Даже старая Анфиса довольно энергична в отличие от семнадцатилетнего меня, для которого даже подъём с кровати без темноты в глаза не обходится. — Тоша! Иди в душ и кушать! Голос матери доносится глухо из-за включённой воды, очевидно моет посуду после обеда. Родители, в отличие от меня, встают рано. Смачно зевнув, я поднялся с дивана и слыша недовольные возгласы кошек, поплёлся в ванну. По пути я чуть не упал из-за проклятого порога, о который споткнулся уже сотый раз. Приняв прохладный душ, я накинул на мокрую голову полотенце и вышел из комнаты. На кухню за мной попятам последовали два пушистых хвоста. — Что сегодня будет на завтрак? — я сел за стол, после чего протянул руку вниз, нащупав горячий телефон. Отключив от зарядки, я тихо вздохнул. — «и почему именно в таком неудобном месте есть единственная свободная розетка?» — Вообще-то обед, но так как ты встаёшь поздно, ешь кашу. — Елизавета Петровна, женщина сорока пяти лет, выглядела очень по домашнему и уютно. У неё были вьющиеся окрашенные в рыжий волосы, мягкие черты лица и выразительные ореховые глаза. Ростом я её уже обогнал на десять сантиметров, хотя метр шестьдесят девять для парня тоже мало. И так, был почти самый низкий во дворе. — Ну мам, давай только не овсянку. — На стол передо мной со стуком опустили кружку с зелёным чаем и тарелку с...шоколадным хлопьями? Радостно улыбнувшись, я принялся за приятный завтрак. — Спасибо! Мама улыбнулась мне и отвернулась к плите, где что-то тихо шипело на огне. Я же уставился в телевизор — он работал фоном, но сегодняшние новости почему-то цепляли. Мир лихорадило: в Африке выпал снег, ледники таяли с пугающей скоростью, где-то горели леса, где-то топило города. А на экране уже мелькнула знакомая карта России, и диктор с усталой интонацией пообещал аномальную жару. Я подумал: хорошо, что на кухне есть холодильник, а у меня — мороженое в магазине за углом. — …Ожидается аномальная жара в Челябинской области, — вещал диктор из телевизора. — Просим сократить пребывание на солнце. Далее… — Тош, сходишь в магазин? Я согласно кивнул — всё равно хотел прогуляться. Входная дверь хлопнула, и в коридоре раздались тяжёлые, уверенные шаги. На кухне появился отец — высокий, плотный, с густой сединой на висках. Через бровь и висок тянулся грубый шрам — память об Афгане, который перекроил его жизнь. Он хотел после армии пойти программистом, но после того ада ушёл с головой в небо: подался в лётчики по контракту. И с тех пор никогда больше не говорил об этом. — Доброе утро, сынок, — произнёс он с оскалом, похожим на усмешку, и тут же наступил Дусе на хвост. Кошка взвизгнула, отец охнул и тут же получил мокрым полотенцем по затылку от матери. — Да ладно тебе! — возмутился он, потирая голову. — Эти кошаки сами под ногами вертятся. — У неё, между прочим, хвост сломан, — с тихим смехом сказал я. — Аккуратнее. Отец коротко кивнул, признавая свою вину, и плюхнулся на стул рядом. На колени к нему тут же запрыгнула Анфиса — старая кошка всегда выбирала его, будто чувствовала родственную душу. — Я твой велик починил, — бросил он между делом, поглаживая белую шерсть. — Я бы и сам починил, — пожал я плечами. — Там цепь просто слетела. — Но мы оба знали правду: я не любил пачкать руки в пыли и мазуте. — Кстати, как там Волга? — Ещё месяц — и поедет, красавица, — отец довольно ухмыльнулся. — Заодно и тебя научу водить. Пора бы, а то уроки вождения в школе пропадут даром. Ты хоть ПДД выучил? Я поджал губы. Пристальный взгляд отца мне не понравился. — Ну как… Выучил, — протянул я осторожно. — Но эти знаки и правила слишком заковыристые. Не сразу запомнишь. Да и до моего дня рождения ещё полгода. Успею. — Ну смотри, — ответил отец с лёгкой усмешкой, и в его голосе не было угрозы — только теплота, приправленная многолетней привычкой командовать. На этом разговор и закончился. Я вернулся в гостиную, рухнул на диван и потянулся за книгой, которую оставил на стеллаже с утра. «Гарри Поттер и Кубок огня» — моя самая любимая часть из всей серии. Ну, если не считать самую первую. Ту, с которой всё началось. Раньше я не любил читать. Запоем смотрел фильмы — так и наткнулся на удивительную историю о «мальчике-который-выжил». Экранизация покорила моё детское сердце, и я, как миллионы других детей по всему миру, к одиннадцати годам замирал при каждом стуке в окно — вдруг это сова с письмом из Хогвартса? Но фильмы — это одно. А когда я впервые прочитал книги… Я забыл про то, что на экранах ещё не вышли последние части. Книги, которые задавали на лето в средней школе, стали для меня настоящим побегом. Жаль было расставаться с ними, когда начиналась учёба. А сейчас я уже сдал экзамены в колледж. Лежу на диване в родительской уютной квартирке в центре посёлка. И могу со спокойной душой просто читать. Иногда я завидовал героям на обычных бумажных страницах. Жизнь четырнадцатилетних волшебников была куда интереснее моих прожитых семнадцати лет. Хотя некоторые из друзей поспорили бы: беготня по рынку от охранников — тоже то ещё приключение. Просто в одном случае тебя хотят поймать и наказать, а в другом — убить сразу, если ты оказался рядом с шрамоголовым дружком. — Эх, — я перевернулся на живот, подпёр книгу локтями, положив её на подлокотник, и на минуту оторвался от выдуманного мира. В окне напротив слепило чистое голубое небо. Ветви зелёных деревьев тянулись кверху, переплетаясь в живую кружевную вязь. Сюжет в голове путался — я читал знакомый текст слишком быстро, проглатывая строчки. Но тяжёлое, тёплое тело Дуси на пояснице каждый раз возвращало меня обратно. К кошке, к лету, к этому дивану. К реальности. Через полчаса, я решил сходить в магазин по просьбе матери, за мной увязалась Анфиса на улицу. Даже кепка и легкая, светлая одежда не помогала от палящего солнца. Засунув в уши пару черных проводных наушников и включив плейлист, я шел по оживленной улице: мимо пробегали дети с водяными пистолетами, на лавочках в тени сидели их матери и бабушки, собаки с лаем играли друг с другом, Анфиса шла следом по бордюру виляя красивым белым хвостом из стороны в сторону, — атмосферное лето, не иначе. Со спины на меня налетел мой друг Вася — мой одногодка, вместе занимались вольной борьбой и учились в одной школе, — с которым я не виделся с начала лета. Вынув правый наушник, я с улыбкой посмотрел на друга, он перекинул руку через мою шею, обнимая за плечо. Анфиса оставила нас возле детской площадки, разворачиваясь домой. — Как там Екат? — спросил не без интереса я. Вася улыбнулся и начал описывать, как к нему в метро пристали какие придурки. Местная гопота очевидно. А он разбил им носы и читал правила морали, этикета около часа. С такой неоднозначной темой для разговора, мы дошли до конца улицы где и находился небольшой магазин. Помещение спасало от жары своей прохладой. Я подошёл к кассе, где стояла знакомая продавщица. — Дайте, пожалуйста, сигареты, молоко и.. — я посмотрел на Васю и кивнул в сторону фростора, где было мороженое. Вася подошёл к нему и вытащил лишь одно, я сразу смекнул, что он вероятно не будет. Мы вышли из магазина, тепло попрощавшись со старой продавщицей, и уселись в тень на лавочку под раскидистой липой. Я открыл фруктовый ледок, сунул в рот первую порцию ледяной сладости и кинул мокрую, противно липнущую к пальцам этикетку в урну. — Ты поступил туда, куда хотел? На кинолога? — я вздохнул на вопрос друга, облизывая палочку. Когда-то и сам горел этой идеей, но в итоге… О боже, ледок с ананасом — какая же вкуснотень! — Или опять отец со своим желанием засунуть тебя в военную структуру? — Нет, я сам захотел, — ответил я. — Да и академия, по отзывам, очень хорошая… Я поднял глаза и встретился с его взглядом. Вася смотрел на мой ледок с такой тоской, будто от этого зависела его жизнь. Я усмехнулся и протянул ему руку с мороженым: — Хочешь? — Ага, — выдохнул он, но потянулся вовсе не к ледку, который при сорокаградусной жаре стремительно превращался в сладкую лужицу, а к моему лицу. Я застыл на долю секунды — а потом среагировал быстрее. Резко сунул ледок ему прямо в рот. — Не гействуй мне тут, — буркнул я, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Ты не Олеся, чтобы лезть целоваться. Отвернулся, делая вид, что очень заинтересован содержимым пакета из магазина. Сердце почему-то колотилось чаще обычного — хотя чего там, просто друг дурачится. Я украдкой почесал затылок, надеясь, что Вася не заметил, как я покраснел. Ох уж эта Леська. Деваха ещё та — с пятого класса за мной бегает. Мы пробовали встречаться, но она слишком приставучая, раздражало жутко. Хотя девчонка хорошая, в компании своя. — Раз уж о ней заговорили, — я наконец поднял взгляд на Васю, который с невозмутимым видом дожевывал ледок, будто ничего не случилось. — Она ведь хотела в мед поступать? Васька вытащил изо рта ледок и задумался. Олеся-репейник — девушка хорошая, весёлая и милая, в нашей компании третий человек. Юмор у неё хорош, хоть и простоват. Она грезила с самого детства помогать людям, поэтому хотела быть то пожарным, то врачом, то психологом или учителем. В последнее время безвылазно сидела дома — уж не знаю, из-за чего. — Так она залетела. Ага, залетела, понятно… Стоп, что⁈ Последнее я, кажется, произнёс вслух. — Помнишь в нашем классе того новенького? — спросил Вася, и я заметил, как он внимательно на меня смотрит. Взгляд у него стал какой-то… изучающим. Будто он проверял, как я отреагирую. — Этого, как его там… — Максим. Казанова ещё тот. — Вася не сводил с меня глаз. Даже ледок в руке подтаял и начал капать на штаны, но он, кажется, этого не замечал. — Так вот, он нашу бедную Леську в нашем отъезде охомутал и заделал ей ребёнка. Вот она и бросила затею в мед идти. А сейчас на учителя истории, походу. Я молчал, переваривая новость. Вася же продолжал буравить меня взглядом, будто ждал какой-то особенной реакции. Словно ему было важно не просто рассказать, а понять, что я почувствую. — Может, Макса этого… — начал я осторожно. — В подъезде подождём и набьём морду за Лесю? Вася отрицательно качнул головой, но взгляд не ослабил. В нём читалась какая-то тяжёлая, взрослая серьёзность, которая совсем не вязалась с нашим обычным дурачеством. Я тяжело вздохнул, отводя глаза первым. — Может, хоть ей на аборт кинем деньги? — Она ребёнка сохранит, — голос Васи был тихим, но твёрдым. Он по-прежнему смотрел на меня в упор, словно пытался прочитать что-то на моём лице. — Не знаю, зачем он ей. — Я тоже… тоже не знаю. Повисла пауза. Я прикусил нижнюю губу, чувствуя, как Вася всё смотрит и смотрит. А потом он вдруг взял меня за руку. Я замер. Его ладонь была тёплой и чуть влажной от растаявшего мороженного. Он сжал мои пальцы — не сильно, но ощутимо. Я поднял глаза и увидел, что Вася смотрит куда-то мимо меня, в сторону, а губы его приоткрыты, будто он хочет что-то сказать. — Вась? — позвал я тихо. Он моргнул, посмотрел на меня — и в его глазах мелькнуло что-то странное. Растерянность? Страх? Сожаление? Я не понял. Он открыл рот, но вместо слов выпустил только короткий выдох. — Ничего, — наконец сказал он хрипло и резко отдёрнул руку, словно обжёгся. — Всё нормально. — Точно? — Точно. Он отвернулся и уставился на свой растаявший ледок, вытер липкие пальцы о штанину. Я всё ещё чувствовал тепло его ладони на своей коже. Странно. Мы сто раз толкались, обнимались, хлопали друг друга по плечу. Но чтобы взять за руку… вот так, серьёзно… такого не было никогда. — Пошли ко мне? — предложил я, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. Голос прозвучал сипло, и я прокашлялся. — Чай попьём. Там мама пирог с картошкой вчера приготовила. — Извини, сегодня не получится, — ответил Вася, не глядя на меня. — Надо всё-таки к Леське зайти, а потом вещи собирать. — Ну ладно. Я пожал плечами, поднялся с лавочки и отряхнул штаны от налипшей пыли. Вася остался сидеть, глядя куда-то в сторону. — Лады, бывай, — сказал я, развернулся и пошёл прочь, засунув руки в карманы. Сделал несколько шагов — и что-то заставило меня обернуться. Вася всё ещё сидел на лавочке, сгорбившись, и смотрел мне вслед. В его позе было что-то… неправильное. Словно он провожал не в магазин за углом, а на войну. Или на похороны. Я махнул ему на прощание. Он поднял руку, но не помахал в ответ — просто застыл с полусогнутым локтем, будто забыл, зачем поднимал её. А потом опустил, так и не донеся до лица. Странный он сегодня. Странный и какой-то потерянный. Я отвернулся и зашагал быстрее, чувствуя спиной его взгляд — тяжёлый, неотступный, полный того, что нельзя выразить словами. А Вася сидел на лавочке и смотрел, как друг уходит. Солнце светило в глаза, но он не щурился. В горле застрял ком, который никак не удавалось проглотить. Руки мелко дрожали — то ли от жары, то ли от чего-то другого, чему он боялся дать имя. Он смотрел на удаляющуюся спину Антона. На то, как тот идёт своей лёгкой, чуть раскачивающейся походкой. Как на ходу поправляет кепку. Как его окликает соседка с первого этажа, и он останавливается на секунду, вежливо улыбается и идёт дальше. Обычный день. Обычный Антон. Обычное «бывай». Только Вася знал — или чувствовал, — что это не обычное прощание. Внутри всё сжалось, будто кто-то сдавил рёбра железным обручем. В ушах зашумело. Хотелось вскочить, догнать, схватить за плечо, развернуть и сказать… что? Не уходи? Будь осторожен? Я тебя больше не увижу? Он не знал. Он просто чувствовал — всем нутром, каждой клеткой, — что Антон уходит туда, откуда не возвращаются. Вася зажмурился. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. А когда открыл глаза — Антон уже свернул за угол. Исчез. И стало пусто. Так пусто, будто из мира выдернули что-то важное. То, без чего он не должен был оставаться. — Дурак, — прошептал Вася в никуда. — Надо было сказать… Но что сказать — он и сам не знал. Он поднялся с лавочки. Ноги были ватными. Он сделал шаг, другой — в противоположную сторону. Не туда, куда ушёл Антон. Потому что смотреть на пустую улицу, по которой только что шёл друг, было невыносимо. Он шёл и повторял про себя как заклинание: — Всё будет нормально. Всё будет нормально. Всё будет… Но сердце знало правду. И оно болело.

***

Распрощавшись с Васькой, я вернулся домой. В маленькой квартирке было слишком душно — первым делом я распахнул окно на проветривание. Небо висело чистое, без единого облачного пятнышка, и солнце обжигало своими лучами. Оно будто поставило себе цель испепелить всё человечество — и, кажется, весьма преуспевало в этом деле. Я успел сгореть раза три, несмотря на толстый слой солнцезащитного крема. Но если суждено сгореть — это случится. Разобрав пакет с продуктами, я прошёл в родительскую спальню, которая когда-то была моей комнатой. Я сам предложил этот обмен в десять лет — мотивом было уменьшение зоны уборки. Хитрая детская логика. И вот сейчас, лёжа на мягкой кровати, я предался философскому вопросу. Чего я вообще хочу? Поступить в военную академию? Стать таким же, как отец? Жениться на красивой девушке и завести детей, чтобы родителям не было скучно? Или наоборот — наплевать на всё и вся? Сдать проходной экзамен и пойти туда, куда душа лежит? Ведь ещё не поздно подать документы. Сделать смелый шаг. Но меня всегда останавливали родители. Не напрямую — нет. Они всегда спрашивали: «Чего ты хочешь?» Но сами себе этот вопрос никогда не задавали. А я слышал другое. Я знал, что отец хотел сына, которым можно похвастаться перед друзьями. Чтобы сказать с лёгкой небрежностью в голосе: «А знаете, какой у меня сын!» Однажды я подслушал его разговор — он признался, что хочет мной гордиться. А мама… мама есть мама. Тут и так понятно. Она просто хочет мне самой лучшей, спокойной жизни. Чтобы не болел, чтобы ел нормально, чтобы не связался с плохой компанией. Простое, тёплое, почти невесомое желание. От которого так трудно отказаться. А я лежал и смотрел в потолок, слушая, как за окном шумят листья и где-то далеко лает собака. И не знал, что ответить ни себе, ни им, ни этому голубому, пустому небу, которое ничего не спрашивало, а только жгло. Перевернувшись, я взял телефон и открыл соцсети. Новостная лента, как всегда, не радовала, а комментарии под новостями ужасали своей кровожадностью и тягой к насилию. И правда говорят: люди, как мухи, слетаются на всякую жуть. Вдруг телефон завибрировал, на экране высветился неизвестный номер. — Алло? — решил попытать счастья, вдруг это скрасит одиночество в компании милых коллекторов. В ответ — только белый шум. Он резал уши, и, не дождавшись ответа, я сбросил звонок. Непонятно вообще, кто звонил. Я отложил телефон, но он снова завибрировал — короткое уведомление. Вася прислал фотографию из нашей прошлогодней поездки на речку. На снимке мы сидели втроём: я, он и Олеся. Она смеялась, запрокинув голову, а я корчил рожу в объектив. Такое беззаботное, тёплое лето. А сейчас… Вспомнив про Олесю, я сел на кровати. Она была хорошей девушкой. Всегда меня поддерживала, всегда была рядом. На уроках то бумажку подкинет с нужной формулой, то от учителя отвлечёт, пока я в облаках витаю. Да что там — пару раз даже за меня контрольные писала, рискуя своим же баллом. Настоящий друг, как ни крути. И вот сейчас, когда ей нужна поддержка, я лежу тут, как тюлень, и думаю о смысле жизни. Стало очень стыдно. Решение пришло моментально. Спрыгнув с кровати, я помчался в гараж, игнорируя удивлённые взгляды родителей. Отец как раз возился с Волгой, погружённый в мир моторов и запаха мазута. — Куда это ты так спешишь? — крикнул он мне вслед, но я лишь махнул рукой, не останавливаясь. В гараже меня ждал мой верный конь — старенький, но крепкий велосипед, который отец только что починил. Выкатив его на улицу, я запрыгнул в седло и, несмотря на жару, помчался к дому Олеси. Ехать было тяжело. Горячий ветер обжигал лицо, солнце палило нещадно. Но я крутил педали, думая о ней. О том, как она сейчас, что чувствует. Наверное, ей страшно и одиноко. А я должен быть рядом. Хотя бы просто выслушать. Дом Олеси стоял на окраине посёлка — старое двухэтажное здание. Подъехав, я прислонил велосипед к стене и поднялся на второй этаж. Сердце почему-то бешено колотилось. Дверь открыла сама Олеся. Она выглядела уставшей, с тёмными кругами под глазами. Но когда увидела меня, на её лице появилась слабая улыбка. — Антон? Ты чего здесь? — её некогда мягкий, нежный голос звучал хрипло. — Приехал проведать, — ответил я, смущённо переминаясь с ноги на ногу. — Можно зайти? Олеся вздохнула и посторонилась, пропуская меня в квартиру. — Проходи, — сказала она тихо. Квартира была маленькой и уютной, с обилием цветов на подоконниках. Герань, фиалки, какие-то вьющиеся растения — они создавали свой собственный микроклимат, влажный и зелёный, будто внутри не квартира, а оранжерея. Сквозь тонкие занавески пробивался приглушённый солнечный свет, рисуя на полу размытые золотистые пятна. В воздухе висела грусть — та самая, которую не выветрить даже самым свежим сквозняком. Мы прошли в комнату и сели на старенький диван. Пружины жалобно скрипнули под нашим весом, а ткань оказалась тёплой от долгого дня. — Знаю, что ты хотела поступать в мед, а теперь.. — начал я, чувствуя, как ком подступает к горлу. Голос прозвучал глухо, не так, как я планировал. Олеся опустила голову. Свет упал на её макушку, высветив рыжие искорки в волосах. Я увидел, как по щекам покатились слёзы — медленно, одна за другой, будто нехотя. — Я мечтала об этом всю жизнь, — прошептала она. Она не договорила. И не нужно было. — Это из-за Максима? — спросил я тихо. — Вася сказал… ну, ты поняла. Олеся вздрогнула. Её плечи напряглись под моей рукой, и она вдруг стала совсем маленькой — неудобно свернувшейся, будто пыталась спрятаться сама от себя. — Он ушёл, — выдохнула она. — Как узнал, сразу испарился. Сказал, что это не его проблемы. Что я сама виновата, не уследила. — Что⁈ — я почувствовал, как внутри закипает злость. — Он так сказал? Олеся кивнула, не поднимая головы. — Сказал, что я слишком много хочу. Что он не готов к такой ответственности. И что… — её голос дрогнул, — что если я оставлю, он поможет деньгами. Но только на аборт. — Козёл, — выдохнул я сквозь зубы. — Просто козёл. — Не надо, Тош, — Олеся положила ладонь на мою руку. — Я уже всё выплакала. Он не стоит того, чтобы из-за него злиться. — Он ребёнка бросил! — не сдержался я. — Тебя бросил! — И поэтому я его и не держу, — тихо ответила она. — Если человек уходит в такой момент… Значит, он никогда и не был рядом по-настоящему. Я хотел возразить, сказать что-то резкое, но посмотрел на её лицо — спокойное, уставшее, но какое-то… ясное, что ли — и промолчал. — Ты справишься, — сказал я вместо этого. — Ты сильная. — Придётся, — она горько усмехнулась. — Теперь не только за себя отвечать. Она положила руку на живот — бережно, почти машинально, будто прислушивалась к чему-то, что слышала только она. Я обнял её за плечи. Она была такой хрупкой, почти невесомой, хотя раньше я не замечал в ней этой хрупкости. От её волос пахло цветочными духами — теми самыми, которые она купила ещё в девятом классе, — и ещё чем-то горьковатым, аптечным. Лекарства, что ли. Или просто запах болезни и усталости. — Всё будет хорошо, — сказал я, хотя сам не знал, как это может быть хорошо. Слова прозвучали фальшиво даже для меня. — Мы что-нибудь придумаем. А Максима… не вспоминай даже. Не заслужил. — Спасибо, Тош, — прошептала она, уткнувшись мне в плечо. — Что ты пришёл. И тут я понял, что значит быть героем. Не сражаться с драконами и спасать мир, а просто быть рядом с другом в трудную минуту. Просто выслушать, поддержать, сказать доброе слово. И, возможно, это и есть настоящая жизнь, а не то, что я читал в книгах. Разговор с Олесей затянулся на несколько часов. Солнце за окном медленно ползло по небу, и золотистые пятна на полу перемещались от дивана к шкафу, а потом и вовсе погасли. В комнате стало прохладнее, и Олеся накинула на плечи плед. Мы говорили о прошлом, о школе, о том, как всё могло бы быть, если бы Максим оказался другим человеком. Она рассказывала о своих страхах, о том, как боится будущего. О том, что родители ещё не знают — она не решается сказать. Я слушал внимательно, стараясь не перебивать. Мы вспоминали смешные истории из школы, шутили, и иногда её смех — тот самый, звонкий, настоящий — прорывался сквозь грусть, как солнце сквозь тучи. И, кажется, ей стало немного легче. Перед тем как уйти, я пообещал навещать её и помогать во всём, чем смогу. Она обняла меня на прощание — крепко, по-настоящему, будто пыталась удержать. Я почувствовал, как груз вины, который давил на меня весь день, немного уменьшился. Не исчез — но хотя бы перестал душить. На пороге я обернулся. Олеся стояла в дверях комнаты, закутанная в плед, и улыбалась. Устало, печально, но тепло. — Ты главное не переживай, — сказал я. — Мы с Васей рядом. И Максим этот… если увижу — не отвечаю за себя. — Не надо, Тош, — она покачала головой. — Не надо из-за него в проблемы лезть. Я кивнул, хотя про себя уже решил, что если этот гад попадётся мне на глаза — разговор будет серьёзным. Я вышел на лестничную клетку, и дверь за мной тихо щёлкнула. Выйдя из дома Олеси, я запрыгнул на велосипед и помчался обратно домой. Солнце уже садилось, окрашивая небо в багровые и лиловые тона — такие густые, будто кто-то разлил чернила по небосводу. В голове крутилась мысль: может быть, я и не герой романа, но я могу быть героем для своих друзей. И этого уже немало. Подъезжая к дому, я снова почувствовал вибрацию в кармане. Неизвестный номер. На этот раз я тоже решил ответить. — Алло? В ответ — только шипение и треск. Но на этот раз, в этом хаосе звуков, мне показалось, что я слышу шёпот. Тихий, едва различимый, будто кто-то говорил из глубокого колодца. Одно слово, ледяное и тяжёлое: — Умри… По спине пробежали мурашки. Сердце пропустило удар. Я раздражённо поморщился, пытаясь прогнать наваждение, но голос всё звучал в голове, будто застрял там. «Умри» — это слово впилось под кожу, как заноза. Я попытался сбросить вызов, и, к счастью, телефон на этот раз послушно отключился. Но в ушах всё ещё стояло это «Умри». Оно пульсировало в такт сердцу, отдавалось в висках. — «Тоже мне, страшилки», — подумал я, но неприятный холодок остался где-то под ложечкой. Он не уходил. Он рос. Я тронулся дальше и вскоре увидел на скамейке у подъезда трёх старушек. Они сидели вплотную друг к другу, плечом к плечу, будто составляли одно целое. У каждой в руках был моток алой пряжи — такой яркой, что казалось, нити светились в сумерках собственным кровавым светом. Одна вязала, быстро перебирая спицами, другая отмеряла длину, а третья вдруг достала огромные старинные ножницы. Ржавые, с вычурной ручкой, они зловеще блеснули в последних лучах заката. И она, не моргнув глазом, перерезала толстую красную нить. Красную. Как кровь. Я замедлил ход. По спине пробежал такой холод, будто кто-то провёл лезвием вдоль позвоночника. Почему-то этот жест — этот простой, бытовой жест — показался мне не просто пугающим, а роковым. Старушки переглянулись и, как мне показалось, посмотрели прямо на меня. В их глазах не было ничего — ни злобы, ни доброты, ни даже любопытства. Пустота. Такая, от которой хотелось закричать. Одна из них — та, что с ножницами — улыбнулась. Беззубым, чёрным ртом. И кивнула. Будто знала что-то. Будто ждала. Я быстро отвёл взгляд и нажал на педали что было сил. Впервые за долгие месяцы мне стало не по себе в родном посёлке. Сердце колотилось где-то в горле. Пока я ехал по пустынным улицам, мысли метались в голове, как загнанные звери. Закат всё ниже опускался за крыши домов, и тени становились длиннее, гуще, будто кто-то разливал черноту прямо в воздух. Я ловил себя на ощущении, что вдруг оказался не в своей тарелке. Что-то менялось вокруг — или во мне самом, — и я не понимал: то ли это просто странный вечер, то ли начало чего-то большего. И страшного. — Антон! Я чуть не слетел с велосипеда. Кто-то крикнул моё имя — резко, громко, будто из пустоты. Я обернулся. На тротуаре, прислонившись к фонарному столбу, стоял Максим. И в тот же миг я понял: что-то не так. Он выглядел… неправильно. Словно не спал несколько недель. Кожа — серая, бледная, с синеватым отливом, будто у покойника. Губы сухие, потрескавшиеся, сжатые в тонкую, почти невидимую линию. А глаза… У меня кровь застыла в жилах. Его глаза светились. Буквально. Каким-то неестественным, ледяным, белесым светом, будто внутри них горели свечи, которые никак не могли погаснуть. Этот свет не принадлежал человеку. — Антон, — позвал он снова. Голос звучал глухо, будто из-под земли. — Ты ведь знаешь, что не случайно оказался здесь. Я хотел сказать что-то, но язык прилип к нёбу. Руки, сжимавшие руль, задрожали. Максим сделал шаг ко мне. Его движения были странными — дергаными, неловкими, будто он учился ходить заново. Или будто кто-то другой управлял его телом. — Ты думаешь, всё ещё впереди, — продолжал он, и в его голосе не было угрозы — только странная, леденящая уверенность. — Но твоя душа… она особенная. Ты не такой, как все остальные. Даже сама смерть готова поступиться ради тебя. — Что? — выдавил я наконец. Голос прозвучал тонко, почти по-детски. — Что ты несёшь? Максим подошёл ещё ближе. Я заметил, как его рука дрожит — мелкой, судорожной дрожью, будто он с трудом сдерживал себя. Пальцы были длинные, тонкие, почти прозрачные — сквозь кожу, казалось, можно было разглядеть кости. Он протянул руку ко мне, и в этот момент меня захлестнуло такое волной ледяного ужаса, что я едва не закричал. Это было не просто чувство опасности. Это был животный, первобытный страх. Такой, какой чувствует мышь, когда над ней нависает тень ястреба. Такой, от которого немеют ноги и отказывает разум. — Не трогай меня! — заорал я, отскочив назад так резко, что велосипед грохнулся на асфальт. Максим остановился. Его губы дрогнули — не в улыбке даже, а в каком-то подобии понимания. Или сожаления. — Ты всё ещё не понял сути этого мира, — сказал он тихо, почти ласково. — Думаешь, что можно просто жить, как раньше… но это иллюзия. Самая опасная иллюзия. — Какой мир? О чём ты? — Голос дрожал, срывался. Я чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как в ушах шумит кровь. — Прекрати! Ты меня пугаешь! — Если будешь сопротивляться, — продолжал он, будто не слышал меня, — переход будет очень болезненным. — Какой переход?! — Я почти кричал. Слёзы страха подступали к глазам, но я сдерживался из последних сил. Максим посмотрел на меня с жалостью — той особенной, тяжёлой жалостью, с которой смотрят на обречённых. Словно на ребёнка, который не понимает, что его ждёт, и от этого становится только страшнее. — Ты сам всё поймёшь. Скоро. — Он сделал шаг назад, в тень. — Просто помни: иногда нужно отпустить страх… чтобы войти в новый мир. — Какой новый мир? — прошептал я. Максим шагнул ко мне. И вдруг его лицо исказилось. Глаза расширились — не человечески широко. Изо рта вырвался хрип — не то стон, не то смех. Он схватился за голову, пальцы впились в виски, будто пытались что-то оттуда вырвать. — Не надо… — простонал он. — Не надо, пожалуйста… — Макс? — Я сделал шаг назад. — Что с тобой? Он упал на колени. Резко, неловко, будто кто-то выбил из-под него опору. Его тело забилось в судорогах — неестественных, ломаных, дёрганых, будто кто-то невидимый дёргал за ниточки, пришитые к каждой мышце, к каждому суставу. Пальцы скрючились, превратившись в птичьи лапы, ноги вывернулись под неестественным углом. Из горла вырвался хрип — низкий, гортанный, будто оттуда пыталось выбраться что-то живое и чужое. Голова Максима запрокинулась назад — слишком далеко, дальше, чем это возможно для живого человека. Я услышал хруст позвонков. Сухой, отвратительный хруст, от которого у меня свело живот. Рот открылся в беззвучном крике — челюсть отвисла, будто сломанная, и в этом зияющем провале я успел заметить чёрный, сморщенный язык. А потом из его глаз, из носа, из ушей — отовсюду — потекла кровь. Чёрная. Густая, как смола, она выползала медленно, неохотно, будто боялась коснуться воздуха. Она стекала по лицу тяжёлыми, жирными каплями, капала на асфальт, и там, где она падала, начиналось шипение. Будто кислота. Будто сама земля отторгала эту кровь. На асфальте оставались маленькие, дымящиеся воронки. — Помоги… — прошептал он. Я едва расслышал — голос был чужой, не его, будто говорил кто-то другой, застрявший у него в горле. — Пожалуйста… Я хотел подбежать. Я хотел помочь. Я хотел сделать хоть что-нибудь. Но ноги не слушались. Они приросли к земле, будто кто-то держал меня за щиколотки ледяными, невидимыми руками. Я пытался сделать шаг — не мог. Я пытался оторвать ноги от асфальта — они были словно налиты свинцом. Страх сковал всё тело, превратив меня в статую. В свидетеля. В беспомощного зрителя, который мог только смотреть. Максим закричал. Это был не человеческий крик. Не тот крик, который можно услышать в больнице или в кино. Это был животный, дикий вопль — такой, каким, наверное, кричали звери, попадая в ловушку. Полный такой боли, что у меня заложило уши. Кровь в висках застучала в такт этому крику, и мне показалось, что сейчас лопнут барабанные перепонки. Крик оборвался так же внезапно, как и начался. И вместо него я услышал другой звук. Треск. Его кожа начала трескаться — прямо на глазах. Медленно сначала, будто кто-то проводил по ней невидимым лезвием. А потом — быстрее. По лбу, по щекам, по шее, по рукам побежали глубокие, чёрные трещины. Они расходились, как паутина на разбитом стекле, и из каждой сочилась та же густая, чёрная кровь. Она не текла — она выдавливалась оттуда, будто под кожей было нечто, что пыталось вырваться наружу. Я видел, как под треснувшей кожей что-то шевелится. Какие-то тёмные, извивающиеся тени. Они двигались под его лицом, под его руками, будто пытались принять другую форму. Будто Максим был всего лишь оболочкой, и эта оболочка разлагалась на моих глазах. Он пытался ползти ко мне. Он опустил руки на асфальт — пальцы скрюченные, чёрные, ногти отваливаются, оставляя кровавые лунки. Он попытался оттолкнуться, подтянуться, но тело не слушалось. Оно разваливалось. Буквально разваливалось на части. Я слышал, как лопаются сухожилия. Как кости трутся друг о друга, ломаясь под тяжестью собственного тела. Один шаг — и его рука отделилась от плеча, упав на асфальт с мокрым, чавкающим звуком. Он даже не закричал. Уже не мог. Только рот открывался и закрывался, будто рыба, выброшенная на берег. А потом — тишина. Максим упал лицом вниз. Тело лежало на асфальте в неестественной, вывернутой позе — спина выгнута дугой, ноги сломаны в коленях в обратную сторону, руки раскинуты в стороны, будто распятый на невидимом кресте. Кровь растекалась вокруг чёрной лужей, медленно, тяжело, и в этой луже, как в зеркале, отражалось багровое небо. Тёмно-красное, низкое, будто нависшее над самой землёй. Я не мог дышать. Не мог моргнуть. Не мог отвести взгляд. Воздух стал густым и вязким, как кисель. Каждый вдох давался с трудом — лёгкие сжимались, будто кто-то давил на грудную клетку изнутри. В ушах стояла звонкая, тяжёлая тишина. Даже ветер затих. Даже листья на деревьях перестали шелестеть. Мир замер. И тут его голова медленно, очень медленно повернулась ко мне. С хрустом. Позвонки ломались один за другим — я слышал каждый щелчок. Голова разворачивалась на 180 градусов, а может, и больше. Лицо, которое теперь смотрело на меня, было уже не лицом Максима. Это была маска. Серая, растрескавшаяся, с пустыми провалами глаз. Глаза — белые. Совершенно белые. Без зрачков, без радужки, без жизни. Только белок, мутный, желтоватый, как у давно умершей рыбы. И в этой белизне мне почудилось что-то такое, от чего душа попыталась выпрыгнуть из тела. Что-то древнее, голодное, терпеливое. Оно смотрело на меня. Оценивало. Взвешивало. Губы шевельнулись — сухие, потрескавшиеся, чёрные. Я увидел, как они раздвигаются, обнажая дёсны без зубов. Как язык — чёрный, распухший — пытается сложиться в слово. И я услышал. Не ушами. Всем телом. Каждой клеткой. Самим существом. — Умри… Это слово ударило меня в грудь, как выстрел. Я закричал — не услышал себя, но понял, что кричу, потому что горло разрывало от боли. Отскочив назад, я запнулся о бордюр и рухнул на землю. Спина взорвалась болью, но я не почувствовал — всё тело уже горело, тряслось, билось в крупной, неконтролируемой дрожи. Слёзы хлынули сами, я не вытирал их, не мог — руки тряслись слишком сильно. Я смотрел на тело. На то, что осталось от Максима. Но это уже был не он. Серая, растрескавшаяся оболочка, из которой вытекла вся жизнь. Как змеиная кожа. Как сброшенный костюм. Кто-то или что-то носило его лицо, а теперь ушло, оставив этот гниющий ошмёток на асфальте. Чёрная лужа под ним росла. Я смотрел в неё — и увидел своё отражение. Но не своё. Белые глаза без зрачков смотрели на меня. Чёрные трещины разбегались по лицу. Рот был открыт, но оттуда не вырывалось ни звука. Я зажмурился. Изо всей силы. До искр под веками. До боли в глазных яблоках. Это сон. Сон. Сон! Я открыл глаза. Ничего. Ни тела. Ни крови. Только тёмное, влажное пятно на асфальте, которое на глазах съёживалось, чернело, втягивалось в себя, будто кто-то засасывал его обратно в землю. Но запах остался. Сладковатый, тошнотворный, тяжёлый. Он заполнил нос, горло, лёгкие. Я наклонился — и меня вывернуло. Я стоял на четвереньках, меня рвало снова и снова, уже пустым желудком, желчью, потом просто воздухом, но позывы не прекращались. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел их. Белые. Пустые. Без зрачков. Я схватил велосипед. Не помню, как встал. Не помню, как сел в седло. Помню только, что педали крутились сами — быстро, быстрее, чем я когда-либо ездил. Я не смотрел по сторонам. Не разбирал дороги. Я летел, задыхаясь, сжимая руль так, что костяшки побелели. Ветер хлестал по лицу, но не остужал — внутри всё горело. В голове гудело. Сердце колотилось не в груди — в горле, в висках, в кончиках пальцев, во всём теле сразу. Перед глазами всё ещё стояло его лицо. Растрескавшееся. Кровоточащее. С пустыми белыми глазами, которые смотрели прямо в душу. И голос. Тот самый шёпот, от которого волосы вставали дыбом. — Умри… умри… умри… Он звучал в такт ударам сердца. С каждым толчком крови в висках — умри. С каждым вдохом — умри. С каждым поворотом педалей — умри. Я мчался не по улице — я убегал. От того пятна. От того запаха. От этих глаз. От того слова, которое въелось под кожу, пульсировало в крови, отдавалось в костях. Я влетел во двор. Бросил велосипед прямо посреди дорожки. Не помню, как забежал в подъезд. Не помню, как поднялся на свой этаж. Помню только, что прислонился к двери, сполз по ней и закрыл лицо руками. Но даже так я всё ещё слышал. — Умри… Я вбежал в подъезд, не глядя, захлопнул дверь и дрожащими руками задвинул все замки. Прислонился к стене и сполз по ней на пол. В ушах шумело — так сильно, будто внутри головы работала бетономешалка. В груди жгло, каждый вдох отдавался болью в рёбрах. Сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовал его удары в зубах, в глазах, в кончиках пальцев. Что это было? Он умер? Убили его? Или… или это я его убил? Одним своим присутствием? Одним тем, что он подошёл ко мне? Одним тем, что я посмотрел на него? Я закрыл лицо руками, но под веками всё равно стояло его лицо. Растрескавшееся. Кровоточащее. С пустыми белыми глазами, которые смотрели не на меня — сквозь меня. Внутрь. В самое дно. Я заплакал. По-настоящему, навзрыд, как маленький, как тогда, когда разбил коленку в пять лет. Но тогда была мама, которая прибежала на крик. А сейчас — никого. Только я и этот звон в ушах. И шёпот, который не прекращался. Умри… умри… умри… Потому что мне было страшно. Так страшно, как никогда в жизни. Страшнее, чем в детстве, когда выключали свет и мне казалось, что под кроватью кто-то есть. Страшнее, чем когда отец рассказывал про войну и я не мог спать три ночи. Страшнее всего на свете. А за окном всё так же багровело небо. И где-то вдали всё так же светились глаза старух, перерезавших красную нить. Я поднялся. Ноги дрожали, колени подкашивались, но я заставил себя идти. Толкнул дверь, зашёл в коридор. В квартире было тихо. Слишком тихо. Ни маминых голосов, ни звука телевизора, ни запаха ужина — ничего. Пустота. Гулкая, давящая, живая. На тумбочке лежала записка. Я узнал мамин почерк.

«Антон, мы с папой уехали к тёте Лене. Вернёмся поздно. Ужин в холодильнике. Не забудь покормить кошек. Любим тебя!»

Я перечитал её раз. Два. Три. Пять. Будто надеялся, что между строчек появится что-то ещё. Слово. Знак. Объяснение. Но нет. Только обычные фразы. Только пустота. Вдруг на меня навалилось странное, глухое чувство — словно я остался один на всём свете. Будто всех людей разом стёрли, а я не заметил. Будто я последний. Я прошёл в спальню. Сделал несколько шагов — и понял, что не могу дышать. Грудная клетка сжалась, будто кто-то обмотал её железными обручами и начал затягивать. Я открыл рот, попытался вдохнуть — но воздух не шёл. Он стал густым, тяжёлым, будто я пытался дышать киселём. Лёгкие отказывались наполняться. Каждый вдох давался с хрипом, со свистом, с болью. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом забилось так быстро, что я перестал различать удары — только сплошной, ровный гул, как будто внутри меня завелась огромная злая пчела. Всё поплыло. Стены качнулись — и не вернулись на место. Кровать накренилась, пол ушёл из-под ног. Я посмотрел на свои руки — они казались чужими, далёкими, будто не мои. Я не чувствовал пальцев. Я не чувствовал лица. Я был — и меня не было одновременно. Мир сузился до одной точки. До книги. «Гарри Поттер и Кубок огня». Она лежала на покрывале — обычная, потрёпанная, знакомая. Но сейчас она казалась такой далёкой, будто до неё нужно было плыть через всю эту чёрную, вязкую пустоту, которая заполнила комнату. Я не мог думать ни о чём, кроме страха. Необъяснимого, всепоглощающего, животного. Он не имел причины. Он был самой причиной. Он заполнил каждую клетку, каждую щель, каждую крошечную частичку меня, которая ещё не сдалась. В голове крутились обрывки фраз Максима. Особенная душа Переход Боль Я вспомнил, как он тянул ко мне руку. Как его кожа трескалась. Как из глаз текла чёрная кровь. Как голова повернулась на сто восемьдесят градусов. Как белые глаза без зрачков смотрели прямо в душу. Я прижался лбом к прохладной обложке. Кожа горела, а книга была холодной — такой спасительно холодной, что я вцепился в неё, будто утопающий в спасательный круг. Но паника не отпускала. Она только росла, наливалась, распухала внутри, как чёрная опухоль. Руки тряслись. Всё тело била мелкая, противная дрожь — сначала пальцы, потом кисти, потом руки, потом плечи, потом всё сразу. Я не мог остановиться. Я не мог контролировать своё тело. Оно жило своей жизнью, своей паникой, своим ужасом. Я знал, что это паническая атака. Я читал об этом. В интернете. В книгах. Мне казалось, что я понимаю. Но сейчас, когда она накрыла меня с головой, я понял, что не понимал ничего. Потому что читать о том, как человек тонет — это не то же самое, что тонуть самому. Я хотел закричать. Я хотел, чтобы кто-нибудь пришёл. Мама. Папа. Кто угодно. Кто-то, кто вытащит меня из этого кошмара, кто скажет, что всё это не по-настоящему, что это просто сон, просто солнечный удар, просто галлюцинация. Но в квартире было пусто. Никого. Только я и этот страх, который душил меня, не отпуская. Я закрыл глаза. Попытался сосредоточиться на чём-то простом. На звуке часов. Тик-так, тик-так — но он казался слишком громким, слишком быстрым, будто время ускорилось, будто секунды пролетали как мгновения. На шорохе кошек. Но кошки молчали. Или я их не слышал за этим гулом в ушах. На собственном дыхании. Но дыхания почти не было — только короткие, хриплые, рваные всхлипы. «Вдох — выдох. Вдох — выдох», — повторял я про себя, как заклинание. Как молитву. Как последнюю надежду. Но меня не отпускало. Паника не утихала. Она становилась только сильнее. Она сжимала внутренности в тугой, болезненный узел. Она давила на грудную клетку изнутри, будто пыталась разорвать её на части. Боль была почти физической — я чувствовал, как рёбра трещат, как сердце сжимается, как лёгкие отказываются работать. Ощущение одиночества стало невыносимым. Я был один в целом мире. И этот мир сходил с ума. Или я сходил с ума. Я медленно поднялся. Ноги были ватными, руки дрожали, перед глазами плыли чёрные пятна. Я лёг на большую кровать — вернее, просто рухнул на неё, потому что держаться на ногах больше не мог. Крепко, до боли в пальцах, прижал к груди старую, потрёпанную книгу о Гарри Поттере. Как будто магия детских историй могла защитить меня от всего этого ужаса. Как будто заклинания из книжки могли остановить то, что пришло за мной. Но сердце всё равно болело. Оно стучало неровно — то замирая, то пускаясь в галоп, будто пыталось вырваться из грудной клетки, убежать, спрятаться. Я чувствовал его удары в затылке, в позвоночнике, в кончиках пальцев ног. В какой-то момент я понял, что не могу больше держать глаза открытыми. Веки стали тяжёлыми, будто свинцовыми. Перед глазами поползла тьма — не сразу, а медленно, краями, как будто кто-то задвигал шторы. И вдруг в этой тьме начали вспыхивать странные, яркие видения. Я увидел девушку. Длинные белые волосы струились по плечам, как расплавленный свет. Она смеялась — так звонко, так свободно, что мне захотелось улыбнуться в ответ. Вокруг неё кружились искорки магии — золотые, синие, алые — они вспыхивали и гасли в такт её движениям, будто дышали вместе с ней. Она творила чудеса играючи — взмах руки, и цветы распускаются из снега; другой взмах, и ветер поёт её имя. Она училась в Колдотворце. Я никогда не слышал о таком месте, но оно казалось родным — старые камни, высокие башни, а в воздухе — сама магия, густая, как мёд. Там изучали древние заклинания и приручали волшебных существ. И там её выбрал дракон. Огромный. Величественный. Чешуя переливалась цветами заката — оранжевым, багровым, золотым. Глаза его были мудрыми и печальными одновременно, как у того, кто видел слишком много. Он опустил голову перед ней — не как перед хозяйкой, а как перед равной. Она стала матерью драконов. Самой известной женщиной в мире магических животных. Её имя произносили с трепетом. Её боялись и обожали. Но счастье всегда заканчивается. Началась война. Я почувствовал её запах — гарь, кровь, страх. Вокруг полыхало, магия трещала в воздухе, как сухие ветки в костре. Люди сражались за власть, за земли, за древние артефакты. А она пыталась спасти своих драконов. И тут выпал первый снег. Белый, чистый, невинный — и такой неуместный среди пожарищ. Он падал медленно, и каждая снежинка, касаясь земли, шипела и таяла в пепле. Человек в алом плаще появился из ниоткуда. Я не разглядел лица — только цвет. Только этот кричащий, кровавый цвет. Он ворвался в её жизнь так же внезапно, как холодный клинок вошёл в её грудь. Она упала. Медленно. Будто не хотела верить. Кровь окрасила снег — алое на белом, белое на алом. Дракон взревел. Такой звук нельзя описать — его можно только почувствовать. Он прошёл сквозь меня, разрывая что-то внутри. Дракон поднял её тело, бережно, будто боясь сломать, и унёс в забытые земли. Туда, куда не ступала нога человека. А я остался смотреть на пустоту, где только что была жизнь. Видение сменилось. Тёмная пещера. Каменные своды нависали сверху, как челюсти чудовища. В воздухе пахло сыростью, старостью и чем-то ещё — чем-то живым, древним, что спало здесь веками. Мужчина с сединой в волосах шагнул внутрь. В его походке чувствовалась решимость, но глаза выдавали страх. Над его головой пронеслась стая огненных птиц. Они вспыхивали на лету, превращаясь в сгустки пламени, сгорали дотла и падали пеплом на каменный пол. Их крики были похожи на плач — высокий, тонкий, от которого закладывало уши. В глубине пещеры двигалась тень. Огромная. Зловещая. Она была частью этого места — и одновременно сама по себе. Тень дышала. Тень ждала. Мужчина вынул из-за пазухи кулон. Даже в полумраке я узнал символ — треугольник, круг, линия. Дары Смерти. Он блеснул холодным, металлическим светом, и на секунду пещера стала светлее. Дракон в глубине прищурился. Его глаза — цвета расплавленного золота — внимательно разглядывали гостя. Он не двигался. Он оценивал. Мужчина склонил голову. Голос его звучал тихо, но эхо разносило слова по всей пещере: — Как жаль, что мать драконов погибла… Как трудно найти достойную душу для великой миссии… Он замолчал. А потом добавил то, от чего у меня заледенела кровь: — Но я знаю. Есть подходящая душа. Слова эхом разнеслись по пещере, ударились о стены и вернулись обратно, умножаясь, искажаясь, превращаясь в змеиное шипение. И в этот момент всё оборвалось. Без щелчка. Без вспышки. Просто — раз, и нет картинки. Словно кто-то выдернул плёнку из кинопроектора, оставив меня в пустом зале. А потом пришла боль. Она не нахлынула — она взорвалась внутри. Резко, без предупреждения, будто кто-то воткнул раскалённую спицу в грудь и провернул. Я захрипел, попытался согнуться, но тело не слушалось — оно уже не принадлежало мне. Боль росла. Она растекалась от груди к плечам, к рукам, к животу, к ногам. Она была везде — в каждой клетке, в каждой мышце, в каждой крошечной косточке. Я чувствовал, как горят лёгкие, будто в них налили кислоту. Я чувствовал, как сердце бьётся — нет, не бьётся, а колотится в агонии, пропуская удары, сбиваясь с ритма, замирая и снова пускаясь в галоп. Грудную клетку сдавило. Кто-то невидимый сел мне на грудь и давил, давил, давил, пока рёбра не начали трещать. Я слышал этот треск — сухой, отвратительный, — но не мог понять, это на самом деле или только в голове. Я попытался закричать. Из горла вырвался только хрип — мокрый, булькающий, будто внутри что-то разорвалось. Я почувствовал вкус крови во рту. Металлический, тёплый, липкий. Она заполнила рот, потекла по подбородку, закапала на книгу, которую я всё ещё сжимал. Я не помнил, как оказался на кровати. Не помнил, когда лёг. Но сейчас тело выгибалось дугой, спина отрывалась от матраса, а я не мог это контролировать. Судороги били снова и снова — сначала мелкие, потом крупные, выкручивающие суставы в неестественные стороны. Пальцы свело. Они скрючились, впиваясь в обложку книги ногтями. Я не мог их разжать — они стали чужими, непослушными, будто пришитыми кем-то другим. Боль в груди стала невыносимой. Она пульсировала в такт сердцу — удар — боль, удар — боль, удар — боль. Каждый новый толчок отдавался в висках, в зубах, в глазных яблоках. Мне казалось, что голова сейчас лопнет, разлетится на куски, и это будет облегчением. Я зажмурился. Под веками вспыхивали искры — жёлтые, белые, красные. Они кружились, сталкивались, гасли и загорались снова. В ушах стоял звон — такой высокий, такой пронзительный, что хотелось выть. Я хотел, чтобы это прекратилось. Я готов был на всё — отдать что угодно, пообещать что угодно, лишь бы боль ушла. Но она не уходила. Она только росла. А потом — тишина. Не постепенно, не волнами. Вдруг. Раз — и тихо. Боль исчезла. Не утихла — исчезла. Будто её никогда и не было. Вместо неё пришло спокойствие — странное, чужое, не моё. Оно заполнило пустоту, которая осталась после агонии. Я не чувствовал ни кровати под собой, ни книги в руках. Не чувствовал тела, не чувствовал дыхания, не чувствовал сердца. Всё, что осталось — это темнота. Густая. Вязкая. Бесконечная. Она обнимала меня, как мать обнимает ребёнка перед сном. Мысли рассыпались. Они были как песок — я пытался удержать их, но они просачивались сквозь пальцы, утекали, исчезали. Сначала важные — кто я, где я, что случилось. Потом более простые — моё имя, мамино лицо, Васькин смех. Потом и они ушли. Осталась только пустота. В этой тишине не было страха. Не было боли. Не было времени. Я не знал, секунда прошла или вечность. Это не имело значения. Я умирал. Я знал это. Не чувствовал — знал. Как знаешь, что после ночи наступает утро. Как знаешь, что зима сменит осень. Просто знание, без эмоций, без паники. Тьма стала мягче. Она больше не давила — она баюкала. В ней исчезали все тревоги, все воспоминания, все «кто я» и «зачем». И я исчезал вместе с ними. Не больно. Не страшно. Просто — пусто. И тепло. И темно. Последнее, что я успел подумать — было не мыслью даже, а отголоском чувства: «Как жаль…» Чего именно — я уже не помнил. А потом не стало и этого.