Shut Down

— Харли? Ничего. — Ты можешь меня слышать? Никакого ответа. — Харли, пожалуйста, поговори со мной. Только тишина была ему ответом.

***

Определённо не каждый день Лэйт Пьер собственной персоной решал спуститься, чтобы поговорить с ним, или понаблюдать за экспериментами. На самом деле, Эллиот мог посчитать число его визитов на одной руке. Лэйт не тот, кто марает свои руки. Во всяком случае с тех пор как именно он всадил пулю в спину Эллиота. И с тех пор как именно он приказал поместить его тело в металлический каркас, который вскоре станет 1006. Но вот он здесь, в сопровождении заметно нервничающего доктора Уайта, и с первого взгляда было понятно, что ему было что-то нужно. Но опять же, в любой из его визитов ему было что-то нужно. — Итак, в чём ты проебался на этот раз? Лэйт ощетинился на вопрос, плотно сжав руки в кулаки. Эллиот позволил себе на мгновение насладиться этим мстительным удовольствием. Возможно, это было мелочно. При жизни он никогда не позволял вести себя таким образом. Всегда профессионально. Всегда вежливо. Пример для подражания для всех, но в особенности — для Поппи. Пытался быть наилучшей ролевой моделью для него, насколько мог. Но этим дни давно минули, а воспоминания стали нежеланны. Он прогнал их вон, стоило им появиться в его сознании. Мысли о его дочери заставляли саму его душу болеть. — А почему ты решил, что я в чём-то облажался? — спросил Лэйт, комично подняв голос от злости. Или по крайней мере это было комично для Эллиота. Уайт, напротив, явно так не считал. Определённо нет, судя по тому как он прикрыл и сжал файл в своих руках настолько плотно, что у него побелели костяшки от усилий. Эллиот с усилием заставил себя не закатывать глаза. — Потому что каждый раз, когда ты, или Эдди появляетесь в моей камере, это всегда потому что вы в чём-то облажались и вам нужна моя помощь, чтобы привести это в порядок. — возразил он, не обращая внимания на то, как Лэйт недовольно нахмурился. Правда ранила. — Потому я спрошу ещё раз: в чём вы облажались на этот раз? Лэйт повернулся к Уайту и сделал жест, очевидно означающий «Что ж, давай». Если бы он мог, Эллиот бы нахмурился. Но всё, на что он был способен, так это неподвижно стоять, пока Уайт осторожно приблизился к двери камеры и открыл узкий проём, проталкивая файл на его сторону и быстро отступая назад, как только тот оказался внутри. Не полностью безосновательный страх, стоило признать. Учитывая количество имён на счету у Прототипа. Он этим не гордился. Никогда не стал бы. Он всего лишь делал то, что обязан был. Точно так же как много десятилетий назад заграницей. Эллиот потянулся к файлу, осторожно открывая его кончиками пальцев. Это тоже до сих пор ощущалось странным. Тот факт, что у него больше не было человеческих рук, человеческих пальцев. Теперь он правда являлся монстром, как он предполагал. Не удивительно, что его собственная дочь его боялась. Вытолкнув боль подальше, он сосредоточил всё внимание на предоставленном файле и то, что он прочитал, успешно прогнало все мысли о его дочери из его головы. — Его сознание невредимо. — говорил Уайт, и его руки нервно сжимали друг друга пока Эллиот пролистывал страницы быстрее, чем человеческий мозг был способен осознать, и его злость росла в геометрической прогрессии с каждым новым абзацем, что он прочитал. — Все зарегистрированные нейронные сигналы в порядке. С его голосовыми связками тоже нет никаких проблем, мы это проверили. Это не нормальный адаптационный период к новому телу, который мы бы ожидали. Он просто не говорит с нами, и наши системы, которые должны показывать его мысли, невозможно расшифровать. Словно он в шоке или… ступоре, я бы сказал. Если он может слышать и понимать то, что мы говорим — он не показывает этого. — И вы принесли мне это, потому что…? — спросил Эллиот, и впервые испытал благодарность за то, что у него больше не было его собственных голосовых связок. Было куда проще скрыть эмоции, когда ты не просто являлся существом из металла, неспособным на мимику лица, но помимо прочего нуждался в записях голосов для коммуникации. Было проще создать видимость пренебрежительного звучания. Безразличного. Даже когда ярость бурлила под поверхностью. — Потому что ты здесь единственный, у кого есть шанс разговорить Сойера. — резко вмешался Лэйт, избавляя Уайта от необходимости отвечать. Эллиот задумался, насколько неприятно должно было быть для него признаться в этом. — Он не говорит ни с кем из нас. Поверь мне, мы пытались. Стелла даже пробовала терапию. У тебя, однако, есть история отношений с Сойером до того как он пришел работать на нас. Предположительно ты даже учил его. У тебя наилучшие шансы достучаться до него и вытащить из этой нелепой вечеринки саможалости, которую он устроил для самого себя. Мы установили телефонную связь между твоей и его камерами ради этой конкретной цели. Эллиот отступил от стекла, скрещивая руки на груди. — И с какой стати я должен? Лэйт поперхнулся, а его лицо покрылось пятнами от злости и негодования. Удовлетворяющая картина. — Я прошу прощения? Челюсть Эллиота с щелчком встала на место, когда он инстинктивно попытался улыбнуться несмотря на невозможность этого действия, и его рука поднялась к глазам, словно он внезапно ужасно заинтересовался видом своих когтей. — Почему я должен? Какой мне от этого прок? Лэйт грохнул руками по столу, а его глаза едва не вылезли из орбит от ярости, когда он выплюнул: — Не провоцируй меня, 1006! Я всё ещё могу вернуться к изначальному плану и убить его! — Но ты не станешь. — протянул Эллиот уверенным говором Эдди, отказываясь вестись на такой очевидный блеф. Насколько бы вероятность того, что Лэйт в самом деле доведет угрозу до конца, не холодила его кровь. — Во всяком случае до тех пор, пока ещё остался шанс, что ты заполучишь в свои руки знания Доктора. Однако, помогать создать ещё больше жертв Весельячас не в моих интересах. Потому, снова, я спрошу тебя: какой мне с этого прок? Зачем мне шевелить хоть пальцем, чтобы помочь тебе? Лэйт замолчал надолго, и когда он наконец заговорил это было глухое шипение. — А как насчет того, что я не прекращу твои ночные разговоры с Поппи? Эллиот застыл. Лэйт усмехнулся, ощутив, что он попал в яблочко. Он продолжил: — Ты же не думал, что я не знаю о том, как ты связываешься с ней, подставляешь ей плечо, на котором можно поплакаться, не так ли? Как трогательно. Даже теперь ты продолжаешь пытаться быть для неё отцом. Несмотря на то, что ты и являешься причиной, почему она теперь такая, какой есть. Несмотря на то, что ты и являешься причиной, почему над ней теперь экспериментируют. Вскрывают снова и снова до тех пор пока мы не поймём как именно она работает. Ты же не думал, что мы не следили очень пристально за твоей камерой чтобы засечь твоё общение, не так ли? У меня всё здесь, на записи. Интересно, каково будет Поппи, если она узнает, что «Олли», которому она плачется почти каждую ночь, на самом деле её дорогой папочка? Удар кулака Эллиота по стеклу заставил Уайта подпрыгнуть с вскриком, и оставшиеся файлы вывалились из его хватки и разлетелись по полу всей комнаты наблюдений. Лэйт же, однако, едва ли вздрогнул, дерзко уставившись на подошедшего и нависшего над ним Эллиота, чьи алые глаза сверкали несдерживаемой яростью. — Ты не посмеешь. Но теперь настала очередь Лэйта вывести блеф Эллиота на чистую воду. И судя по его широкой, гнусной усмешке — он на сто процентов намеревался это сделать. — О, ещё как посмею. — самодовольно сказал он, прислонившись к пуленепробиваемому стеклу, разделяющему их, и встречая разъяренный взгляд Эллиота так, будто его это не заботило ни на йоту. — Будь умнее того, чтобы испытывать моё терпение и делай как велено. Я даже побуду добреньким и выделю тебе немного времени для тюремной площадки. Разрешу побыть с остальным. Если ты исполнишь свою часть сделки, 1006. Внутренне вскипая от бессильней ярости, Эллиот уставился на руководителя перед ним, жгуче желая прорваться сквозь стекло и задушить его. Но он не мог. Барьер был слишком прочным. Ничего не оставалось, кроме как согласиться. Ради его дочери. И он согласился.

***

— Связь установлена. — произнёс бестелесный голос из громкоговорителей камеры, пустой и бесстрастный. Лишённый любой человеческой эмоции. — Ты можешь говорить, 1006. Эллиот поудобнее устроился на полу, плотно спрятав свои паучьи конечности под собой. Ощущалось очень странным общаться с Харли таким образом. Маленький телефон, который он использовал, чтобы разговаривать со своей дочерью, был миниатюрным и неловким в его огромной руке, но хотя бы он мог держаться за что-то. Что-то, чтобы подарить себе тусклое чувство нормальности. Но разговаривать вот так… ему казалось, будто он будет разговаривать с воздухом. С самим собой. Что не настолько далеко от правды, если верить Уайту. Если Сойер правда был таким безучастным как утверждали учёные. Казалось бы, если им было настолько важно заставить его снова говорить, то они хотя бы разрешили бы им делать это лицом к лицу. Но, очевидно, Лэйт был ещё не готов на такой шаг. Даже несмотря на то, что Эллиот никогда бы не сделал что-либо, что подвергло бы риску Поппи. И это не говоря о том, насколько странным бы было для него говорить с Доктором лично. Красноречивее любых слов говорило о отчаянии Лэйта то, что он выбрал именно Эллиота для того, чтобы тот попытался вытащить Сойера из этого невосприимчивого состояния, в которое тот впал. Даже называя их отношения вполне просто — ужасными — было бы огромным преуменьшением общей картины. До сих пор ему было болезненно видеть, во что превратился мальчик, на которого он возлагал настолько высокие надежды. Осознавать, что все его лучшие намерения провалились. Что Сойер всё-таки выбрал идти по тому самому пути, от которого Эллиот так старался его спасти. — Чувствуешь ли ты что-то? Восторг. Вот, что чувствовал Сойер. Никакого сожаления. Никакой вины. Восторг. Ничего больше. Что он чувствовал теперь? задался вопросом Эллиот. Когда то, что он делал с другими, обернули против него? — 1006? — позвал голос. Эллиот вздохнул. — Я здесь. Вы можете меня слышать? — Чётко и ясно, 1006. Ты можешь начинать. Разумеется у них даже не найдётся порядочности позволить им говорить наедине, прослушивая каждое сказанное ими слово. Эллиоту стоило догадаться. Но с этим ничего нельзя было поделать. — Харли? Ты там? Почему-то ощущалось правильным использовать оставшиеся скудные записи его голоса из прошлого. Не только как ещё один повод послать нахуй Лэйта, что стремился отнять у него окончательно даже это, когда он приказал учёным избавиться от его голосовых связок. Но к тому же потому что, глубоко внутри, он надеялся, что это подстегнёт что-то внутри Сойера. Какие-то воспоминания. Какие-то чувства, ещё оставшиеся в глубине. Если у того они вообще остались. То, как его сердце ухнуло вниз, когда он не получил ответа, удивило его. Ему должно быть плевать. Мальчик, которого он когда-то знал, больше не существовал. Его заменил монстр. Монстр, созданный Эллиотом собственноручно… Он засунул эти чувства куда подальше, стоило им всплыть на поверхность, отодвинул в самые дальние, глубокие уголки своей психики. Размышления о прошлых сожалениях не помогали. Вдыхать воздух через несколько точек своего нового тела до сих пор ощущалось чужеродным, но именно это он и сделал, по привычке, чем из-за настоящей нужды, и его вентиляционная система мягко зажужжала в процессе. — Я знаю, что они с тобой сделали, Харли. — сказал он пустоте, тишине. — Я знаю, что Лэйт с тобой сделал. Говорить, что тот это заслужил, не помогло бы. Точно так же как говорить, что теперь он знал, что перенесли его жертвы. Эллиот не верил ни в первое, ни испытывал особой радости от второго. Никто не заслуживал стать одним из них. Выродком. Ошибкой природы. Насмешкой того, чем должно является человечество. Он не желал, чтобы больше людей становились такими. И это включало Сойера. А что касалось ощущений, которые пережили его жертвы… то, что сотворили с Сойером вполне обоснованно куда хуже. У экспериментов хотя бы оставались собственные тела. Или как минимум какое-то подобие. У Сойера же ничего подобного. Никакого тела, никакой автономии. Призрак в системе. Эллиот видел чертежи. Даже мысли об этом вызывали у него отвращение. Никакого ответа. Словно Сойер даже не услышал его. И, учитывая, если сказанное Уайтом о его состоянии это правда, скорее всего так и было. И всё же он продолжил. Не только ради Поппи. — Лэйт как будто думал, что я единственный, кому ты ответишь. Одному только богу известно, почему он бы так подумал. Не после… что ж, я предполагаю, что нет смысла обсуждать это, не так ли? Не то чтобы ты когда-либо меня простишь. Если даже тридцати лет было недостаточно… Тишина стала ощущаться удушающей. У своему удивлению, Эллиот обнаружил, что жаждет ответа. Любого ответа. Даже одного единственного слова, этого было бы достаточно. И всё же ничего. Харли вообще там? Говорил ли он с самим собой? Но до того как он успел сказать что-либо ещё голос раздался из громкоговорителя, тот же учёный, что и прежде. — Спасибо, 1006. На сегодня достаточно. Вспышка статического шума, и тишина окутала камеру. Звонок прервался.

***

— Мой отец был механиком. Эллиот почесал свой подбородок. Больше из-за привычки, а не реальной нужды, и его алые глаза потускнели в задумчивости. — Довольно умелый, знаешь ли? Думаю, я именно от него этого понабрался. Моя мама… Он замолчал, засомневавшись. Нет, это не та тема, в которой он был готов копаться, как он решил. Во всяком случае точно не сейчас. Он продолжил. — Что ж… мы с отцом и без неё отлично находили общий язык. Когда у него была возможность, мой отец брал меня в его мастерскую. Показывал мне азы. Он открыл собственный бизнес, когда мне было около тринадцати. Тот был маленьким, но он его любил, и я тоже. Мы проводили часы в том гараже для починок. — его голос стал мечтательным. — Иногда, я могу слышать звуки инструментов в деле. Унюхать вонь моторного масла и смазки, что висела в воздухе как ядовитое облако. Я так хотел бы вернуться к тем дням. Всё было куда проще в то время… и куда счастливее. Но прошлое не вернуть. Лениво размышляя, он задался вопросом, почему вообще рассказывал Сойеру подобное. Прошлое осталось в прошлом. Несущественное. Неважное. Вспоминая его он ничего не менял в их нынешних обстоятельствах. Возможно, это из-за двух недель тишины со стороны Сойера. Возможно, Эллиот начал отчаиваться. Возможно, он хотел заполнить тишину хоть чем-то. Чем-угодно. Или, возможно, глубоко внутри, он хотел выяснить, где же всё пошло наперекосяк. Какое действие, какое единственное решение привело всё к катастрофическому движению. — Мой папа был хорошим человеком. — наконец произнёс он, и будь он до сих пор человеком, то это прозвучало бы задушено. — Мне бы хотелось, чтобы он прожил дольше. — ему даже не довелось встретить Поппи. Точно так же как он не застал уход Молли. Эллиот замолчал, и старая скорбь наполнила место, где раньше находилось его сердце. Он так долго не думал о своём отце. Годы, на самом деле. Он даже не осознавал этого, на фоне всех остальных происшествий. Что его старик бы сказал сейчас, если бы увидел, во что превратился его мальчик? Если бы мог увидеть, к чему привели творения Эллиота? К какому результату всё пришло? Одна только мысль о отцовском разочаровании была невыносимой. Громкоговорители треснул шумом и Эллиот в удивлении поднял взгляд, уставившись на них в замешательстве. Они никогда не издавали ничего подобного. Но до того как он смог сделать что-либо, тот же голос учёного объявил, что час вышел, небрежно благодаря его за его время. Однако Эллиот едва ли обратил на него внимание. До того как голос прервал — ему показалось, что он что-то услышал. Что-то едва слышимое, но тем не менее. Он был уверен в этом. Мягкий вдох. Словно кто-то собирался заговорить. Харли.

***

Звук повторялся в его сознании на протяжении последующих нескольких недель. Он был уверен, что слышал его, несмотря на последующую тишину. Конечно, возможно, он просто обманывал себя. Искал комфорт в лживой надежде. Но тем не менее… он отчаянно хотел верить, что это правда. Что Харли правда там, до него рукой подать. И что стоит только протянуть эту руку, продолжить говорить и, со временем, Харли ответит. Если бы его спросили, Эллиот не сумел бы объяснить, почему он желал этого настолько сильно. Почему он хотел поговорить с ним до такой степени. Не то чтобы у них были хорошие отношения. Вот уже как годы. С того момента как Эллиот исключил его из Программы Юных Дарований. С того момента как Харли выбрал идти по этому пути, проводить эксперименты над детьми в его отчаянном стремлении к прогрессу и признанию, и, что самое главное — его мечте о бессмертии. По всем параметрам у них не осталось ничего для обсуждений, никаких отношений, чтобы их спасать. И всё же… Воспоминания пришли незвано. Спонтанно. Мальчик, смеющийся, улыбающийся от уха до уха, выглядящий счастливее, чем когда-либо в окружении своих сверстников. Показывающий ему своё новейшее открытие, и его глаза с любопытством всматривались в лицо Эллиота, ожидая похвалы. Картинки блекло освещённой лаборатории, и голос Эллиота мягко и монотонно бубнил в пустой комнате. Мальчик, устроившийся напротив него, слушающий внимательно, детально записывая свои заметки. Или следя как Эллиот осторожно разбирает своё недавнее изобретение, показывая как оно работает. Но осталось крайне мало общего между тем мальчиком, которого он знал, и Доктором, которым тот стал. Он знал это. И тем не менее… он будто не мог отпустить. Будто глубоко внутри он хотел, нуждался в том, чтобы убедиться, что мальчик из его воспоминаний правда ушёл навсегда. Что его больше не вернуть, не исправить фатальной ошибки, сделанной им три десятилетия назад. Ошибки, за которую столькие теперь платили своими разрушенными, сломанными жизнями. Включая самого Харли. Разговоры о прошлом не являлись тем, чего Эллиот ожидал, или задумывал сделать, когда согласился на эти звонки. Но, по правде говоря, он и не против. Было приятно поболтать о более приятных временах, о давно минувших днях. До того, как его превратили в наполовину металлическое и наполовину органическое чудовище. До того, как погибла его дочь и он переместил её в новое тело. До того, как Весельячас вообще возник в его сознании как идея. Ощущалось освежающим оглядываться на эти счастливые дни, и вспоминать каково это было, быть ребёнком в настоящем мире, счастливым и свободным и восторженным от того, что готовит тебе будущее. Вспоминать невинность и оптимизм его прошлой личности. Человеческой личности. Эллиот почти забыл каково это. Быть человеком. И возможно… Харли тоже. — У меня был друг. — начал он, устраиваясь поудобнее в центре камеры. У других экспериментов были установлены кровати, но дизайн его нового тела больше не позволял подобные банальные человеческие удобства. Он бы просто не поместился, или не сумел бы комфортно откинуться назад. Множество раз он замечал за собой как тоскует по этому, так как его новая физиология вставала на пути. — Джонни. Мы выросли в соседних домах, и ходили в одну школу. Думаю, можно сказать, что мы были закадычными друзьями. Причём ещё и проблемными. — будь он ещё человеком, то нежно улыбнулся бы. — Наших родителей вызывали каждую неделю, чтобы обсудить наши очередные розыгрыши. Никакого ответа, но он этого и не ожидал, и его голос становился всё более мечтательный по мере того как он продолжил. — Однажды мы решили подшутить над нашим учителем арифметики. В нашу защиту, он был довольно злобным парнем. Даже не суровым — просто жестоким, особенно к тем детям, кто плохо ладил с цифрами. Джонни каким-то образом раздобыл ведро коричневой краски, почти идеально совпадающего оттенка с стулом этого парня, и у нас зародился план. Перед уроком, мы выкрасили сидение и спинку стула, надеясь, что он не заметит вовремя перед тем как сядет. Он не заметил. — Он не сумел бы остановить вырвавшийся из его звуковой коробки смешок, даже если бы попытался. — Тот был вне себя от ярости, погнался за нами через весь школьный двор, и наших родителей вызвали на ковёр тем же вечером. Я никогда не видел моего отца таким смущённым. На пути домой он сказал, что понимает мои причины поступать так, как я поступил, но существовали и лучшие, менее очевидные и более эффективные способы справляться с задирами. Хороший выдался разговор. Эллиот умолк на мгновение, надеясь на ответ. Никакого. Он продолжил. — Мы вместе окончили школу. Вместе работали в магазине моего отца. Джонни познакомил меня с Молли и был шафером на нашей свадьбе. И когда пришло время… мы вместе отправились заграницу. — но только один из нас вернулся… Он не пришёл на похороны, так как был прикован к постели в больнице в это же время, с лихорадочно метавшейся Молли рядом с ним. Но он посещал могилу, говорил с вдовой Джонни. Встречался с ребёнком, которого сам Джонни так никогда и не увидел. Он потерял с ней контакт как только наладил дела с Весельячас, настолько потерянный в работе, в его видении, что пренебрёг сохранить контакты. Когда он забыл позвонить на годовщину смерти Джонни, она никогда больше с ним не связывалась. Уход Молли не должен был быть таким уж сюрпризом. Если он пренебрегал вдовой своего лучшего друга, то насколько же он должен был пренебрегать собственной женой? Застряв в своих мыслях, в воспоминаниях, он испугался, когда громкоговорители внезапно затрещали, активируясь, и новый голос заполнил тесные стены его камеры. Мягкий и опасливый. — У меня никогда не было друзей… Но, я предполагаю, ты и так уже это знал, не так ли? Эллиот поднял взгляд, уставившись в камеру в углу потолка, задавшись вопросом, смотрел ли Харли прямо сейчас на него. — Да. — тихо ответил он, мягко, и его алые глаза вглядывались в линзу камеры. — Я знаю.

***

Следующий месяц прошёл с куда большим прогрессом, чем два предыдущих. Харли говорил немного, но Эллиоту этого хватало. Сам факт того, что он заговорил, уже был чудом. Особенно с ним. Их отношения нельзя было починить мгновенно. Он не питал иллюзий на этот счёт. У обоих накопилось слишком много обид. Слишком много раздражения. Слишком много боли. Потребуется много времени, чтобы достичь точки, где они смогут говорить о примирении. А время это всё, что у них осталось в Весельячас. Потому Эллиот говорил. И говорил. И говорил. Он рассказал Харли о одном разе, когда Джонни связал шнурки задиры, чтобы тот упал в классе. Как один раз он сломал ногу, исполняя что-то глупое на спор. Как они с Джонни украли купленную с рук машину отца, а потом обвинили в оставленной царапине неустойчиво установленную рядом лестницу. Как потом они с отцом потратили часы на то, чтобы её залатать. Рассказал о своём первом изобретении. Первом свидании с Молли. Свадьбе. Удочерении Поппи. О всём, что только приходило в голову, каждом счастливом воспоминании, что у него ещё осталось — он говорил обо всём. Конечно, осталось и то, о чём он не рассказывал, и эти воспоминания были слишком болезненными, слишком личными, чтобы их упоминать. Потеря Джонни. Болезнь его отца. Развод. Смерть Поппи. Воспоминания, к которым ему до сих пор было тяжело возвращаться, что уж говорить о том, чтобы поделиться ими. Но если Харли и заметил — он никогда не проронил об этом ни слова. И потихоньку — он начал открываться в ответ. — Что ты помнишь о Англии? — спросил Эллиот спустя время, и перерабатывающие воздух вентиляторы его камеры мерно гудели на фоне. — Ты однажды говорил мне… что именно оттуда иммигрировала твоя семья. Бирмингем, да? Харли очень долго молчал. Когда он заговорил, его голос звучал очень отдалённо, потерянно в далёких воспоминаниях. — Я не так много могу вспомнить. — наконец произнёс он, тихо и с глубокой, глубокой печалью. — Моя семья уехала, когда я был довольно маленьким, помнишь? Эллиот помнил, и готов был поспорить, что Харли тоже. Но он не собирался давить ради деталей, выпрашивать о событиях, что тот не желал переживать снова. Это не поможет. Потому он сменил тактику на нечто иное. — Что ты думаешь о Америке? Харли хмыкнул, размышляя над вопросом. — Что ж… она определённо отличалась. — в конце концов сказал он, звуча вдумчиво. — Сильно отличалась от того, к чему я привык. Если бы он физически мог, Эллиот бы улыбнулся на это. — Чем? Будто ощутив шутливый тон его компаньона, Харли ответил, и его голос звучал светлее прежнего. — Ну, как минимум вы, американцы, слишком много улыбаетесь. Эллиот хохотнул. — А это что-то плохое? — спросил он, подбирая записи речи, чтобы отразить свою позабавленность. Харли издал мягкий фырк, совершенно безуспешно притворяясь разозлённым. — Я никогда не понимал причины этого. — сказал он. — Вы часто улыбались будто без причины. Любой небольшой разговор, любое пустяковое общение не предписывает улыбки. Это лицемерно. — Но у этого есть причина, Харли. — мягко сказал Харли. — Улыбка это нечто большее, чем простое выражение лица. Улыбка это надежда. Улыбка это любовь. Улыбка это… понимание. И разве это не вещи, в которых мы нуждаемся всё больше в этом мире? Потому нет ничего более отрадного для души, чем быть причиной чужой улыбки. Стать искрой, что зажжёт чужие надежды и мечты. Потому что что даст жизни смысл, если не улыбка? Когда Харли ответил, его голос был необычно приглушённым. — Я думал, что это просто чепуха, которую ты читаешь для своих речей. Не то, во что ты искренне веришь. — Я никогда не говорил ничего, во что не верил бы искренне, Харли. — мягко ответил Эллиот. — И особенно не когда дело касалось тех самых постулатов, которых нам следует сейчас держаться сильнее всего. Надежда. Понимание. Любовь. Это те самые вещи, которые оставляют нас людьми в обстоятельствах, что пытаются лишить нас человечности. Разве ты так не считаешь? Последовала долгая пауза. Удушающая тишина. Единственным шумом было тихое гудение вентиляционной системы вверху. — Для нас не осталось надежды, Эллиот. — мягко произнёс Харли. — Ничего человеческого, за что можно держаться. Не в таком виде. Ты должен был осознать это ещё давным-давно. Он отказался говорить на протяжении остатка звонка.

***

— Был один ребёнок. — произнёс Харли, и его голос мягким эхом отдавался в четырёх стенах камеры Эллиота. — В школе. Постоянно списывал мои ответы на тестах. Выбешивал меня своими выходками. Если уж хочешь завалить всё, то имей совесть признать это, а не опускаться до мелочного списывания, знаешь ли? Эллиот усмехнулся. — Дети в моей школе тоже так делали. И как ты поступил? Харли звучал так, будто заметно засиял от гордости, когда отвечал, и на мгновение Эллиота перенесло в другое время, другое место. Всего на мгновение. — Скормил ему неправильные ответы, разумеется. Эллиот рассмеялся. И смеялся. Он давно так не смеялся. Не мог вспомнить, когда вообще делал это в последний раз. — Эффективный способ с этим справиться. — сказал он Харли, посмеиваясь. — Это стоит признать. — Да, но, — вздохнул Харли, внезапно звуча устало и вымученно, — это будет не последний раз, когда мне вот так сядут на шею. То же самое произошло и когда я отправился в медицинский колледж. Когда работал нейрохирургом. Когда пришёл сюда. Снова и снова и снова. Непрекращающийся цикл. Который привёл к всему этому. Наивысшая форма паразитирования на моём сознании. Моих знаниях. Моём гении. И в этот раз я ничего не могу сделать, чтобы это остановить. Эллиот, разумеется, знал, о чём он говорил. Он мысленно вспомнил файл, который Уайт просунул в проём пару месяцев назад. Составление ментальной карты разума. Добыча мыслей. Варварские, агрессивные практики. Кража у человека последнего, что у него осталось после становления экспериментом — убежище в собственном сознании. Конечно, было кое-что, что они могли сделать. Последняя надежда. Выбор, который он так отчаянно, так рьяно не желал принимать. Даже если он знал, что принять придётся неминуемо. — Я знаю, что ты чувствуешь. — в конце концов сказал он, и на мгновение — прошлая агония эхом прошлась сквозь металл его тела, заставив его вздрогнуть на полу камеры. — Внутри тебя есть секрет, 1006. Я режу, и тычу, и жгу это. И я приближаюсь с каждым разом… Я узнаю что-то новое каждый день. Вспышка ярости застала его врасплох. Стремление вытянуть когти, разорвать, уничтожить. Принести ту самую боль, которую нанесли ему самому. Ту самую боль, которую Весельячас, Харли ему нанёс. На секунду он услышал крики. Увидел как стены вокруг него окрашиваются алым. Лежащее у его ног тело. Специалист по видеонаблюдению, который по глупости зашёл в его камеру, когда он пытался сбежать. Один из них. Крики становились пронзительней, знакомые и незнакомые. Людей, что умерли десятилетия назад, и смертей, что ещё не настали. Не поддавайся. Подави это. Это не ты. Разграничь. У тебя есть задание. Сосредоточься на задании. Харли вздохнул. — Да. — наконец сказал он. Печально. — Ты знаешь, не так ли?

***

Следующие несколько звонков были переполнены тихого напряжения. Возможно, ему стоило этого ожидать. Некоторых тем невозможно избегать вечно. И какая-то боль не может быть прощена так легко. С обеих сторон. Но ни один из них не знал как к ней подобраться. Как сделать этот шаг, не подорвав шаткое перемирие, что они выстроили. И почему-то он знал, что именно ему придётся сделать этот шаг. Потому, когда настал новый звонок, Эллиот старательно подбирал свои слова, уставившись в усиленное стекло камеры. — Ты был правда счастлив в Программе? Секунды ползли подобно улиткам. Эллиот ожидал взрыва. Вспышки ярости и ненависти. Разрушения хрупкой, выстроенной по-новой связи. Но злость так и не пришла. Вместо этого, появился голос Харли в динамиках. Оборонительный, да, очень даже, но всё же… почти… опасливый. Если не сказать, что практически испуганный. — Почему ты спрашиваешь? Эллиот оторвал свой взгляд от стекла, вместо этого уставившись в угол камеры. Это совсем не та реакция, которую он ожидал. Насколько же они его сломали. — То, как ты говорил тогда… Казалось, что ты не скучаешь по дому. — наконец сказал он, до сих пор удивлённый, что Харли не отреагировал агрессивно в ту же секунду как он попытался коснуться настолько чувствительной темы. — И ты ни разу не упомянул свою семью сейчас в наших разговорах. Я размышлял об этом долгое время. Может, даже до того, как увидел тебя по другую сторону стекла комнаты наблюдений. Может, годами, о том, что… возможно… возможно, я совершил ошибку. Тогда. Харли молчал долгое время. Потом… — Ты действительно хочешь открыть этот гнойник, Эллиот? — спросил он непробиваемым, выверено лишённым эмоций голосом. — Я не спрашиваю у тебя, что ты чувствовал, наблюдая, как я пытаюсь воссоздать твои эксперименты. Я не спрашиваю у тебя, что ты чувствовал о моей роли в Инициативе Больших Тел. В разрушении всего, что ты с таким усилием построил. Есть причины для этого. Какой смысл зарываться в подобные темы, зная, к чему они могут нас привести? Какой смысл открыть заново старые раны, особенно учитывая наши нынешние обстоятельства? — Я не думаю, что мы когда-либо сумеем продвинуться вперёд, пока мы этого не сделаем, Харли. — сказал Эллиот, и его голосовая коробка щёлкнула, когда его горло инстинктивно сжалось. — Не полноценно. Мы можем пытаться избегать этого сколько захотим, но оно всегда будет где-то на фоне, затмевая наш каждый разговор. Старая болезнь, которую никто не вылечил и она начала гнить, если тебе так хочется метафор. Её нельзя игнорировать вечно в отчаянном желании, что как-то она рассосется сама. — Это ничего не исправит. Это не изменит произошедшего. Не вернет вспять то, что было сделано. Не изменит, кто мы есть сейчас. Эксперименты. Не-люди. Инструменты для Весельячас. Какой смысл пытаться? Эллиот всё это понимал, конечно. И всё же… — Я не это хочу исправить. — тихо признался он. Судя по последующей реакции — Харли остался не убеждён. Но и не отказал напрямую. И этого Эллиоту было уже достаточно. Прогресс, каким бы маленьким он ни был. Он не ожидал последующего вопроса, однако, и его голова дёрнулась в сторону камеры в углу, а свечение его алых глаз стало ярче от удивления. — Почему ты превратил Поппи в игрушку? Ты никогда не говорил. Тогда, во время Программы, ты всегда говорил мне… «наука всегда должна приносить пользу человечеству». Так каким же образом ты оправдал ее превращение в своей голове? Какую пользу ты видел в этом? Картинки вспыхнули перед глазами Эллиота. Джонни, лежащий без движения около него, а воздух стал тяжелее от алого кровавого тумана. Могила его отца, когда тот не дожил достаточно, чтобы увидеть, как сын вернется домой. Ушедшая Молли, и ее кольцо, оставшееся на столе в его кабинете. Это тест, он знал это. Харли пытался увидеть, насколько он готов открыться по поводу тем, что держал под сердцем, никогда не делясь ими ни с кем. Что ж, справедливая игра есть справедливая игра. Если это то, что решит тридцатилетнюю вражду — Эллиот подчинится. — Я был эгоистичен. — сказал он просто, правдиво. — Я не думал о пользе для кого-либо в тот момент. Только о спасении моей дочери. Я и так уже столько потерял, а потом, когда Поппи… что ж… я осознал, что просто не сумею продолжить жить, зная, что потерял и её тоже. — Ты сожалеешь об этом? Эллиот засомневался, размышляя. Сожалел ли он? Поппи была жива. Его дочь всё ещё здесь. Они оба здесь. Но какой ценой? Стоило ли оно того, зная какую цену заплатят столько невинных детей? Жертвы, которые принесли такие храбрые люди как Рован Столл, в тщетных попытках вывести компанию на чистую воду? И существование в таком виде… правда ли это лучше, чем если бы он просто её отпустил? Если бы он просто подчинился судьбе и присоединился к ней позже, в смерти? — Да. — сказал от мягко. — И нет. Я всегда буду ценить то дополнительное время, что получил с ней, перед тем как я… но я не могу оправдать цену, в которую это обошлось. Моей дочери больно. Хорошие люди, которые не заслуживали смерти, потеряли свои жизни, пытаясь это остановить. Невинные дети страдают, их жизни разрушаются из-за моих ошибок. Из-за того, к чему привел мой эгоизм. Это я не могу оправдать. И это я никогда не сумею исправить, как бы сильно не желал. Он повернулся к камере в углу, уставившись в темную линзу. — Как насчет тебя? Твоего Золотого Пути? Ты жалеешь об этом? Долгий вздох прозвучал из громкоговорителей. — Думаю, ты уже знаешь ответ на этот вопрос, не так ли?

***

— Я скучаю по моему коту. Тихое признание удивило. Эллиот поднял голову, ничего не говоря, пока Харли продолжил. — Единственное существо, которое, казалось бы, обо мне беспокоилось. Мои родители меня невзлюбили, мы просто… не говорили на одном языке, если ты понимаешь, о чём я. У нас было мало общего, и они не пытались скрывать, что я не являлся тем, чего они хотели от ребёнка. Но мой кот… моему коту было всё равно на подобное. Он просто меня любил. Эллиот мягко хохотнул, более удобно вытягивая ноги на полу камеры. — Никогда бы не приписал тебя к владельцам животных. — Почему? Не думал, что я способен позаботиться о другом существе? — нотка горечи появилась в голосе Харли. Эллиот качнул головой. — Нет. Просто не думал, что у тебя было время. — Тогда было. Особенно после того как ты… что ж, вернул меня домой. А как насчет тебя? У тебя были коты? — Нет. Аллергия. — А. — Но Поппи всегда хотела себе питомца. Собаку. Однако она была слишком маленькой и я знал, что именно я в итоге буду о ней печься, когда я и так был занят руководством компании, потому отказал. Сказал ей, чтобы подумала об этом, когда станет старше. — Такой типичный отцовский ответ. — Я и есть отец, Харли. Не знаю, что ещё тебе сказать. Харли усмехнулся, позабавленный. Эллиот задумчиво замолчал. — Мне не стоило исключать тебя из Программы. Харли замялся. Когда он заговорил, его голос был очень тихим. — …Тогда почему ты это сделал? Эллиот отвернулся, его плечи приподнялись в инстинктивном человеческом жесте. Одном из немногих, на которые он был ещё способен. — В то время я думал, что это то, в чём ты нуждался. — сказал он. — Но я был неправ. И если бы я поступил иначе… совсем иначе… возможно, сейчас всё кардинально изменилось бы. Харли на время умолк. Будто его застали врасплох, будто он не знал, что сказать. Извинения пришли слишком, слишком поздно. Припозднились на три десятилетия. Больше у них не было никакой реальной власти что-либо изменить. В конце концов, они всё ещё эксперименты. Всё ещё лабораторные крысы за стенами Весельячас. Дети, чьи жизни Харли разрушил, никогда не вернут себе их тела. Приговорённые существовать как игрушки до конца своих дней. И тем не менее… несмотря на это… в тот момент что-то изменилось. Эллиот это ощущал. Под всеми проводами. Под искусственным мехом и пластиком. Они оставались людьми. Всё ещё способными на эмоции. Способными на любовь и сострадание, грусть и сожаление, и так много всего ещё. Способные на такую вещь как примирение. И прощение. Она дарила ему надежду. В конце концов, громкоговорители затрещали и голос Харли раздался из них, мягкий и искренний. — Спасибо тебе… Эллиот. Эллиот улыбнулся.