Больное сердце, разбитая душа / Coeur malade, Âme brisée

Тэхён взял небольшой перерыв: ему нужно было отдохнуть от воспоминаний. Он слишком давно не говорил о своём детстве. О таком глубоком. Мужчина не возражал, отпустил парня пройтись и проветрить голову. Он понимает, насколько это тяжело — копаться в воспоминаниях. Не каждый может так раскрыться на первом сеансе, и это его радует: парень идёт на контакт, а значит, он правда хочет, чтобы ему помогли. Или же он хочет, чтобы его выслушали? Тэхён выходит из кабинета, с облегчением закрывая дверь. Оставляет все свои мысли за ней. Он не идёт в буфет — ему не хочется есть. Он не идёт в комнату отдыха и ожидания: всего, чего он ждал, уже невозможно. Ноги сами ведут его к выходу. Он не сбегает, просто ему сейчас жизненно необходим свежий воздух, и он его получает. Выходит на улицу и попадает под холодную морось, но не прячется. Стоит так, чтобы капли падали на плечи, лицо, кудрявые волосы — те в свою очередь намокают и падают на глаза. Он не убирает их, просто не хочется. Рука тянется в карман за телефоном, открывает диалог… точнее, монолог с недавних пор. Последнее сообщение — от него самого. Если пролистать немного выше, ничего не изменится. Экран телефона быстро намокает. Тэхён стирает капли рукавом и набирает сообщение: — Не знаю, правильно ли я поступаю, но я хочу, чтобы ты знал: я здесь из-за тебя. Ты единственный, из-за кого я хочу попробовать. Я говорил тебе об этом? Чёрт, надеюсь, что говорил… Экран снова намокает, и Тэхён отправляет сообщение, которое уходит в никуда. Тот, кому оно предназначено, никогда его не прочтёт. И как это объяснять психологу? Правильно ли это будет? А может, об этом лучше даже не говорить? Тогда сможет ли он помочь? Мысли Тэхёна заполнены вопросами. Но лучше вопросами, а не воспоминаниями. Нет… нет, это не правильно. Он хочет вспоминать всё, что было между ними. Хочет вспоминать это каждую секунду, каждую минуту, недели, месяцы и годы. Чонгук в его памяти — как кардиостимулятор для больного сердца. Только, кажется, он не исправен: иначе как объяснить, что прибор, который должен поддерживать твою жизнь, очень сильно обжигает это сердце? Да, это невозможно, но это так. Он здесь не для того, чтобы забыть. Он здесь для того, чтобы ему помогли наладить «кардиостимулятор» — воспоминания о Чонгуке. Они не должны сжигать заживо, они должны его греть. Он пришёл сюда не для того, чтобы молчать, и не потому, что горел сильным желанием жить. Он здесь потому, что Чонгук показал ему: жить и вправду можно. А после — ушёл. Если он будет лечиться только ради мёртвого человека — не вылечится. Не выдержит. Сгорит. И Тэхён это понимает. Теперь он сам должен захотеть этого для себя. Тэхён не заметил, как снова оказался у кабинета психолога. Мужчина посмотрел на него — на мокрые волосы, вымокшую одежду, на то, как парень дрожит, но не показывает виду. Не спросил, где был. Не предложил полотенце. Молча придвинул салфетки на край стола: — Присаживайтесь. — Тогда я ещё не знал, по какой пизде пойдёт моя жизнь. Извиняюсь за мой французский. На лице Тэхёна появляется слабая улыбка, которая тут же исчезает, и он поднимает глаза на мужчину. Тот смотрит с пониманием. — Это был мой первый раз. Я имею в виду похороны. Первый раз, когда я вообще был на кладбище. Меня не хотели брать. Горькая улыбка снова появляется на его лице. — Я помню, что погода в тот день была просто ужасная. Знаете, не было дождя, как во всех банальных фильмах. Было холодно. Правда, не знаю — из-за погоды ли это было, или из-за пустоты вот тут. Тэхён кладёт руку на грудь, сжимая в кулак слегка влажную майку. Мокрую куртку он снял. Костяшки побелели от того, как сильно он сжал ткань. — Я мало помню о том дне. Но помню, что Чонсок был бледным. Я долго смотрел на него — чтобы запомнить, как он выглядит. Тэхёну грустно об этом вспоминать. Но, как бы странно это ни звучало, уже не больно. Это слишком старая рана. — Но я забыл. Может, мне в детстве голову отбили? Но я правда не помню, как он выглядит. Правда, ничего не помню с того дня. Кроме холода. Несколько минут парень сидит молча. На мужчину уже давно не смотрит — чего нельзя сказать про него. Тот смотрит пристально и, кажется, замечает, что подбородок Тэхёна… дрожит? — Странно, правда? Брата забыл. А его — нет. Психолог промолчал. Не потому, что нечего сказать. Просто он заметил: Тэхён снова собирается говорить. — Домой мы вернулись не сразу. Или сразу — я не помню. Помню, что всё очень сильно изменилось. Тэхён потирает виски, запускает пальцы в волосы и зачёсывает их назад. — Дома больше не пахло едой. Это был первый раз, когда мне пришлось голодать. Но не последний. Тогда он ещё не понимал, что голод бывает разным: от нехватки еды и от нехватки любви. — Вместо смеха мамы каждую ночь я слышал рыдания из комнаты Чонсока. Вместо шуток папы я не слышал ничего. Он перестал говорить. Но не надолго. С каждым словом Тэхён близится к самому сокровенному. К горлу подступает ком, и парень снова затихает на несколько секунд, пока не проглатывает его, никак не изменившись в лице. — Потом я пошёл в школу. Я помню, как всех детей провожали до ворот родители. Наряженные. Красивые. Весёлые. А мне досталась старая одежда Чонсока. И я её носил. Потому что другой не было. Он замолкает. Смотрит в окно — за ним уже темнеет. И он вспоминает ещё один момент. — Родители начали пить. Ругались каждый день. Когда-то я засыпал под мамины колыбельные и сказки. Потом — под тишину. А потом я научился засыпать под их крики. По телу прошлись мурашки, и он немного вздрогнул. Обнял себя руками, но плед, который лежал рядом, не взял. — А потом ко мне подошёл отец. Улыбнулся и похлопал по плечу. Кажется, я тогда был вне себя от радости. Думал, что меня всё-таки не забыли. Что скоро вернётся совместное времяпрепровождение. Но нет. Он сказал: «Присмотри за мамой, парень». И скрылся за дверью. И снова минута тишины. Её разбавляет лишь постукивание веток о стекло. — Я его ждал. Я сидел у окна три дня и верил, что он вернётся. Но на четвёртый день я понял: всё, что уходит от меня, никогда не возвращается. Психолог медленно выдыхает. Не потому, что он устал слушать. Ему действительно жаль Тэхёна. По-человечески жаль. Он кладёт ручку и тетрадь на стол — жест, который означает: «Я не фиксирую сейчас. Я просто слушаю». — Три дня, — тихо произносит мужчина. Это не вопрос. Он подаётся вперёд, чуть-чуть, чтобы оказаться ближе, но не нарушая границу. — Три дня, — повторяет он. Голос мягкий, без напора. — Это очень долго для ребёнка. Тэхён не отвечает, лишь сильнее сжимает плечи — так, что, скорее всего, там останутся синяки. — И знаете, — продолжает психолог, — вы не просто перестали ждать. Вы приняли решение. Вы решили, что всё, что уходит, не возвращается. И стали готовиться к этому заранее. Перестали привязываться. Перестали верить. Иначе было больнее. Тэхён медленно поднимает глаза. Не на психолога — в угол, в потолок, куда-то в пустоту. Но не на психолога. — Вы не виноваты, — твёрдо, но тихо. — Вы были ребёнком. Ребёнок не может быть виноват в том, что взрослые не справились. Тэхён не говорит спасибо. Не кивает. Он просто наконец берёт плед — и укрывается. Психолог тоже молчит. Он сказал то, что хотел. Дальше — не его очередь.