Тени в раю

Просыпаться рядом с ним было похоже на медленное всплытие из тёмных вод. Сначала приходило сознание — туманное, тяжёлое, отягощённое остатками сна. Потом — ощущения: тепло чужого тела, запах дорогого мыла с нотками сандала и чего-то ещё, неуловимого, что принадлежало только ему. И лишь потом — страх. Тихий, привычный, вросший в рёбра, как второе сердце. Я открыл глаза. Потолок. Высокий, с лепниной, трещинами, побелевшими от времени. Утренний свет просачивался сквозь тяжёлые шторы, рисуя на стене полосы пыльного золота. Я лежал на боку, спиной к нему, и знал, что он уже не спит. Знал по дыханию — ровному, но слишком осознанному. По тому, как воздух в комнате будто сгущался вокруг его присутствия. — Проснулся? — его голос прозвучал прямо у моего уха, мягкий, бархатный, будто он только что улыбнулся. Я не ответил. Притворился, что ещё сплю, что дыхание моё всё так же глубоко и ровно. Глупая попытка. Он всегда знал. Его рука скользнула у меня под боком, обвила талию и притянула к себе. Не грубо. Никогда не грубо. С пугающей, неотвратимой нежностью. Я почувствовал тёплую ткань его пижамы у своей спины, твёрдую линию его тела. Он прижал меня так близко, что я ощутил биение его сердца — спокойное, размеренное. Удав, который уже проглотил добычу и теперь просто лежит на солнце, наслаждаясь теплом. Его губы коснулись макушки моей головы. Поцелуй. Легкий, как падение лепестка. — Мой мальчик, — прошептал он, и в этих словах было что-то влажное, липкое, сладкое, как мёд, в который попала муха. — Ты так холодно спал. Дрожал. Я не дрожал. Или дрожал? Иногда я уже не мог отличить реальные ощущения от тех, что он мне приписывал. — Я… я в порядке, — выдавил я, голос хриплый от сна и непроговоренных слов. — Конечно, в порядке, — он провёл ладонью по моей руке, от плеча до запястья, долгим, изучающим движением. — Сегодня будет хороший день. Я приготовил тебе завтрак. Он отпустил меня, и я почувствовал мгновенный холод на спине, где только что было его тепло. Простыня зашелестела. Он встал. Я лежал, уставившись в трещину на стене, похожую на молнию, и слушал его шаги: бесшумные по ковру, чёткие по деревянному полу. Дверь открылась и закрылась. Только тогда я позволил себе перевернуться на спину и вдохнуть полной грудью. Воздух пах старым домом, пылью, сладковатым ароматом его одеколона и… чем-то ещё. Мясом? Нет, не сейчас. Не утром. Я сел, охватив колени руками. На мне была мягкая пижама, слишком большая, его. Я уткнулся лицом в колени, в ткань, которая пахла им. Иногда мне казалось, что этот запах въелся мне в кожу. Что я никогда его не отмою. Комната была красивой. Страшно красивой. Высокие потолки, паркет под ногами, даже камин, хотя он никогда не топился. Окна выходили в сад, но я их почти не видел — шторы были постоянно задвинуты, а те щели, что оставались, показывали лишь верхушку высокого чёрного забора, уходящего в небо. Позолоченная клетка. Просто очень просторная. Я спустил ноги с кровати. Правая отозвалась тупой, знакомой болью — воспоминанием о первой ночи. О том холодном полу, о хрусте, о его лице, смотрящем на меня с интересом, как на редкий экземпляр бабочки. С тех пор она зажила. Почти. Он сам следил за этим, перевязывал, массировал, целовал место перелома, шепча: «Больше никогда, малыш. Я позабочусь». Я встал и подошёл к окну. Через щель в шторах увидел наш сад — аккуратно подстриженные кусты, скамейку, дорожки. И забор. Всегда забор. За этим забором — пустынные улицы заброшенного города. Города-призрака, куда мы переехали месяц назад. Где наши соседи — только его «семья»: Нам Бок в очках, вечно нервно их протирающий, близнецы — один злой и молчаливый, другой с пустым взглядом и слюнявой улыбкой, и тётя Бок Сун, чьи ласковые руки пахли формалином и ложной заботой. Они жили в другом таком же особняке, в двух улицах отсюда. Иногда я видел дым из их трубы. И старался не думать, что они там жгут. Я оделся — чистые джинсы, мягкий свитер. Всё куплено им, всё идеального размера. Он всегда знал размер. На кухне пахло кофе и чем-то сладким. Он стоял у плиты, спиной ко мне, в идеально отглаженных брюках и светлой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Казалось, он готовится не к завтраку, а к важной встрече. Каждое его движение было отточенным, экономным, красивым. — Садись, лапуля, — сказал он, не оборачиваясь. Слово «лапуля» вышло у него особенно нежно, почти сюсюкающе. От него всегда сводило желудок. Я сел за стол. На скатерти без единой складочки уже стояла тарелка. Омлет, аккуратно сложенный треугольником, веточка петрушки, ломтики авокадо. Идеально. Смертельно идеально. Он поставил перед собой чашку кофе, сел напротив и улыбнулся. Та самая улыбка. Добрая, открытая, с лучиками у глаз. Улыбка, от которой кровь стыла в жилах. Его глаза, эти глубокие, спокойные глаза, изучали меня. Они скользнули по моим рукам, заправленным в рукава свитера, по моему лицу, по взгляду, который я пытался удержать на тарелке. — Ты плохо спал, — констатировал он. Не вопрос. Констатация факта. — Опять снился лес? Я вздрогнул. Вилка зазвенела о тарелку. Лес. Холодный ночной воздух, скрип колёс велосипеда по грунтовой дороге. И свет фар, выхвативший из темноты троих мужчин, копошащихся у свежевырытой ямы. Блеск лопаты. Тяжёлый, влажный ком земли. И то, что торчало из этого кома — бледный, неживой палец. Я не сбежал. Почему? До сих пор не знаю. Может, от ужаса парализовало. А может, сработал какой-то древний, глупый инстинкт — зафиксировать. Доказать. У меня в рюкзаке был старый цифровой фотоаппарат, подарок мамы на прошлый день рождения. Я его вытащил. Навёл. Яркая вспышка разрезала ночь, ослепив и меня, и их. И звук щелчка — такой громкий в лесной тишине. Потом — крики. Тяжёлые бегущие шаги. Лицо Нам Бока, искажённое яростью за стёклами очков. Хриплый смех одного из близнецов, тот, что с пустым взглядом. Руки, схватившие меня, заклеившие рох скотчем, запах бензина и пота в багажнике. И темнота. — Чон У? — его голос вернул меня в настоящее. Он протянул руку через стол и кончиками пальцев коснулся моей руки. Прикосновение было тёплым, сухим, безжалостно нежным. — Не уходи от меня. Завтрак остынет. Я посмотрел на омлет. Идеальный треугольник. И вдруг мне представилось, из чего сделана эта яичница. Какие… ингредиенты он мог использовать. Меня затошнило. Он увидел. Конечно, увидел. Его взгляд стал пристальным, заинтересованным. — Ты вспоминаешь тот лес, — сказал он тихо. — И наших друзей. Они были глупы, знаешь ли. Очень неосторожны. Им повезло, что нашли их именно я. Кто-то другой… не стал бы так заботиться о их ошибке. «Их ошибка». Так он всегда называл меня. Ошибка. Случайный свидетель, ребёнок, которого не планировали. — Я не… не хотел, — прошептал я, ненавидя дрожь в своём голосе. — Знаю, малыш, — он убрал руку, взял свою чашку. — Ты просто был любопытен. Как котёнок. Ты хотел посмотреть, что в той яме. И запечатлеть. Это… мило. «Мило». Увидеть труп и сфотографировать его — мило. В его извращённой логике это, наверное, так и было. — А что… что с теми… кого они закапывали? — спросил я, хотя не хотел. Вопрос вырвался сам. Он задумчиво покрутил чашку в руках. Его лицо было спокойным, почти философским. — Они обрели покой, — сказал он наконец. — А их плоть не пропала даром. Всё в этом мире должно служить какой-то цели, Чон У. Даже смерть. Особенно смерть. Мой взгляд снова упал на омлет. В горле встал ком. Он заметил. Его губы тронула та самая, тревожная улыбка. — Ешь, лапуля, — мягко приказал он. — Тебе нужны силы. Сегодня я хочу показать тебе кое-что в саду. И, подчиняясь тону его голоса, той невидимой нити, что тянулась от него ко мне и затягивалась всё туже, я взял вилку. Отломил кусочек идеального омлета. Поднёс ко рту. А он смотрел. Смотрел с таким одержимым, таким голодным интересом, будто я совершал не обыденное действие, а священный ритуал. И в этот момент я понял, что самое страшное — не забор, не замок на двери, не сломанная когда-то нога. Самое страшное — это то, как часть меня уже начинала находить в этом взгляде что-то похожее на тепло. На заботу. Как тихий, заброшенный ребёнок внутри меня цеплялся за эту извращённую версию любви, потому что другой у него просто не было. Я проглотил кусок. Он был безвкусным. Как пепел. — Хороший мальчик, — прошептал Со Мун Джо, и его глаза блеснули тем самым холодным, пугающим светом, который он так тщательно скрывал от всего мира. Но не от меня. Никогда не от меня. — Мой хороший мальчик. За окном, в саду за высоким забором, кричала ворона. Кричала так, будто предупреждала об опасности. Но было уже поздно. Опасность уже была здесь. Она сидела напротив, пила кофе и смотрела на меня с видом собственника, художника и бога, решившего создать для себя идеального спутника. А я просто жевал свой завтрак и думал о лесе. О велосипеде, лежащем где-то в канаве. О вспышке фотоаппарата, которая стала последней вспышкой света в моей старой жизни. И о том, что, возможно, я уже никогда не увижу ничего, кроме его улыбки, его прикосновений и этого бесконечного, пустого неба над забором