Сахарный диагноз: избыток нежности

      Закат над Пристанью Лотоса растекался по небу густым, тягучим персиковым вареньем. Медовые лучи опускающегося солнца путались в легкой ряби озера, окрашивая воду в теплые золотистые тона. На широкой деревянной террасе, обдуваемой ласковым весенним ветром, царила атмосфера такой сконцентрированной, невыносимой безмятежности, что любой неподготовленный адепт мог бы получить сахарный диабет просто от одного вдоха. Казалось, даже ветер здесь двигался медленнее, осторожнее, будто боялся нарушить этот приторно-спокойный порядок.       Здесь, в эпицентре этого карамельного бедствия, отдыхали супруги. Вэй Ин, уютно устроившись на резной скамье, вдруг пришел к выводу, что его несравненному Ханьгуан-цзюню «недостаточно уютно». В Юньмэне весна, цветут первые цветы, а Лань Чжань сидит с такой ровной спиной, будто проглотил бамбуковый шест! Это требовало немедленного вмешательства, потому что, по мнению Вэй Ина, страдать от неудобства в столь прекрасный вечер было почти преступлением против природы.       Подвинув к себе нефритовые чаши, он принялся за работу. С нарочитой, почти гипнотической медлительностью Вэй Ин поддевал зеленую кожицу свежих семян лотоса, иногда специально замедляя движения, будто проверяя терпение самого мира. Его длинные пальцы ловко извлекали сердцевины, и в этом простом действии было что-то почти ритуальное, хотя сам он продолжал беззаботно болтать о какой-то ерунде, периодически смеясь себе под нос, словно всё происходящее было лишь игрой.       — Лань Чжань, открой рот, — пропел Вэй Ин, поднося очищенное, сочное семечко к самым губам мужа.       Лань Ванцзи послушно приоткрыл губы, и в этот момент пальцы Вэй Ина — разумеется, по чистейшей, непредсказуемой случайности — скользнули по нижней губе Лань Чжаня, оставляя на ней легкий влажный след от растительного сока. Это прикосновение длилось всего мгновение, но в нём было достаточно, чтобы время словно слегка сбилось с ритма. Лань Чжань замер.       Он смотрел на Вэй Ина так, будто этот растрепанный человек в черном был единственным источником света во всем огромном, погружающемся в сумерки мире. В его светлых глазах, где обычно плескался ледяной покой Гусу, сейчас буквально плавилась сталь, превращаясь в обжигающе-горячее золото. Казалось, для Ханьгуан-цзюня каждое моргание было бессмысленной потерей времени, которое он мог бы потратить на созерцание своего мужа, и даже дыхание становилось чем-то второстепенным.       Решив, что одного семечка лотоса недостаточно для полного уничтожения самообладания Нефритового Близнеца, Вэй Ин со вздохом, полным притворной усталости, закинул ноги прямо на белоснежные колени Лань Чжаня, словно это было самым естественным развитием событий.       Любой другой старейшина клана Лань упал бы в обморок от такого нарушения этикета, но Лань Чжань лишь едва заметно опустил ресницы. Его большие, сильные руки привычно легли на голени Вэй Ина поверх темной ткани сапог, и спустя мгновение пальцы начали медленно, с выверенной нежностью массировать уставшие мышцы, разгоняя кровь так, будто он делал это не впервые и не собирался останавливаться.       От этого ощущения Вэй Ин начал буквально плавиться, оседая на скамье, как кусок нерафинированного сахара в обжигающе-горячем чае. Он издал тихий, совершенно неприличный в своей довольности звук и, подавшись вперед, потянулся к чужой голове. Его пальцы зарылись в черные, как вороново крыло, волосы, а затем принялись бездумно перебирать священную лобную ленту клана Лань, как будто она тоже была частью какого-то привычного, домашнего ритуала.       Драгоценный белый шелк с плывущими облаками скользил сквозь его пальцы, впитывая тепло кожи. Воздух вокруг них постепенно становился гуще, насыщеннее: свежесть прохладной озерной воды и цветущих лотосов смешивалась с глубоким, успокаивающим и неизменно родным ароматом сандала, исходящим от Лань Чжаня. Это была нежность, сравнимая с лебяжьим пухом, от которой сердце трепетало, как крыло бабочки, попавшей в сладкий нектар, и казалось, что даже тишина здесь приобрела вкус.       Именно в этот момент, когда уровень патоки на террасе уже почти перестал поддаваться измерению и превратился в самостоятельную природную стихию, на деревянных мостках раздались тяжелые, уверенные шаги.       Глава ордена Цзян был уставшим: он провел полдня, разбираясь с отчетами о весенних налогах, поставках древесины и бесконечных жалобах старейшин, и всё, чего он хотел сейчас, — это тишина, чай и хотя бы минимальная иллюзия нормальности. Возможно, даже несколько минут без чужих проблем.       Вместо этого он шагнул прямо в эпицентр катастрофы.       Цзян Чэн замер на пороге, потому что сцена, развернувшаяся перед ним, могла бы служить пыточным инструментом для любого одинокого человека: он увидел, как Вэй Ин, смеясь чему-то своему, подался вперед и абсолютно бесстыдно слизнул ту самую крошечную капельку лотосового сока с уголка губ Лань Чжаня.       Лань Ванцзи даже не дрогнул. Вместо того чтобы отстраниться, он медленно, словно совершая важнейший ритуал, поднял руку, и его длинные пальцы отвели выбившуюся от ветра прядь волос Вэй Ина, заправляя её за ухо с такой сосредоточенной нежностью, будто перед ним было величайшее сокровище Поднебесной, которое нельзя было упустить даже на мгновение.       Цзян Чэн почувствовал, как воздух в радиусе пяти метров стал физически липким; дышать было тяжело — кислород словно заменили сахарной ватой. У Главы ордена Цзян синхронно дернулись левый глаз и кольцо Цзыдянь на пальце, выпустив сноп недовольных фиолетовых искр, а одиночество ударило под дых с такой силой, что на секунду стало трудно стоять ровно.       — О, Цзян Чэн! — радостно воскликнул Вэй Ин, наконец-то заметив застывшего брата, и вместо того чтобы убрать ноги с колен мужа, лишь шире улыбнулся, словно ничего особенного не происходило. — Смотри, какой наш Ханьгуан-цзюнь сегодня сладкий! Просто персик в меду! Хочешь семечку? Он сам их вчера собирал, представляешь?       Лань Чжань, даже не удостоив Цзян Чэна взглядом, продолжал ритмично поглаживать лодыжку Вэй Ина, будто присутствие кого-либо ещё не входило в допустимую реальность этого вечера.       Цзян Чэн медленно перевел взгляд с протянутого ему очищенного лотоса на переплетенные руки, а затем на лица этих двоих, и контраст был разителен: чем сильнее кипела в нем ярость и обида от того, что он здесь лишний в кубе, тем более расслабленными и невыносимо-счастливыми выглядели эти генераторы отборного «собачьего корма».       Скулы Цзян Чэна свело. Он глубоко вдохнул, уже понимая, что если останется здесь еще на минуту, то его духовное ядро попросту кристаллизуется от переизбытка сахара в атмосфере.       — Бесстыдники, — процедил он сквозь зубы, разворачиваясь на каблуках так резко, что взметнулись полы фиолетовых одежд. — В моем собственном доме! Никакого уважения к приличиям!       Он чеканил шаг по деревянным доскам, уходя прочь в этот проклятый медовый закат, и самое ужасное было то, что ему в спину летел не только беззаботный, заливистый смех Вэй Ина, но и тихий, вибрирующий обожанием бархатный голос, произнесший то, что, казалось, теперь будет звучать у него в голове ещё очень долго:       — Вэй Ин…