О последних весенних днях

Закинув размороженную пиццу в микроволновку, Шейн повёл взглядом усталых, ещё сонных тёмно-карих глаз по кухне. Взгляд скользил по предметам медленно, нехотя, цепляясь детали. Обстановка здесь царила подчёркнуто скромная — вовсе не от скудного дохода хозяев, а лишь оттого, что после недавнего, затянувшегося капитального ремонта они ещё не успели занести сюда ничего, кроме самого необходимого. За окном, заливая всё помещение мягким, золотистым сиянием, уже набирало силу утреннее весеннее солнце. Его косые, пока ещё робкие лучи высвечивали паутину царапин на старой, видавшей виды дубовой столешнице. Этим днём Шейн твёрдо намеревался разобрать амбар и, наконец, поставить жирную точку в ремонте, который слегка, но всё же неприлично затянулся. Он прикидывал, сколько часов отнимет у него эта пыльная затея, когда слух его резанул шум телевизора. Тот работал чуть громче, чем позволяли приличия в столь раннее утро, и каждое его слово ввинчивалось в тишину кухни назойливым сверлом. Дети, раскрасневшиеся и взъерошенные, выхватывали друг у друга пульт, перещёлкивая каналы в азартной охоте за передачей, способной увлечь обоих. Их возня, грозящая вот-вот перерасти в полноценную потасовку, сопровождалась топотом босых ног по прохладным половицам и треском бесконечно сменяющих друг друга программ. Их прервали в тот самый миг, когда супруга Шейна уже начала всерьёз беспокоиться о целостности многострадального пульта. В своих простых пижамных шортах, на бледных, крепких ногах, она как-то особенно плавно, почти бесшумно поднялась из-за стола и приблизилась к их общим, драгоценным чадам. — А ну прекратите, — беззлобно, с ноткой усталости в голосе сказала она, мягко, но не терпящим возражений жестом отнимая пульт. Её уставший, тонкий профиль в простых очках для зрения и с небрежно, почти наспех собранным на затылке хвостом пшеничных волос заслонил собой мерцающий экран, но не помешал расслышать, как бодрый ведущий новостей объявил, что уже завтра в их долине проводятся ежегодные весенние танцы. Весна подходила к концу с какой-то пугающей стремительностью… А ведь совсем недавно, казалось, только вчера, у Шейна был день рождения. Рядом с его дорогой Георгией время и вправду летело слишком быстро, смазывая дни в один долгий, счастливый миг. Он больше не работал в душных четырёх стенах, не ютился в тесной комнате. Она же с головой ушла в виноделие и сказочно разбогатела, и теперь от её одежды и волос больше не несло тяжёлым духом перегноя и речной рыбы. Она всё чаще проводила время дома. И это, в том числе, позволил ей он, Шейн, добровольно взвалив на свои плечи все заботы о теплице и живности в курятнике, когда его любимая была беременна сперва сыном, а затем и дочерью. А впоследствии она и вовсе отошла от этих хлопотных дел, сосредоточившись исключительно на производстве вина и соков. Задумавшись, он бы и не вспомнил, сколько лет они уже вместе. Два года его лечения от зависимости перед их помолвкой, ещё пара лет пролетела, прежде чем они задумались о детях… — О чём размышляешь, м? — её голос прозвучал совсем рядом, у самого его уха. — Миссис Джи, я даже не услышал, как вы подкрались, — Шейн улыбнулся уголками губ, чувствуя, как внутри разливается тепло, когда она стала подходить ближе. От неё исходил уютный аромат утреннего чая с мятой. — Мистер Шейн, — спародировала она его официальную, немного нелепую, но до жути трогательную манеру флирта. — Хотела уведомить, что сегодня можете смело отложить расставление мебели. Завтра вы мне понадобитесь полным сил и энергии. — Положив свою прохладную после умывания ладонь ему на плечо, она мягко, но требовательно прильнула к нему с поцелуем. Его большие ладони тут же легли на изгиб её талии, чувствуя сквозь тонкую, застиранную ткань пижамы тепло её тела. Они были почти одного роста, так что это нехитрое дело удавалось им идеально. И только краем глаза, на периферии затуманенного нежностью зрения, мужчина уловил, как на её груди, мерно покачиваясь в такт дыханию, блеснул кулон русалки с глубоким сине-зелёным отливом. : ｡･: *: ･ﾟ’★, ｡･: *: ･ﾟ’☆ На следующий день, когда утреннее солнце уже растопило остатки ночной прохлады, Шейн с детьми первыми вышли. Джи ещё вчера, поцеловав его в щёку, на целый день покинула дом и сказала лишь, что придёт только к началу танцев. Прямо в костюме, который слегка сковывал движения, Шейн, прежде чем уйти, залез в курятник проведать своих любимиц. По пути его смутил амбар, стоящий чуть поодаль, где у них был устроен склад всякой всячины. Тяжёлая дверь не была закрыта на защёлку, и это кольнуло его беспокойством: там в основном хранились вещи супруги, и если что-то случится, она сильно расстроится. Стряхнув с плеч налипшую стружку и мелкую древесную пыль, он осторожно заглянул за дверь. На верстаке, свернувшись в пушистый клубок, безмятежно спал их кролик. Мужчина ступил своей лаковой, начищенной до блеска туфлей на шершавый деревянный пол, и половица под его весом тут же скрипнула. — Зузу, и что ты здесь забыл? Хорошие кролики вместе с другими в траве скачут, — пробормотал он, беря на руки тёплый, мягко дышащий, чуть подрагивающий во сне комочек шерсти, Шейн вдруг замер. Его внимание привлёк походный рюкзак Джи, расстёгнутый, он небрежно валялся прямо на верстаке. Этот рюкзак она всегда брала с собой в пещеры, но она так давно не заживала туда, а в этом месяце вот снова зачастила. Выпустив кролика за порог и проследив, как тот бодро поскакал к зарослям клевера, Шейн и не думал возвращаться, но на часах было только без десяти восемь, так что… Немного нелепый, ссутуленный силуэт Шейна в костюме-тройке и с растрёпанными, не причёсанными после сна тёмными, жёсткими волосами навис над рюкзаком. Его взгляд упал на иридиевую кирку: за долгое время бездействия она покрылась тонким слоем серой пыли, но теперь же блестела на своём месте. Мужчина прикусил внутреннюю сторону щеки, ощутив на языке лёгкий, солоноватый привкус. Интересно, из-за чего Джи отправилась в пещеры вновь? Казалось, она давно рассказывала ему, как покорила сто двадцатый этаж, выполнила все задания тех стариков в их клубе. Шейн задумчиво почесал щетинистый подбородок, короткие, жёсткие волоски приятно кололи подушечки пальцев. Он же всё уберёт обратно в точности, как было, так что от его маленького, невинного любопытства никто не пострадает. Он решительно схватился за холодную собачку и с характерным, резким щелчком потянул молнию вниз. И среди раскиданных батончиков и самодельных бомбочек, источавших слабый запах серы и угля, лежал радужный осколок. Сверхредкая, почти легендарная штуковина, а ещё безумно дорогая. Шейн рассматривал его, поднеся ближе к свету. Точно такой же лежал под стеклом в библиотеке, но там, под витриной, не так хорошо передавался его градиент, переливающийся всеми цветами, какие только можно было вообразить. Закрыв рюкзак, как было, он отступил на шаг. В этот самый момент в амбар заглянули его старший сын с сестрой. — Папа! Ты поиграешь с нами в прятки? — пролепетал мальчик, и его голос был звонкий, ещё по-детски невнятный. Шейн обернулся к ним. Два голубоглазых, светленьких человечка смотрели на него снизу вверх с одинаковым, полным обожания и нетерпения выражением на мордашках. Это его дети. Он и поверить не мог, что они у него когда-нибудь будут. Может, он до сих пор и не был уверен до конца, сможет ли быть хорошим родителем, а не таким, как… его собственные. : ｡･: *: ･ﾟ’★, ｡･: *: ･ﾟ’☆ Крутясь возле самой дальней, увитой плющом бочки с цветами, Шейн скрашивал томительное ожидание, распивая вместе с Пэм и Марни яблочный сидр. Налили ему совсем немного, да и то его заботливая тётка так щедро разбавила напиток водой, что хмельной вкус почти не чувствовался, а лишь лёгкая приятная горчинка и освежающая кислинка оставались на языке. — Смотри-ка, а вот и Джи! — Марни вдруг хлопнула племянника по руке, и от её резкого жеста капля из его стакана сорвалась вниз, попав прямо на ткань пиджака и оставив там тёмное расползающееся пятно. — Пойду скажу Льюису, что можно начинать. Шейн судорожно сглотнул, и его кадык дёрнулся. Джи в этом году не изменяла своей странной, милой его сердцу традиции приходить в чём угодно, но только не в белом платье. Она даже на их собственной свадьбе щеголяла в простом рабочем комбинезоне. Но сегодня… С живой маргариткой, небрежно заколотой за ухом, в лёгком, нежно-розовом платье, которое делало её похожей на весенний цветок, она подошла почти к двенадцати дня. Однако их воссоединение отсрочил Пьер, на входе он тут же зацепил её своим острым языком, опять намереваясь всучить никому не нужные сезонные растения и безвкусные украшения для дома. Одним махом, запрокинув голову, допив содержимое кружки, Шейн решительно направился к ним, чувствуя, как внутри закипает раздражение на болтливого продавца. — …И так он мне и ответил, значит. — Всё-таки никто, кроме нас троих, друг друга в Пеликане не поймёт. Понимаешь, Моррис, как и мы, хочет просто получить как можно больше выручки. Поговори с ним в менее официальной обстановке, не знаю… — Под конец своей фразы её светло-серые, обычно такие спокойные глаза вдруг расширились, стоило ей заметить приближающегося супруга. — Ой, опять я заболталась с тобой, — добавила Джи, и на её бледных щеках проступил лёгкий, едва заметный румянец смущения. — Всё-всё, идите уже, не мешаю больше, — сказал Пьер, облокачиваясь на прилавок и искоса глядя на удаляющуюся пару. Шейна взяли под руку, её пальцы легли на сгиб его локтя, и вместе они пошли к собирающейся на поляне молодёжи городка. — Привет, Джи! — выкрикнула Эмили, сияя своей неизменной яркой улыбкой и, как всегда, начисто позабыв про стоящего рядом Шейна. Не то чтобы ему было обидно, просто до той самой первой весны, как в их долину приехала Георгия, он был её постоянным, пусть и не слишком умелым, партнёром по весенним танцам. Он поджал губы, стоя в общей толпе. Прошло достаточно времени, и теперь его имя неизменно шло рука об руку только с именем его супруги у всех на устах… А вот её такая участь миновала. Лео, Джас и Винсент с весёлым визгом бегали где-то рядом с тем вонючим отшельником. Шейн тут же отвернулся. От одного его вида по спине бежали неприятные, липкие мурашки, а в груди поднималась волна глухого раздражения. И когда Льюис поставил старую, заезженную пластинку, не менявшуюся десятилетиями, если не веками, все уже стояли по парам. Девушки начали первыми, и, чтобы не погружаться снова в омут привычного самокопания, Шейн смотрел только на Джи: как она невпопад и, кажется, намеренно неуклюже пытается повторять движения других. В этот раз на ней хотя бы было платье, и её движения руками, когда она приподнимала подол из стороны в сторону, обретали какой-то смысл, а не выглядели так нелепо, как обычно, когда она приходила в штанах и держала в руках воображаемую ткань. Ей было весело, так что он никогда в жизни не решился бы предложить ей выучить этот дурацкий танец по-настоящему. К концу танца все раскраснелись и покрылись лёгкой испариной, а Шейн особенно: на его вечно бледной коже румянец проступал яркими, неровными пятнами. После танцев он и вовсе, не заботясь о сохранности дорогого костюма, тяжело опустился прямо на траву, чувствуя, как прохладная, влажная зелень приминается и пружинит под его весом. Джи подошла к нему, заслоняя собой солнце, и протянула руку. Её ладонь была тёплой и чуть влажной после танца. Он принял её помощь, ухватившись за неё, как за спасительную соломинку, и поднялся, чувствуя, как под её внимательным, чуть усталым взглядом его пальцы сами собой поправляют задравшийся пиджак. В воздухе густо пахло мятой от примятой их ногами травы и сладковатым, терпким яблочным сидром. — Зови детей, мы уходим. Шейн выдохнул с таким шумным, неприкрытым облегчением, словно с его плеч разом сняли неподъёмный мешок с картошкой. Обычно, прежде чем она не переговорит с каждым встречным, они никуда не уходили. А это значило, что до конца дня он сможет спокойно валяться на диване, уткнувшись в телевизор, и ни о чём не думать. : ｡･: *: ･ﾟ’★, ｡･: *: ･ﾟ’☆ Этот план он с успехом воплотил в жизнь до того самого момента, пока не настал час укладывать детей. Он, конечно, их любил, безусловно и безоговорочно. Но если бы ему предложили выбор между этим и жизнью в доме с настоящими привидениями, он бы, не раздумывая ни секунды, предпочёл последнее. Задремав в маленькой, неудобной кровати рядом с дочерью, он вздрогнул и проснулся оттого, что в плечо его мягко, но настойчиво толкали прохладные пальцы Джи. Очень аккуратно, стараясь не издать ни звука, чтобы не скрипнули пружины, он положил на пол рядом с кроватью книгу с потрёпанным корешком и поднялся на затёкшие ноги. Люминесцентные звёздочки на стенах и потолке тускло светились в кромешной темноте бледным зеленоватым светом. Взяв его за руки, девушка молча повела за собой по тёмным комнатам их дома. Светильник над кроватью в спальне освещал лишь небольшой мутноватый круг на смятых, ещё хранивших форму их тел простынях. Он так вымотался, что почти засыпал на ходу, ноги сами несли его вперёд, а веки тяжелели с каждым шагом. Свалившись на матрас лицом вниз, Шейн почувствовал, как Джи лишь на мгновение села на край кровати, и старые пружины жалобно скрипнули под её весом. Не открывая глаз, он вслепую нащупал рукой её бедро и похлопал по нему. — Спокойной ночи. Джи ничего не ответила. Спустя какое-то время она и вовсе поднялась с кровати. Где-то рядом щёлкнул выключатель, и свет погас, погрузив комнату в мрак. И она… не вернулась. Шейн ничего не сказал, даже не подумал об этом. Он слишком хотел спать и уже через мгновение забыл об этом странном эпизоде. : ｡･: *: ･ﾟ’★, ｡･: *: ･ﾟ’☆ Проснувшись, Шейн плотно, с чувством, с толком позавтракал: яичница с расплавленным сыром, ломоть свежего хлеба и большая кружка только что заваренного, обжигающе-горячего кофе. Весь оставшийся день он, засучив рукава, переносил мебель на кухню. Дома стояла тишина. Жена куда-то пропала вместе с детьми… Может, он по рассеянности забыл о чём-то важном, и они уехали в пустыню? Или пошли в кино? С перерывами ещё на одну чашку кофе он закончил все дела к семи вечера. Только он сел в уже полностью обустроенной кухне за стол и провёл ладонью по гладкой, приятно пахнущей лаком деревянной столешнице, как на пороге возникла Джи. Их пушистая кошка тут же, задрав хвост трубой, подбежала встречать хозяйку, замяукала и закружилась возле её ног, то и дело задевая их своим пушистым, щекочущим хвостом. Сюсюкая, девушка рассеянно погладила её, направляясь прямиком к холодильнику. — Привет, кажется, мы с тобой даже не виделись ещё сегодня, — сказала Джи, с влажным звуком открывая пакетик с кошачьим кормом. — Да, кажется, не виделись… Вопрос о том, где дети, застрял у него в горле комом. Он не мог задать его чисто физически, язык словно прилип к нёбу. Отпив из холодной железной банки глоток джоджа-колы, жидкость с резким шипением и приторной сладкой горечью обожгла горло, он ленивой, почти сонной походкой стал подниматься на второй этаж, туда, где находилась детская. Он прошёл мимо комнаты с растениями и аквариумом, где вода тихо, убаюкивающе журчала фильтром, и замер на пороге детской справа. Он шагнул внутрь и… остолбенел. Комната с двумя кроватями. Но без единой игрушки, без разбросанных кубиков, без плюшевых зайцев. Комната стала вдруг похожа на безликую спальню для гостей: две аккуратно застеленные кровати, пустые тумбочки. Звёздочки с потолка и стен тоже кто-то заботливо снял, и от них остались лишь едва заметные следы высохшего клея. Шейн свёл свои густые чёрные брови к переносице так сильно, что на лбу пролегла глубокая складка. Что за бред? Резво, так, что старые ступени жалобно заскрипели и застонали под его внезапно отяжелевшим весом, он сбежал вниз и застал Джи в тот самый момент, когда она открывала тяжёлую дверь в подвал. Он устремился за ней, не раздумывая. Спустившись, он не увидел её среди бесконечных, уходящих в темноту рядов бочонков с вином. Они стояли лабиринтом, от пола до самого потолка, и в воздухе висел густой, влажный аромат дуба, дрожжей и сладковатой кислинки выдержанного вина. — Джи, ты где! — Я здесь, сейчас подойду! — отозвалась супруга откуда-то из самой глубины лабиринта. Её голос звучал приглушённо, гулким эхом отражаясь от холодных каменных стен подвала. — Что такое, зачем звал меня? — спросила она, поднимаясь к Шейну. В её светло-серых глазах отражался светлый проём двери, залитый тёплым светом из кухни, и тёмная, напряжённая, почти угрожающая фигура самого Шейна в этом проёме. — Пойдём со мной, — слишком серьёзно, почти грубо бросил нахмуренный Шейн и сам пошёл вперёд, даже не дожидаясь её ответа. Его тяжёлые шаги глухо отдавались по деревянному полу. По его озадаченному… нет, скорее потерянному и испуганному виду Джи мгновенно поняла: сейчас лучше сделать так, как хочет он. Вместе, в гнетущем молчании, они прошли через кухню к лестнице на второй этаж. Там, повернув направо, остановились перед дверью второй спальни. — Что такое, Шейн? Что мы здесь делаем? — немного обеспокоенно спросила Георгия, подходя к нему ближе. — А ты не видишь? — Шейн указал на комнату, и его протянутая рука мелко, противно дрогнула. — Почему нет игрушек? Звёздочки… Ты же сама их клеила, своими руками, помнишь? Где они? — Он начал перечислять, и голос его становился всё выше. — Ну да, раньше здесь были эти звёздочки, — спокойно, почти равнодушно ответила Джи. — Но сейчас они уже отжили свой срок, и я их сняла. А игрушки и всю прочую мелочёвку на время ремонта убрали на чердак. И что с того? Шейн посмотрел в её спокойное, непроницаемое лицо и почувствовал, как к щекам, к шее, к самым ушам приливает горячая, липкая волна крови. Кажется, он весь залился краской стыда и ужаса. Взяв в свою шершавую, мозолистую от работы ладонь её точно такую же, он хотел лишь проверить, не сон ли это всё. — Нет-нет-нет… Ещё вчера это была детская наших… — Шейн запнулся. Язык лежал во рту тяжёлым, непослушным, распухшим куском мяса и наотрез отказывался шевелиться. В голове пусто. Совсем ничего не приходит на ум. Имена своих детей, своих родных детей, он забыл их начисто. — Я забыл, — выдохнул он одними губами и крепко сжал её руку в своей. — Эм… — неловко, но настойчиво она высвободила свою руку из его судорожной хватки. Её пальцы скользнули, вырываясь на свободу. — Мне ещё нужно проверить все сто восемьдесят девять бутылок в подвале. Так что как вспомнишь, о чём хотел поговорить, тогда и спускайся ко мне. Быстрее, чем нужно, быстрее, чем он мог бы успеть её окликнуть, Джи сбежала с лестницы, лёгкие, частые шаги простучали по ступеням и бесследно скрылась за тяжёлой дверью подвала. Шейн остался стоять на пороге ещё вчера детской комнаты один. : ｡･: *: ･ﾟ’★, ｡･: *: ･ﾟ’☆ Шейн проснулся рано, с первыми робкими лучами солнца, и, ни слова не говоря, пошёл к Марни закупиться новым кормом для кур. Он ничего не рассказал ей о том, что произошло с ним вчера. Он всегда был угрюмым и неразговорчивым, так что тётка, занятая своими мыслями, не стала ни о чём расспрашивать, а только пробила чек и рассеянно кивнула на прощание. Выйдя из её дома в прохладную утреннюю свежесть, он вдалеке, под огромной плакучей ивой у самого берега пруда, увидел свою племянницу со скакалкой. С тяжёлым мешком на плече, чувствуя, как грубая ткань больно врезается в ключицу, он медленно подошёл к ней. — Здравствуйте, дядя Шейн, — сказала Джас, чуть запыхавшись. Её щёки раскраснелись от прыжков, а короткие тёмные волосы влажными прядями прилипли ко лбу. — Тренируешься? — Ага. Шейн отвёл взгляд на водную рябь пруда, отражающую яркое утреннее солнце. Блики весело скользили по поверхности, слепили, заставляли щуриться. Ему был очень хорошо знаком этот лес. А где-то там, за озером, среди высоких мрачных сосен, виднелась островерхая башня Расмодиуса. — Что-то хотели? — спросила Джас, складывая в руках скакалку, звонко щёлкнув резинкой. — Мне уже идти на занятие к Пенни нужно. Шейн посмотрел на неё. Девочка совсем ни капли не изменилась с того самого времени, как он, ещё совсем молодой, нянчился с ней. — А ты не знаешь… Есть ли в городе дети, которые были бы ещё младше тебя? — М-м… Да откуда им взяться-то? — Джас искренне пожала плечами. — Поверьте, если бы был хотя бы намёк на них, то от тёти Марни я бы уже всё-всё знала. — С чувством выполненного долга она закинула скакалку за плечо точно так же, как сейчас Шейн держал свой мешок, и прошла мимо него. — До свидания! Шейн ничего не ответил. Поправив сползающий мешок на плече, он провёл рукой по лицу, зачёсывая свои густые жёсткие волосы назад. И эти непослушные чёрные пряди тут же снова упали набок. Прямой, короткий путь на их ферму лежал за соседними соснами… Но Шейн решил сделать большой крюк. По средам магазин Пьера был закрыт, так что в эту раннюю пору открытыми оставались только медпункт Харви и библиотека Гюнтера. До доктора было ближе, так что уже через несколько минут Шейн стоял у стойки ресепшена. В нос ударил знакомый больничный запах: смесь спирта, хлорки и старых пожелтевших бумаг. На стойке сиротливо лежали разные флаеры с профилактикой гриппа и ОРВИ, их бумага выцвела и заветрилась по краям. А ещё на стенах висели старые, выцветшие плакаты: как правильно мыть руки, как проветривать помещения. Они висели здесь, казалось, с тех самых незапамятных времён, как Харви вообще появился в этой долине. На одном из жёстких стульев у стены, прямо под плакатом, лежал мешок с куриным кормом. Раздались чуть поспешные шаги, и Харви вышел из побелённой двери, ведущей в приёмный кабинет. Он появился, засовывая руки в глубокие карманы своего застёгнутого на все пуговицы халата, из которого виднелся воротник и узел галстука. От него за версту пахло растворимым кофе. — Шейн, привет, давно не виделись… — Привет, Харви, — пробубнил Шейн, подходя к нему и проходя вдоль гладкой стойки ресепшена. Кончики его пальцев невольно скользнули по прохладному лакированному дереву. — Что-то произошло? Пройдём?.. — Доктор суетливо пошёл впереди и перед самой лестницей, ведущей в его жилые комнаты, резко повернул налево, в кабинет. Шейн редко бывал в этом кабинете. В основном он лежал раньше в соседней палате под капельницей. А вот Джи сюда частенько захаживала, пока была беременна… Или не была? Он мотнул головой, отгоняя липкое наваждение. Рассматривая россыпи разных таблеток в стеклянном шифоньере, он тяжело сел на кушетку. Под его весом противно скрипнула дерматиновая обивка. Харви тем временем из стола доставал его медицинскую карточку. — Так… — Харви осёкся на полуслове, прерванный резким телефонным звонком на ресепшене. Доктор обернулся и почти поднялся с места, но вспомнил, что ведёт приём. — Всё нормально, я подожду. — О, ну… Я скоро, — Харви отложил перчатки, поправил халат и вышел из кабинета. Дверь тихо щёлкнула. Ему со своего мобильника звонил сам Шейн. Так что времени у него было немного. Мужчина лёгким, крадущимся шагом оказался у картотеки. Заглянув в неё, он быстро нашёл папки, начинающиеся на букву «Джи». Имена своих детей он не помнил, но они наверняка должны были быть записаны в её карточке. Пальцы его мелко дрожали, когда он быстро пролистал веером несколько страниц. Он раскрыл карточку в нужном месте. Страница представляла собой готовый шаблон с краткой информацией о её беременностях. Он был пуст. Шейн, зная всю патологическую педантичность Харви, принял горькую правду: по факту не осталось и следа от его детей в этом мире. На всех фотографиях в доме, в воспоминаниях окружающих, на их ферме все они пропали бесследно, как будто их никогда и не было. Он аккуратно положил карту на место и вышел в коридор, где нос к носу столкнулся с вернувшимся Харви. — Опять хулиганы звонили, я же им сто раз объяснял… — начал было доктор, но осёкся, поняв, что Шейн уходит. — А ты… — Мне не настолько плохо, спасибо… Встретимся послезавтра у Гаса? — Хорошо. Тогда до послезавтра? Шейн лишь коротко кивнул ему, опять взгромождая себе на плечо тяжёлый мешок. Грубая ткань привычно впилась в ключицу. : ｡･: *: ･ﾟ’★, ｡･: *: ･ﾟ’☆ Завтрашним вечером Шейн пришёл в салун, как и обещал. Там, за дальним столиком, уже сидел Харви в той же самой клетчатой рубашке, что и всегда. Уведя его за самый тёмный и тихий столик у игровых автоматов, он взял им по бутылке безалкогольного: стекло влажно блестело под тусклым жёлтым светом ламп, а на этикетках скапливались холодные капли конденсата. Была пятница, так что, казалось, весь город собрался здесь. — Эм, так зачем позвал? — спросил Харви, когда Шейн уже долго, слишком долго молчал и просто рассматривал горожан. — Как врач, можешь ли ты мне ответить на мой вопрос… — Шейн сделал глоток, и ледяная жидкость обожгла горло горечью и холодом. — У меня были раньше галлюцинации, бред или что-то такое? — Да нет, не припомню, — Харви удивлённо поднял бровь. — А Вы бы мне подыгрывали, скажем, если бы мне бредилось, что существуют те, кого на самом деле нет? — Ох… Что за сложные вопросы, Шейн, ха-ха-ха, — доктор нервно рассмеялся и поправил очки. — Давай я задам вопрос, но он должен остаться только между нами? — Ну и место ты выбрал для приватных бесед, — Харви оглянулся по сторонам. — Я-то гарантирую, но то, что нас подслушают… За это не ручаюсь. — У меня с Джи были дети? — Шейн произнёс это, не глядя на собеседника. — Насколько мне известно… не было, — ответил Харви после короткой паузы. В его голосе не было ни капли сомнения. Шейн прикусил нижнюю губу и задумчиво, невидящим взглядом уставился на липкую поверхность стола. — Спасибо, что честно ответил. — Что это за вопросы, Шейн? — Харви наклонился вперёд. — Нет, ничего… Просто мне приснился очень яркий сон. Не бери в голову. : ｡･: *: ･ﾟ’★, ｡･: *: ･ﾟ’☆ Когда Шейн, пошатываясь от усталости, ступил на знакомую гравийную дорожку, ведущую к ферме, небо налилось чернильной синевой, и лишь россыпь звёзд тускло мерцала сквозь лёгкую весеннюю дымку. Воздух был прохладен и влажен, пах сырой землёй и молодой листвой, а со стороны курятника не доносилось ни звука, его пернатые любимицы давно устроились на насестах, уткнув клювы под крыло. Шейн на мгновение замер у калитки, прислушиваясь к этой звенящей тишине, нарушаемой лишь далёким, едва различимым стрёкотом сверчков у пруда. Его тёмные, вечно растрёпанные волосы упали на лоб, и он смахнул их небрежным, усталым жестом, чувствуя, как ночная прохлада приятно холодит разгорячённую после салуна кожу. Он толкнул входную дверь с той выверенной годами осторожностью, с какой привык возвращаться домой, когда в детских ещё горел ночник. Ладонь сама легла на холодную металлическую ручку, надавила плавно и без рывка, чтобы петли, смазанные им же на прошлой неделе, не издали ни единого скрипа. Дверь мягко, почти беззвучно подалась внутрь, впуская его в тёмное нутро прихожей. Он с тихим металлическим щелчком провернул замок ровно на один оборот. Пройдя на кухню, Шейн включил напольную лампу, и неяркий желтоватый свет залил помещение. Здесь всё ещё витал слабый аромат кофе и подсохших трав, развешанных над плитой. Он потянул на себя тяжёлую дверцу старого, заурчавшего в ответ холодильника, и в лицо пахнуло холодом. Внутренности агрегата были забиты контейнерами, баночками с соусами и пакетами молока, но его ищущий взгляд, скользнув по всему этому разнообразию, зацепился за керамическое блюдце, накрытое полотенцем. Он вытащил его, и ткань сползла, явив горку песочного печенья от бабушки Эвелин. На самом деле она не была ему роднёй. Опустившись на диван в гостиной, Шейн тяжело, всем весом продавил пружины. Он поставил холодную тарелку на журнальный столик и потянулся к тому месту на подлокотнике, где обычно лежал пульт. Рука встретила лишь тканевую обивку. Он нахмурился, его тёмные густые брови сошлись к переносице, и он, кряхтя, запустил ладонь в щель между спинкой дивана и сиденьем. Пальцы его погрузились в ворох крошек, какой-то пыли и мягкого ворса. Может, завалился? Он шарил вслепую, ощущая, как шершавая обивка царапает костяшки, пока не наткнулся на что-то мягкое, тканевое. Сжав находку, он вытянул её на свет. Сперва ему показалось, что это просто скомканный носовой платок, но стоило ткани расправиться в его ладони, как сердце пропустило удар. Это был небесно-голубой чепчик. Точно такой же был у… У неё. У его дочери. Шейн с силой зажмурился, до белых искр под веками, мотнул головой, прогоняя наваждение. Он снова разжал веки, чувствуя, как ресницы слипаются от выступившей влаги. В коридоре негромко, с тихим гудением, вспыхнула настенная лампа, бросив на пол длинные, искажённые тени. В проёме гостиной показалась Георгия. Её пшеничные, обычно собранные в небрежный хвост волосы сейчас свободно рассыпались по плечам, обрамляя бледное, заспанное лицо с чуть припухшими веками. Свет лампы золотил мягкие пряди, делая их почти светящимися. Она была в своей любимой мешковатой пижаме и шла к нему бесшумной, плавной походкой, от которой половицы даже не думали скрипеть. — Ой, ты уже вернулся, — она улыбнулась ему, но её сонные глаза тут же скользнули вниз, к его рукам, и замерли, заметив голубую тряпицу. — А, вот он где. — Это… — Да, я его для кошки брала, но она его уже успела снять, как видишь, — перебила она с лёгкой, беззаботной усмешкой, и прежде чем он успел что-то возразить, её аккуратно, но настойчиво вытянули чепчик из его одеревеневшей ладони. Ткань скользнула по его коже, оставив после себя чувство потери, и исчезла в глубоком кармане её пижамных штанов. Следом, мягко качнув диван, она опустилась рядом, её плечо коснулось его рукава, даря тепло. Женская рука, мелькнув в полумраке, ловко подхватила пульт, всё это время лежавший на виду, на дальнем краю подлокотника. Телевизор ожил с тихим шипением, залив комнату мертвенно-синим светом. Пока она лениво, бездумно перещёлкивала каналы, её голова, словно сама собой, нашла его плечо и тяжело, доверчиво прижалась к нему. Шейн замер, боясь дышать, чувствуя, как мягкие пряди её волос щекочут его шею, а тёплая тяжесть её тела прижимается к его боку. Он слышал её ровное, глубокое дыхание, ощущал, как мерно вздымается и опускается её грудь. Всё было точно так же, как в сотнях других вечеров, но изнутри его раздирало на части. Челюсти свело от напряжения, он сцепил зубы так сильно, что заныли скулы, только чтобы не дать сорваться с губ ни единому вопросу, которые острыми осколками ворочались в голове. Он же не дурак, каким его тут все считают, он видит, что нечто случилось. Но Джи весь день была на ногах, от неё всё ещё слабо пахло вином и подвальной сыростью, и он не посмел тревожить её усталый покой своими, возможно, безумными подозрениями. Она почти задремала, её дыхание стало совсем тихим и размеренным, а голова вдруг начала медленно, неудержимо соскальзывать с его плеча. Шейн подхватил её, подставив свою ладонь под её щёку, кожа тёплая и мягкая. Он почти позволил и себе провалиться в это зыбкое, обманчивое спокойствие, бессмысленно уставившись в синий экран, где беззвучно мелькали размытые картинки ночной рекламы. Чтобы унять нервную дрожь в пальцах, он положил свободную руку себе на грудь, туда, где под тонкой тканью футболки покоился амулет русалки. Сквозь хлопок он нащупал знакомые контуры ракушки. Он крепко зажмурился, и в наступившей под веками темноте всё поплыло от подступающих, жгучих и совершенно беспомощных слёз. : ｡･: *: ･ﾟ’★, ｡･: *: ･ﾟ’☆ Утреннее солнце, ещё по-весеннему робкое, но уже настырное, заливало кухню золотистым светом, заставляя пылинки танцевать в его лучах. Джи, с чашкой остывшего чая в одной руке, лениво перебирала вчерашнюю почту, которую второпях бросила на стойку. Шершавые на ощупь конверты, глянцевые рекламные листовки, счета… Её пальцы, унизанные парой простых серебряных колец, вдруг замерли, наткнувшись на плотный синеватый конверт. Письмо от Расмодиуса. Обычно все послания от горожан, даже самые нелепые, адресовались ей, но это, судя по размашистым, острым буквам, не для неё. Её глаза на мгновение потемнели, из цвета пасмурных облачков стали похожими на грозовые тучи. Ни слова не говоря, она оставила конверт на выскобленной добела столешнице их кухонного стола, прямо перед чашкой с отбитым краем, из которой по утрам пил кофе ещё спящий наверху супруг. Быстро глянув на экран телевизора, где гадалка в аляповатом наряде вещала о благоприятном дне, Джи накинула лёгкую куртку и, сунув под мышку потрёпанный справочник по ботанике с загнутыми уголками страниц, вышла из дома. Утренний воздух был свеж и прозрачен, пах влажной после ночной росы землёй и сладким нектаром распустившихся за ночь тюльпанов у крыльца. В библиотеке, как всегда в этот час, шелестели страницы и монотонно бормотал Гюнтер, раскладывая новые поступления. За одним из дальних столов, почти скрытый высокими стеллажами, сидел Харви. Он был так поглощён чтением толстого медицинского фолианта в потёртом кожаном переплёте, что даже не заметил, как лёгкая тень от фигуры Джи упала на страницы. — Утро доброе, доктор, — её голос прозвучал негромко, но Харви вздрогнул всем телом, едва не уронив очки. Он поднял на неё близорукие, чуть растерянные карие глаза и нервно улыбнулся. Их беседа началась с обсуждения не по-весеннему холодных ночей и очередного повышения цен у Пьера. Но когда пауза затянулась, Харви, теребя край своего пальто, вдруг подался вперёд и, понизив голос до едва различимого шёпота, спросил: — С Шейном… всё хорошо? — Ну… да… — Джи протянула это слово, и её бровь чуть приподнялась. — А зачем ты спрашиваешь? — Нет, ничего такого! Просто… профессиональный интерес к здоровью своих пациентов, — затараторил Харви, и его щёки слегка порозовели. Он тут же спрятался за раскрытой книгой, сделав вид, что углубился в чтение. Джи пару раз медленно, почти по-кошачьи моргнула, глядя на его макушку с аккуратным пробором. Её голос, когда она заговорила снова, стал тише. — Харви, Шейн — это мой самый близкий человек. И я должна знать, что именно ты имел в виду. — Я… — доктор чуть не отшатнулся, вжавшись спиной в жёсткую спинку стула. Книга в его руках дрогнула. — Шейн приходил ко мне на приём на днях, но… он даже не дождался начала, просто ушёл, ничего не объяснив. Я подумал, может, что-то случилось… Джи вдруг тепло, по-дружески похлопала его по плечу, и её лицо разгладилось, на губах заиграла лёгкая, ободряющая улыбка. — Вот, сущий пустяк, а ты так напрягся. Нужно было сразу мне сказать. С ним всё хорошо, правда. Харви кивнул. И всё же он не мог отделаться от странного ощущения. Он был выше Георгии на целую голову, но сейчас, когда она стояла над ним, опираясь рукой на стол, ему казалось, что это он меньше её. И вся его неуверенность снова была в этом виновата. Мимо них, шурша юбкой, проплыла Кэролайн, держа в руках стопку книг по садоводству. — У вас тут что, собрание книжных червей? — пошутила она, и в её зелёных глазах заплясали весёлые искорки. — Да, только тебя и ждали, — с лёгкой, непринуждённой усмешкой ответила Джи, поворачиваясь к ней. — У тебя наконец-то выдалось свободное время? — Есть такое… Кэролайн кивнула, но её взгляд, скользнув по лицу фермерши, задержался на мгновение дольше обычного. Джи очень напоминала ей собственную дочь, Абигейл, не только повадками, но и этой манерой прятать тревогу за маской беззаботной улыбки. И почему-то сейчас Кэролайн была почти уверена, что за этим ясным, спокойным взглядом Георгии скрывается что-то тяжёлое, что она тщательно, но не слишком умело скрывает. : ｡･: *: ･ﾟ’★, ｡･: *: ･ﾟ’☆ — Двадцать девять… Сто сорок девять… Стоя спиной к двери и задрав голову к верхним полкам, Пьер сверял наличие летних культур перед новым сезоном, который должен был начаться уже через пару дней. В голове его роились сотни забот: и инвентаризацию закончить, и дом подлатать, и просроченные товары убрать. Он так глубоко погрузился в свои подсчёты, что даже не сразу услышал, как звякнул дверной колокольчик, оповещая о приходе посетителя. Лишь повернувшись к прилавку с заготовленной дежурной улыбкой, он осёкся, в магазине, на первый взгляд, было пусто. Лишь тень мелькнула где-то в проходе между стеллажами с удобрениями и кормами. — До-обрый день! — голос Пьера дрогнул от неуверенности, и приветствие повисло в воздухе, оставшись без ответа. Он нерешительно потоптался на месте, разрываясь между желанием продолжить учёт и разобраться, кто же всё-таки вошёл. Любопытство, как всегда, победило. Глубоко вздохнув, он направился вглубь магазина, заглядывая за каждый стеллаж. Он нашёл Лео в самом дальнем углу, у полок с крупами. Мальчишка стоял, запрокинув голову так сильно, что его выгоревшие на солнце волосы почти касались спины, и с выражением священного трепета на загорелом лице рассматривал яркие упаковки риса. — Здравствуй, Лео, — Пьер присел перед ним на корточки, стараясь, чтобы его голос звучал как можно мягче. — Если тебе что-то нужно, ты всегда можешь спросить. Или всё ещё стесняешься меня? Лео лишь молча, энергично мотнул головой, и его тёмные глаза наконец встретились с глазами продавца. — О, мистер Пьер, я совсем забыл! Мы с Джас хотели приготовить роллы, но мама Винсента купила какой-то не тот рис, и меня, как самого быстрого, отправили за нужным. Только вот я забыл, как он называется… Пьер понимающе поправил очки, скользнув взглядом по полкам. Он легко поднялся, хрустнув коленями, и уверенным движением снял с верхней полки бумажную пачку, слегка припылённую сверху. — Пойдём-ка на кассу, — сказал он, и мальчик послушно засеменил за ним. Для Лео, чьё детство прошло на необитаемом острове, всё ещё было диковинным то, как легко и просто добывается еда в этом странном месте, просто обменяй блестящие кружочки на пакет. Он встал перед кассой, едва доставая макушкой до стойки, и заворожённо уставился на аппарат, ожидая, когда же тот издаст свой волшебный звук «дзинь-нь». Рядом, на застеклённой витрине, тускло поблёскивали безделушки, и он рассматривал их, пока перед его носом не водрузили пачку риса и не высыпали на прилавок горсть мелочи. Мальчик сгрёб монетки в ладошку, но одна, самая блестящая, выскользнула из его маленьких пальцев и упала на деревянный пол, весело покатившись по половицам. Она остановилась, ударившись о носок высокого, видавшего виды сапога. Джи легко, одним движением нагнулась и подняла монету. — Спасибо! — звонко выкрикнул Лео, ощутив, как тяжёлый золотой кружок падает обратно в его ладонь. — Приходи к нам сегодня, у нас будут роллы! — Я подумаю, — губы дрогнули в мягкой улыбке. — Ещё не знаю, чем буду заниматься. — Приходи обязательно! — уже на ходу прокричал Лео, выбегая из магазина. Джи придержала ему дверь, навалившись плечом на тяжёлую створку, чтобы мальчишка, увлечённый своей ношей, случайно не выронил рис. Пьер наблюдал за этой сценой поверх очков, одновременно делая пометку в толстой, замусоленной книге учёта. — Ты хорошо ладишь с детьми, — заметил он, когда дверной колокольчик стих. — Меня вот они на ужины не зовут. — Он усмехнулся, но в его голосе проскользнула нотка лёгкой грусти. — Когда уже своих заведёте? Джи тихо хихикнула, опираясь локтями на прилавок, и наклонилась чуть ближе. Её улыбка всё ещё была на месте, но взгляд, устремлённый на Пьера, стал сосредоточенным и серьёзным. — Знаешь ли… Я к тебе вообще-то по делу пришла. — Да? — он отложил ручку и поднял на неё глаза, встречая этот пристальный, светло-серый взгляд. — И что же это за дело? — Эм… Всё это так тривиально, право слово, — она на секунду замялась, постукивая пальцами по деревянной столешнице. — У Шейна сейчас немного сложный период, всё такое, разное странное думает… Он тебе не показался странным в последнее время? Может, говорил что-то… не совсем в его духе? Пьер нахмурился. — Знаешь, не думаю, что я вообще пересекался с ним после танцев. Он же всегда сам по себе. — Ты уверен? Совсем-совсем? — Ох, Джи… — Пьер развёл руками, и в его жесте сквозило искреннее сожаление. — Ты же знаешь, если бы я мог помочь, я бы сделал это не задумываясь. Девушка медленно кивнула, и тень улыбки окончательно сошла с её лица. — Ясно. До завтра, Пьер. Он лишь молча махнул ей вслед, провожая взглядом её прямую, напряжённую спину, пока за ней не закрылась дверь. : ｡･: *: ･ﾟ’★, ｡･: *: ･ﾟ’☆ Весь оставшийся день, до самого вечера, Георгия методично, как заведённая, обходила город, находя предлоги для коротких разговоров с каждым жителем Пеликана. И каждый раз, между прочим, она вплетала в беседу вопрос о Шейне. Результат был везде один и тот же: либо его просто не видели со дня танцев, либо пожимали плечами, говоря, что он «как всегда, не особо общительный». Уже в сумерках, когда солнце почти скрылось за кронами сосен, окрасив небо в цвета спелой сливы и увядающей розы, она шла мимо автобусной остановки, проверяя подсочники на клёнах. Вечерний воздух стал колючим и прохладным, пробирался под лёгкую куртку. Где-то в густых зарослях ежевики зашуршало, и она резко обернулась, вглядываясь в сгущающуюся тьму. Из листвы на неё блеснули два крохотных, настороженных огонька — беличьи глаза. Она выдохнула, потирая предплечья, покрывшиеся мурашками, и ускорила шаг по дорожке к ферме. Гравий громко хрустел под подошвами её сапог. В доме было тепло и тихо. Она прошла на кухню и первым делом чиркнула спичкой, зажигая конфорку под стареньким, закопчённым чайником. Достала из навесного шкафчика любимую керамическую кружку, а из соседнего ящика мятный чайный пакетик. Раскрыв хрустящую пластиковую упаковку, она наклонилась к мусорному ведру, чтобы выбросить, и её взгляд упал на то, что лежало поверх очисток. Разорванный, пустой конверт от волшебника. — Ше-е-ейн! — её голос, протяжный и требовательный, эхом разнёсся по первому этажу, но в ответ была тишина, нарушаемая лишь закипающим чайником. Закусив нижнюю губу так, что на ней остался белый след, она со злостью вычерпала ложкой последние крупинки сахара из сахарницы, чувствуя, как внутри зарождается холодное, липкое беспокойство. Оно преследовало её всю дорогу, ещё с того момента, как она услышала шорох в кустах у остановки. Ощущение чьего-то незримого присутствия, взгляда в спину не покидало её. Оставив чай остывать на столе, она решительно поднялась по скрипучей лестнице на чердак. Здесь пахло пылью, старой древесиной и затхлостью. Включив карманный фонарик, луч которого выхватил из темноты пыльные коробки и сломанную мебель, она пробралась в самый дальний угол, к старому, накрытому грубой холстиной котлу. Резко сдёрнув ткань, подняв в воздух облако пыли, она опустила руку в холодное, пахнущее металлом нутро. Пальцы её нащупали и подцепили гладкий ободок. Она вытащила на свет простое серебряное кольцо, на вид совершенно обычное, но на деле долгими ночами, по старым ведьминым книгам, она создавала защиту от любого магического вреда. Спустившись, она залпом, почти не чувствуя вкуса, выпила остывший чай. Часы на стене показывали почти полночь. Глаза слипались от усталости, тело требовало отдыха. В спальне, откинув тяжёлое, прохладное одеяло, она забралась в постель, уже облачившись в пижаму. Рядом было пусто. Такое иногда случалось: может, у него бессонница, или он уснул в гостиной. Она натянула одеяло до самого подбородка, чувствуя, как его прохладная тяжесть успокаивает, и, наконец, позволила усталости утянуть себя в дрёму. : ｡･: *: ･ﾟ’★, ｡･: *: ･ﾟ’☆ — Зафиксируй… Да, вот так, теперь лучше. Голос Расмодиуса будто доносился из-под толщи воды. Джи смотрела не мигая, расширенными от ужаса и неверия глазами, как на её собственной шее затягивается ожерелье: змея, кусающая себя за хвост. Металл был ледяным, он сдавливал горло не физически, но магически, перекрывая ток внутренней силы. Всё её тело сотрясала мелкая дрожь, перед глазами всё плыло, к горлу подступала тошнота, она была на грани обморока. Но её крепко держали за плечи, не давая упасть, оставляя ей лишь возможность беспомощно вертеть головой. В следующую секунду она рухнула на колени на жёсткий пол, прямо в центр круга, очерченного белым мелом. Давление на шею спало, но воздуха всё равно катастрофически не хватало. Она судорожно царапала ногтями кожу на горле, оставляя красные полосы. Исподлобья, сквозь пелену слёз, она смотрела на Шейна. Девушка чувствовала себя настолько уничтоженной, что даже не пыталась заговорить. Расмодиус стоял чуть поодаль, лениво обмахиваясь своей широкополой шляпой, словно ему было неимоверно душно. Рядом с ним, ссутулившись и глядя на жену пустым, остекленевшим взглядом, стоял Шейн. Вид у него был такой поникший и раздавленный, словно из него разом вынули весь внутренний стержень. А ведь он ещё неплохо держится для человека, который всего пару часов назад узнал, что его жена ведьма. Пригладив свои яркие, малиновые волосы, Расмодиус снова водрузил шляпу на голову. Его взгляд упал на руки девушки. — У тебя не до конца настоялось кольцо, — заметил он. — Я знаю… — выдохнула Джи. Она тут же перевела разговор, цепляясь за единственную зацепку. — Что произошло? Почему он помнит? Я же всё сделала правильно, ритуал со статуей эгоизма был проведён безупречно! — Она подняла на волшебника влажные глаза. Расмодиус не отвёл взгляда, смотря на неё сверху вниз с каким-то усталым пониманием. Он протянул руку и заправил выбившийся пшеничный локон её волос за ухо. — Помнишь, я сам рассказывал тебе о своих подозрениях, что в городе живёт мой ребёнок? — Так Шейн, он твой сын! — выпалила она, и в её голосе зазвенело горькое торжество понимания. — Ты изменил болотной ведьме, поэтому она ушла от тебя! Поэтому она сама пришла ко мне и… — Хватит говорить очевидные вещи, — резко, с неожиданной для его обычной манеры злостью перебил её волшебник, и его лицо исказила гримаса раздражения. — Кхм-кхм… — Он прокашлялся, беря себя в руки. — Осознаёшь ли ты, Георгия, что совершила ужасающее деяние? Детоубийство, за которое должна понести наказание? — Мне пришлось! — выпалила она. — Это была плата за достижение совершенства! — Никто не просил от тебя оправданий, — оборвал он её. Джи прикусила язык, чувствуя солоноватый привкус крови. — Сейчас она безобидна, но смотри, чтобы никто не помог ей, и не выпускай из круга, — обратился волшебник уже к Шейну. — У ведьм может быть много фамильяров. Джи прожигала его спину взглядом. Сидеть на холодном полу посреди собственного дома, пойманной и беспомощной, было удручающе. Она кусала губы, перебирая в уме варианты, как выпутаться из этой ловушки. Шейн же не мог смотреть на неё без того, чтобы к горлу не подступал тугой, удушающий ком. Вся его жизнь, которую он с таким трудом, по крупицам, выстраивал заново, снова летела под откос, в привычную, зияющую бездну отчаяния. Он был готов разрыдаться прямо здесь, на глазах у этого человека, который, как оказалось, был его отцом. — Где твой котёл? — резко спросил Расмодиус, поворачиваясь к пленнице. Фермерша лишь плотнее сжала губы, храня гордое молчание. Волшебник устало выдохнул и обратился к Шейну, его голос стал чуть мягче: — Как думаешь, где он может находиться? — Тут и думать нечего. Когда мы разбирали захламлённый подвал, я сам отнёс его на чердак. — Останься с ней, я сам схожу посмотрю на него, — бросил Расмодиус, уже поднимаясь по лестнице, и его шаги гулко застучали по деревянным ступеням. Шейн остался наедине с женой. Он повернулся к ней, и в его покрасневших, воспалённых глазах стояла такая боль, что Джи на миг стало по-настоящему страшно. — Зачем? Почему так нужно было жульничать, как ты всегда это делаешь? Почему не идти к совершенству шаг за шагом? Неужели похвала от этого… как его… Мистера Ки? Она была так нужна тебе, что ты готова была пойти на это? Она молчала, опустив голову, и её волосы цвета спелой пшеницы упали на лицо, скрывая его выражение. Шейн, не дождавшись ответа, прошёл мимо неё и тяжело рухнул на край кровати, зарываясь лицом в широкие ладони. Его плечи мелко, беззвучно вздрагивали. День не переставал оглушать его ужасающими открытиями. Он не принял Расмодиуса с распростёртыми объятиями, наоборот, испытывал к нему отвращение, какое не испытывал даже к себе в самые чёрные свои времена. Бедный, жалкий человечек Шейн. Его родной отец, живущий ближе всех в городе, ни разу не вмешался в его жизнь, даже когда он стоял на краю обрыва и мечтал умереть. Ему было тошно вспоминать все свои падения, невыносимую, одинокую жизнь, зависимость, в которую он скатился именно потому, что всегда, всю свою жизнь был один. Джи услышала, как за её спиной он всхлипнул. Осторожно, словно боясь спугнуть, она протянула руку и мягко, успокаивающе положила свою ладонь ему на колено. Он смахнул её руку. — Я просто хотел обычной жизни, — прошептал он в ладони, и его голос дрожал от слёз. — А не всего этого. — Прости, — её голос был тихим. — У нас бы она и так не вышла. Шейн наконец оторвал руки от лица и поднял на неё красные, опухшие глаза. — Раз ты такой особенный, сын волшебника, разве ты совсем ничего не замечал? Или предпочёл не замечать осознанно? Теперь настала его очередь молчать, пряча взгляд. И Джи, совсем как Расмодиус несколькими минутами ранее, устало выдохнула. — Этот год, Шейн, это один бесконечный, зацикленный круг. Джас, Винсент, Лео — все они всё ещё дети и не выросли ни на день. Мы с тобой не постарели ни на минуту. Шейн опустил руки, и его взгляд, всё ещё мокрый от слёз, стал сосредоточенным и внимательным. Он смотрел на неё так, словно видел впервые. — Почему ты не сказала мне раньше? Зачем нужно было ждать столько лет? Мы бы что-нибудь придумали вместе… — Я думала, что справлюсь сама, — её голос дрогнул. — Достигну совершенства, и, может быть, Мистер Ки сказал бы мне, как покинуть это проклятое место. Волшебник застал момент, как Джи всё ещё стояла на коленях в кругу, но уже у края кровати, и держала Шейна за руку, а тот не отнимал своей ладони. Расмодиус носком своего сапога стёр меловую линию, разрывая магический контур. — Не снимай с неё пока ожерелье уробороса, — объяснил он Шейну. — Пусть поживёт как обычный человек. — Может быть, я сама вправе распоряжаться своими силами? — вскинув голову, спросила Джи. — Я не хотел тебя обидеть, — волшебник на миг задержал на ней взгляд. — Просто не хотел бы в один прекрасный день узнать, что Шейн снова живёт у Марни и думает, что его брак с тобой ему просто приснился. Джи сложила руки на груди, но промолчала. Возразить было нечего. Ведь именно это, по сути, она и планировала — не успей волшебник вмешаться сегодня, уже на следующей неделе её муж вернулся бы на ранчо к тёте, с чистой памятью. Она молча поднялась с пола и села рядом с Шейном на кровать, чувствуя, как матрас прогибается под их общим весом. Они оба не стали провожать волшебника, просто слушали, как стихают в коридоре его шаги, а затем хлопает входная дверь. Расмодиус, возможно, и творил добрые дела, но сейчас на его собственной шее висел тяжёлый камень, который всё тянул его вниз, в пучину одиночества. За окном уже давно растаяла во тьме широкополая шляпа волшебника. Ночь за окном была непроглядной, беззвёздной, и лишь свет луны едва пробивался сквозь затянутое облаками небо. Георгия всё так же неподвижно сидела на краю постели, чувствуя, как грубая ткань покрывала холодит. Шейн, не сказав больше ни слова, поднялся и ушёл на второй этаж, в комнату, которая когда-то была детской, а теперь стала пустой гостевой. Его шаги гулко простучали по лестнице и стихли. Джи осталась одна в их спальне. Ей было так гадко, так тошно от самой себя, как не было никогда. Долгое время она чувствовала себя всесильной, вершительницей судеб, и вот как быстро и легко ей подрезали крылья. Крутящим, нервным движением она стащила с пальца заговорённое кольцо, которое оказалось совершенно бесполезным. Поднеся его к глазам, она вгляделась в тонкую вязь рун на внутренней стороне ободка, почти невидимую в сумраке. Затем, словно обжегшись, она резко поднялась, в два шага пересекла комнату и, распахнув оконную раму, со всей силы швырнула его в ночь. Серебряный ободок сверкнул напоследок и бесследно канул в густой темноте, заросшей крапивой и лопухами. В комнату ворвался сырой, прохладный воздух, пахнущий мокрой землёй и близким рассветом. Она захлопнула окно и, прислонившись лбом к холодному стеклу, закрыла глаза. Кажется, она начинает сходить с ума. : ｡･: *: ･ﾟ’★, ｡･: *: ･ﾟ’☆ Открыв глаза, Шейн увидел, как перед ним стоит Джи. Солнцезащитные очки болтались на воротнике её майки, поверх которой была накинута нараспашку с пальмовыми листьями яркая, выцветшая на плечах от солнца рубашка. Сквозь тонкий хлопок угадывались очертания её грудей, чуть влажных от утреннего пота. — Я отправляюсь на Имбирный остров на несколько дней, хотела оставить записку, но раз уж ты проснулся, то вот… — Она уже развернулась, чтобы уйти, но её запястье оказалось в его пальцах. — Подожди, я с тобой хочу, — Шейн сжал крепче, чувствуя, как косточка запястья упирается ему в ладонь. — У меня будет встреча с мистером Ки, и он очень убедительно просил не говорить о его месте, — Джи попыталась высвободить руку, но он не отпускал. — Ну хочешь, завяжи мне глаза. Я не отпущу тебя одну. Она выдохнула, и он почувствовал, как её плечи опали. — Ладно. Быстро собирайся, я не хочу опоздать. И не подходи к двери с орехом на острове. : ｡･: *: ･ﾟ’★, ｡･: *: ･ﾟ’☆ Уже через час Шейн и Джи под тенью крыши старенькой лодки Вилли неспешно плыли к острову. В долине лил дождь, там, за спиной, небо разрывалось серыми полотнами, но по пути к острову он неожиданно перестал лить. Сквозь тёмные стёкла солнцезащитных очков, подперев подбородок кулаком, Шейн смотрел на водную гладь. Совсем немного, но всё же его пугало то, что скрывается в ней. Волосы в хвосте Джи развивались от бриза, пшеничные пряди бились о её загорелую шею, оставляя красноватые полосы, пока она смотрела в противоположную от Шейна сторону. Она стала куда менее разговорчивой с ним после вчерашней ночи. И когда Шейн хотел было взять её за руку, то она беззвучно хлопнула его по тыльной стороне кисти. Приехав, все отправились переодеваться, тогда как Шейн и Джи пошли на ферму на острове. Джи достала из своего шопера ключи, металл звякнул о металл, и открыла дверь в их небольшой домик. Внутри оказалось всего две комнаты и кухня. Пахло пылью, сухой древесиной и то ли старыми духами, то ли засохшими цветами на подоконнике. Джи прошла к спальне, где стояла только одна одноместная кровать, такая узкая, с продавленным матрасом и простынёй, натянутой кое-как. Девушка положила на стол рядом шопер и вытащила из него две бутылки воды, солнцезащитный крем, зубные щётки и пасту. Пластиковые тюбики глухо стукнули о деревянную столешницу. Шейн подошёл сзади к фермерше и положил руки ей на талию. Его пальцы нащупали через тонкую ткань майки тепло её тела, грудную клетку, которая мягко расширялась с каждым вдохом. Его нос оказался очень близко от её шеи, он вдохнул. — Мы опять будем пытаться вдвоём уместиться на ней? — спросил он, и голос его прозвучал почти сонно. — Ого, а быстро ты отошёл от вчерашней ситуации, — Джи не сопротивлялась тому, что руки супруга поползли выше, к груди, но в её голосе проскользнула настороженная нотка. Пока что ей не хотелось с ним ссориться, может, он так быстрее согласится снять змею с её шеи. Ожерелье на её шее не давало забыть, что вчерашняя ночь не была кошмаром. Да, Шейн злился на неё, никогда не простит за то, что она сделала с их детьми. Руки на теле супруги сжались сами собой: пальцы впились в мягкую ткань, в кожу под ней, до лёгкой боли. Ну зачем она напомнила. Фермерша начала вырываться. Она царапала и била его по рукам, её ногти оставляли белые полосы, которые тут же наливались красным, топтала его ноги, давя пятками на его пальцы через подошвы кроссовок, но не могла вырваться. Её тело извивалось, спина скользила по его груди, но он держал мёртвой хваткой. Шейн отпустил её сам спустя время, когда какая-то навязчивая мысль прошла в его голове, оставив после себя только пустоту и омерзение. Джи посмотрела на его руки: все ободранные ею до самых локтей. Из длинных царапин сочилась прозрачная сукровица, смешанная с капельками крови. Он тоже смотрел на них немигающим взглядом, не веря, что это его собственные конечности. Его губы скривились и задрожали. Он утёр тыльной стороной ладони подступающую влагу с глаз, и солёные слёзы защипали свежие ранки, заставив его поморщиться от резкой, жгучей боли. Джи надела на глаза свои солнцезащитные очки. Тёмные стёкла скрыли её покрасневшие веки и влажную линию ресниц. Последний раз посмотрев на супруга сквозь зеркальную поверхность очков, она обошла его, задев плечом его плечо, и вышла быстрым шагом. Дверь хлопнула, оставив после себя только звон в ушах и запах её духов. : ｡･: *: ･ﾟ’★, ｡･: *: ･ﾟ’☆ У моря дул сильный ветер, он гнал грозовые тучи к острову, рвал одежду, забирался под рубашку ледяными пальцами. Был уже вечер, а Джи так и не вернулась на ферму. Шейн ходил по пляжу, его ноги утопали в тёплом, но влажном песке, который налипал на подошвы кроссовок. Среди пальм, где растёт дикий корень имбиря, на коралловом пляже догорали угли в костре, красные прожилки тлели на чёрных головешках, а тени плясали на стволах пальм, вытягиваясь в чудовищные фигуры. Шейн вышел к домику жены пирата. Шум волн прибоя приносил с собой и крики чаек. Бродя дальше по пляжу, Шейн уже шёл так долго, что всё небо затянуло тяжёлыми свинцовыми тучами, они нависали над головой, давили. На душе было очень гадко. Он пытался вести себя как прежде с Джи, но не мог сдерживать эмоции, когда вспоминал о том, что она сделала и ещё планировала сделать. Она как будто стала совсем другим человеком, и ему нужно узнавать и полюбить её заново. Шейн смотрел на неприметную дверь в скале среди кустов: чёрный провал, обросший лианами, пахло оттуда сыростью и плесенью. Ветер становился порывистее, он бросал в лицо песок, который впивался в щетинистые щёки, волны громче разбивались о камни, и пальмы начали раскачиваться, роняя кокосы. : ｡･: *: ･ﾟ’★, ｡･: *: ･ﾟ’☆ Тихо приоткрыв за собой дверь, Шейн увидел, как спиной к нему на кровати лежит Джи. Он подошёл ближе, и половицы прогнулись под его весом. Джи пялилась в пустую стену на выцветшие обои с тропическими цветами. — Как всё прошло? — Никак. Ритуал был прерван, и доля процента совершенности мне не далась. Мистер Ки обо всём знал и просил передать тебе, что соболезнует твоей утрате, — голос Джи был плоским. — Ты не хочешь развестись? — добавила она, и в этом вопросе была только усталость. — Пока что это в мои планы не входило, — осторожно ответил Шейн. Он стоял у края кровати, не решаясь сесть. — В глазах всех я чудовище. Потому я пойму, если ты и видеть меня не захочешь. — Что? Нет, Джи, тебе так же тяжело, как мне, и я не смогу тебя бросить. — Разве? — Девушка села лицом к супругу, и матрас вздохнул под ней. Её светло-серые глаза смотрели на него в упор. — Ты прекрасно знаешь, что я поступала с тобой отвратительно, да и вообще вышла за тебя только из-за своего синдрома спасателя. Даже когда я говорю тебе такое в лицо, ты всё ещё не брезгуешь со мной быть? Шейн вскинул брови. Его губы дрогнули в кривой усмешке. — Так хотя бы у меня есть настоящий повод себя жалеть каждый день. — Он сел рядом с ней, и его бедро прижалось к её. — Да и с кем мне ещё встречаться в городе? С моим прошлым со мной никто не хочет общаться. Джи смотрела на него с задумчивым прищуром, так, что в уголках глаз собрались морщинки, и в этом взгляде мелькнуло что-то нежное. — Я тебе даже почти поверила, — смягчившись, сказала она, обвив руками его лицо, её ладони легли на его щетинистые щёки, пальцы коснулись мочки уха, и поцеловала в щеку. Губы её были сухими и тёплыми. — То, что я слышал от Расмодиуса, была правда же? Ты хотела развестись и стереть мне память? — спросил он, глядя ей прямо в глаза почти во время поцелуя, и его дыхание смешалось с её дыханием. Прикрыв глаза ресницами дрожащими, как крылья бабочки, девушка обыденно выдохнула через нос. Её дыхание щекотало его лицо, пахло мятой. — У хорошей ведьмы не должно быть семьи, — уклончиво ответила она. — Так значит, ты плохая ведьма? — Да, плохая ведьма, ужасная мать и жена, никудышный плантатор и человек тоже не очень. — Ужас, как только тебя земля носит, — Шейн обнял её, прижимая ближе к себе. Он чувствовал её сердцебиение: быстрое, испуганное, и то, как её рёбра расширяются под его ладонями. — А ещё теперь ты совершенно обычный человек, без сил даже слайма не сможешь отогнать. Джи уперлась щекой в его плечо, безвольно свесив руки на кровать. Её пальцы бессильно коснулись простыни. Она ведь только сейчас поняла, что и вправду растеряла все свои силы, когда ей всё ещё нужно было добиваться совершенства. Ожерелье на шее давило, напоминая о каждом потерянном заклинании. — Если и дальше будешь притворяться, будто всё нормально, можешь плохо кончить. — И что же мне делать ещё? Может, снять с тебя ожерелье? — И ты обо всём этом забудешь. Как будто и не было этих шести лет. Ты вернёшься во время, когда только вылечился от алкоголизма, и у тебя всё впереди. — Да? Мне, по-твоему, вернуться обратно в Джоджу? Торчать в четырёх стенах с Сэмом, Моррисом и той женщиной за кассой? — Шейн покачал головой, и его волосы защекотали её лоб. — Нет уж, лучше я дальше продолжу возиться с курами и спать с тобой, пусть ты и периодически вытираешь об меня ноги. — А как же твой новообретённый отец? — голос Джи стал заговорщицки тихим. — Он давно подыскивает себе ученика. Будешь жить в его башне, когда он крякнет, никто не помешает завести кур. А я буду периодически летать на метле и всех твоих кур делать чёрными. — Зачем мне всё это, если ты не будешь рядом? — Шейн нахмурился, просовывая свои руки под её струящиеся летние брюки. Его пальцы коснулись кожи её бёдер. — Без твоих утренних поцелуев я сам не свой. Он повернул голову Джи к себе и взял свой неприлично запоздалый утренний поцелуй. Лениво и без особой инициативы работая языком, она отвечала ему. Он повернулся вместе с ней на бок, матрас жалобно скрипнул, пружины прогнулись под двойным весом, придерживая её за спину, чтобы не дать упасть с кровати, на которую они едва помещались вдвоём. Их ноги непроизвольно сплелись, голыми ступнями они тёрлись кожей о кожу, подошвы были шершавыми от песка, и пальцы ног холодили друг друга. Джи тихо посмеивалась, когда его волосы на лице щекотали её кожу. Она играюще отстраняла его лицо от себя, ладонями в щёки, отталкивая, пыталась подняться на руках, опираясь локтями в матрас, но он не давал ей отпрянуть. Прижимал к продавленной постели всей тяжестью своего тела, от которого у неё перехватывало дыхание, и просовывал руку ей под майку. Она тянула его за волосы от себя, пряди накручивались на её пальцы, она дёргала, оттягивала у корней, и её тело сотрясалось от смеха. Она почти задыхалась, всхлипывала, выдыхала рвано, и грудь её ходила ходуном. Шейн прикусывал кожу на её шее и плечах не больно, а так, чтобы оставить влажный след, чтобы почувствовать солёный привкус её пота под языком. Джи выставила перед своей грудью руки, уперлась ладонями в его ключицы, пытаясь отодвинуть, но он напирал на неё, наваливаясь всем своим весом, вдавливая её не столько в матрас, сколько в себя. Ему было очень больно, ужасно, его сейчас стошнит, её слова почти разбили ему сердце, но близость с ней склеит его. Он завёл руку ей за спину, спускаясь по линии позвоночника, и второй рукой приподнял её таз, чтобы снять с неё штаны. Ткань скользнула по бёдрам, обнажив кожу, на которой выступили мурашки от вечерней прохлады. Джи впилась ему в руки ногтями с остервенением, сцарапывая недавно образовавшиеся коросты на его предплечьях и делая новые ранки в форме полумесяцев. Он зашипел от боли, но не отстранился, а наоборот, придвинулся ближе, чувствуя, как кровь сочится из царапин и капает на простыню. Проведя пальцами по внутренней стороне её бёдер, кожа там была тонкой, почти прозрачной, с едва заметными голубыми венами, он их разомкнул, отводя одну её ногу немного в сторону. Оказавшись выше, он прервался на то, чтобы засунуть пальцы ей в рот: она нехотя облизала их влажным, горячим языком, и уже блестящими от слюны пальцами полез к ней в трусы. Джи громко вобрала воздух в лёгкие, когда он начал двигать пальцами ритмично, с нажимом, так, как ей нравилось. Она уткнулась ему в шею, почувствовав его запах — смесь пота, морской соли и старого дезодоранта, и её дыхание стало прерывистым. За окном бушевала погода. Ветер выл в щелях оконных рам, бросал пригоршни дождя в стёкла с такой силой, что казалось, вот-вот стекло не выдержит и рассыплется градом осколков. Вдалеке раскатисто гремело, низко, протяжно, так что вибрировали половицы и мелко дребезжала посуда в шкафу. Пальмы хлестали ветвями по стенам дома, и кокосы с глухим стуком падали на крышу, прокатываясь по черепице. Но внутри, на кухне, потрескивали дрова в печке, отбрасывая пляшущие тени на бревенчатые стены. На столе горела керосиновая лампа. Удивительно, что в этом раю по ночам бывает холодно и приходится топить. Под стук дождя в окно, словно кто-то перебирал костяшками пальцев по стеклу, Джи влажно выдохнула ему в шею. Её дыхание обожгло его влажную от пота кожу, и мурашки пробежали от затылка до поясницы. В голове у Шейна была звенящая пустота. Ноль мыслей. Если бы ему в голову залез червь, поедающий мозги, он бы умер у него от голода, нечего было бы есть. Опустив ворот её майки, он увидел кулон русалки, в полумраке отражающий далёкие сполохи молний. Шейн опустился и поцеловал Джи в ложбинку между грудями, и кожа там была солоноватой на вкус. Джи запустила ему руки в волосы, солёные от близости к морю, жёсткие, и оттягивала его за корни от себя, но это было напрасно. Всё напрасно. Шейн обнял её снова, прижал к себе, и она почувствовала, как что-то колотится. Девушка всё оттаскивала его от себя: ладонями в плечи, в грудь, в лицо, но он замер, а потом она почувствовала, как на её груди стало влажно. Всхлипнув, он прижался щекой к её груди, прямо туда, где под кожей билось её сердце, и его слёзы закапали на её майку, пропитывая тонкий хлопок, обжигая кожу. Заплаканный, он прекрасен. Джи перестала тягать его за волосы и наконец положила свои руки на его напряжённую, с выступающими лопатками, которые двигались под её ладонями при каждом судорожном вздохе, спину. Она уставилась в деревянный потолок: он был в паутине и пыли. Она редко когда здесь бывает. Кажется, и построила этот дом только лишь оттого, что денег было много и девать их некуда. Она закрыла глаза и вздрогнула, когда раскатисто прогромыхало, так громко, будто на них сейчас свалится сам небосвод, который Атлант уже устал держать на своих плечах, устал видеть всё то, что происходит внизу. Когда Джи наконец начала вылезать из-под супруга, упёрлась руками в матрас, приподняла бёдра, пытаясь выскользнуть, он как будто только пуще завёлся. Его руки сомкнулись на её талии железным обручем. — Нет, не уходи, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. И снова Джи оказалась под ним, но теперь уже животом прижатой к матрасу. Она чувствовала себя лягушкой, которую вот-вот станут препарировать. Шейн ревел, не сдерживая судорог и всхлипов, его тело тряслось крупной дрожью, он жался к ней, засунул колено меж её ног, раздвигая их шире, руками начал стягивать с неё штаны до колен, обнажая ягодицы, на которых отпечатались красные полосы от простыни. Утерев слёзы тыльной стороной ладони, он принялся за себя, оголив полуэрегированный член, твёрдый, но не до конца, и начал тереться им о Джи, было влажно, скользко. Фермерша вся покрылась мурашками, кожа сжалась в мелкие пупырышки, волоски на руках встали дыбом. Она попыталась подняться выше, уползти по матрасу, но он пресёк её побег, навалившись на неё всем. Из девушки вышел весь воздух, лёгкие сплющило, она хрипло выдохнула, и в этот момент её влагалище смогло принять Шейна. Он начал активнее двигаться, так резко, рвано, без ритма, просто толкаясь внутрь, будто пытаясь забиться в неё поглубже. Джи зажмурилась: под веками заплясали оранжевые круги, пальцы ног приятно покалывало, и она почти привыкла к этому тяжелому, неравномерному ритму, как вдруг Шейн откатился от неё на другой бок. Матрас качнулся, пружины взвыли, и он остался лежать на спине. Джи посмотрела на его красное, мокрое от слёз и пота лицо. Он тяжело дышал, всхлипывал на выдохе, и его кадык ходил вверх-вниз. За окном всё так же бушевало, дождь хлестал по стёклам, и где-то далеко, над морем, полыхнула молния, осветив комнату призрачным белым светом на долю секунды. Поджав губы, она опять захотела сползти с кровати, и вот уже ничего не мешало, её босые ступни коснулись холодного деревянного пола, но Шейн прижал её к своей груди, где часто-часто, как перепуганная птица, билось сердце, и в спину ей уткнулась ракушка кулона. — Мы же оба понимаем, что это не конец? — сказал Шейн, кончиком носа зарываясь в её волосы, губы его коснулись нежной кожи за её ухом, и Джи вздрогнула. Проглотив слюну, фермерша спросила: — Ты про что? Моргнув своими длинными чёрными ресницами, которые влажно слиплись после недавних слёз, Шейн ответил: — Про нас. Даже если ты выгонишь меня из дома, заведёшь семью с другим, станешь размером с нарвала, мы поменяемся ролями, станем совсем другими, но я хочу быть с тобой. — Ты звучишь как больной, — выдохнула Джи, и в её голосе не было злости Шейн замолчал. Его речи и вправду уже не нравились и ему самому. Неожиданно для себя он понял: ему понравилось быть рядом с кем-то. Общаться, проводить время вместе, чувствовать чужое дыхание на своей шее. Он совсем не хотел вновь оставаться наедине с собой, с той пустотой, которая раньше заполнялась только алкоголем. Джи коснулась ожерелья. Кончики её пальцев скользнули по холодной чешуе уробороса, нащупывая замок, там где змея пожирает свой хвост, но механизм не поддавался. Совсем не получалось разомкнуть. Её мысли потекли в другую сторону: не снимая с неё змею, Шейн поступает правильно. Она вежь и вправду только ждет момента, когда сможет стереть ему память и ведьма продолжит прерванный ритуал по достижению совершенства, она продолжит свои поиски побега из Пеликана, только уже без мужа, который вдруг стал её единственным слабым местом. И сейчас Джи придётся разубедить своего супруга в этом. Внизу всё пульсировало. Конечно, она осталась неудовлетворённой, в отличие от Шейна. Она развернулась к нему, тяжело, с усилием перекатываясь на продавленном матрасе, упёрлась мягкими ладонями в его плечи и залезла на него сверху. Ноги сжимали его бока, их мягкие тела соприкасаются, проминаются друг под другом. Шейн положил свои ладони ей на ляжки, кожа там была горячей, влажной от пота, с едва заметной рябью целлюлита под пальцами. Он начал массировать их большими пальцами, вдавливаясь в плотную плоть, чувствуя, как мышцы под кожей расслабляются и снова напрягаются в такт её дыханию. Джи залилась краской, пятна легли на щёки, шею, даже на ключицы. Она стала ещё трогательнее в этом смущении, совсем как в их первый раз. Шейн позволил себе не сдержать стон, вырвавшийся из груди с непривычной свободой. Впервые за эти годы ему вообще не нужно было сдерживаться из-за детей. Дальше стало так же тихо, только треск дров в печке, шум дождя за окном и их собственные, перемежающиеся вздохи. Её руки поползли выше. Пальцы скользнули по его футболке, ощущая под тонкой тканью напряжённые мышцы. Затем они прошлись по кадыку, щекотно касаясь и Шейн дёрнул головой, сдерживая нервный смешок. А Джи всё забиралась руками выше, до того самого места, где шея уже кончалась и начинался мягкий подбородок с жёсткой щетиной. Она провела по небритой нижней челюсти, колючие волоски царапнули подушечки; спустилась ниже, положила большие пальцы над кадыком, туда, где под тонкой кожей прощупывались твёрдые хрящи трахеи. И, обхватив его шею так, что мизинцы встретились на затылке, начала давить. Шейн весь напрягся от пяток до макушки. Тело невольно начало подёргиваться пытаясь сбросить захват, но руки его висели вдоль туловища, не смея остановить её. Он почувствовал, как кровь прилила к лицу, застучала в висках с новой силой, как перед глазами поплыли чёрные точки, а в ушах зазвенело заглушая даже шум дождя. Его лицо, в отличие от красноватого румянца супруги, налилось багровым, почти синюшным цветом, набухли вены на лбу. Он раскрыл рот как выброшенная на берег рыба беззвучно, бесплодно хватая воздух, и из горла вырвался только булькующий влажный хрип. Глаза закатились так, что остались одни белки, и Шейн перестал видеть комнату, перестал чувствовать что-либо, кроме давления на шею и пульсирующей боли в голове. Григория уже почувствовала, как ей в зад упирается его член. Она считала про себя: один, два, три… Кожа Шейна стала липкой от холодного пота, мышцы обмякали, голова запрокинулась ещё сильнее. На восьмой секунде его ноги мелко задрожали. На десятой он почти перестал хрипеть. Джи ослабила хватку. Воздух ворвался в лёгкие Шейна с болезненным, рваным всхлипом. Он закашлялся, задышал часто-часто, ловя ртом кислород, и на глазах выступили слёзы от облегчения. Его член пуоисировал от основания до головки. Она надавила ему на грудь одной рукой, так, что ладонь легла на влажную от пота футболку, чувствуя, как колотится сердце под рёбрами, а другой высвободила его член. Он был горячим, и весь налился кровью. Отодвинув крайнюю плоть большим пальцем, она увидела тёмную головку, которая чуть кренилась в сторону, не совсем ровная, а ближе к концу член заметно раздавался в размерах, становясь толще, чем у основания. Глубоко вздохнув и выдохнув в предвкушении, девушка сдвинула ткань своих трусов в сторону. Промежность была мокрой настолько, что насадиться на его член оказалось легкой задачей. Она выдохнула через нос густо, протяжно, когда наконец мышцы влагалища, обхватили головку. Шейн закрыл пылающее жаром лицо руками. Ладони его в свежих царапинах от её ногтей легли на глаза, на лоб, придавили веки. Ему было стыдно, страшно, хотелось провалиться сквозь матрас, каждый толчок Джи сверху отдавался в нём сладкой, почти мучительной волной. Джи короткими, резкими толчками поднималась и опускалась, её мягкие бёдра шлёпали по его паху с влажным, чавкающим звуком. Сладко-туго ощущались сжатия её мышц: они обхватывали его член то плотнее, то слабее, не давая ни на секунду забыть, где он находится. — Тебе разве нечего делать? — произнесла она слегка запыхавшимся голосом. Сквозь пальцы Шейн посмотрел на неё одним глазом, сквозь щель между указательным и средним пальцыми. Её лицо было красным, влажным, пшеничные волосы прилипли ко лбу и щекам мокрыми змейками. А потом, убрав одну руку от лица, он положил ей на клитор пальцы: средний и безымянный. Когда она задвигалась чуть более хаотично, когда бёдра прижимаясь к его ладони, это было предвестником её надвигающегося оргазма. И в этот самый момент его пальцы были убраны. Джи шикнула зло, с присвистом, сквозь зубв. Она смотрела на него из-под свисающей влажной чёлки, и её светло-серые глаза горели негодованием и раздражением. Шейн виновато улыбнулся ей. Девушка тут же сама продолжила дополнительно стимулировать себя: её рука нырнула между их телами, пальцы легли туда, где только что были его. Сквозь зубы она ругалась на Шейна, перемежая слова с хриплыми выдохами. Он следил за каждым её движением, не мигая, наблюдая, как она дёргается и замирает в оргазме; бёдра прижались к его паху, влагалище сжалось с такой силой, что ему стало почти больно, а потом она слезла с него. С неё капает его семенем на его одежду: белёсые капли упали на футболку, расплываясь пятнами. Он коснулся её влажной спины, майка прилипла к коже, и под тканью угадывались напряжённые мышцы, которые медленно расслаблялись. Он провёл пальцами по позвоночнику. Фермерша лежала рядом, жалась к его груди, что бы не упасть с кровати, пытаясь поместиться на ней целиком, её дыхание согревало его. Шейну было жарко, неудобно, что она цеплялась за его предлечия и спину, ткань под ее пальцами натягивалась, он не мог даже и пошевелиться, что бы не потревожить Джи.