Ты себя спасла

      Саёри была одна в своей комнате. Приоткрытые окна впускали свежий ветерок. На улице гуляли люди разных возрастов; они общались на совершенно разные темы, но девушку их беседы абсолютно не волновали. Саёри что-то сосредоточенно рисовала, выводя красочные линии в маленьком блокноте.       Она выдвинула ящик стола и порылась в нём в попытках найти милые наклейки — подарок от Нацуки. Наклейки были самые разные, но единственное, что их объединяло, — это милота: розовые бантики, мультяшные котята, анимешные мордашки, сверкающие сердечки… Хоть Саёри из животных больше всего любила коровок, но котята, смотрящие с глянцевой поверхности прямо на девушку, её очаровывали. Она поддела одного особо пухлого кошака ногтем и аккуратно приклеила в блокнот.       В дверь постучали три раза: два коротких, один длинный. Саёри никого не ждала в гости. Что уж говорить — она даже не заправила постель, не помыла посуду, сидит в пижаме! По крайней мере именно такие тревожные мысли начали её одолевать, но она собрала волю в кулак (её пальцы от волнения всегда были холодными) и направилась к двери. Пока она шла, в дверь с тем же ритмом постучали опять. Кажется, гость был очень нетерпелив.       Саёри даже не посмотрела в глазок — что-то подсказывало, что по ту сторону опастность не грозит. Она распахнула дверь и была удивлена… На пороге стояла большая коробка с большим бантиком и логотипом пекарни, в которую Саёри иногда заходит по выходным — в то время там работает Нацуки на посту кассира. Это единственное место, где девушки могут встретиться на выходных и даже пообщаться, если перерыв Нацуки затянется.       Однако поблизости анонимного дарителя не наблюдалось, и Саёри немного занервничала. Она не решалась поднять коробку со сладкими презентами, хотя сладкий аромат ванили и малины искушал все остатки здравого смысла. Внезапно она почувствовала чьё-то незримое присутствие за своей спиной. Подозрительная аура с запахом старых нотных записей, воочию повидавших Баха…       — Ку-ку. — Саёри обернулась. Она даже не дрогнула от неожиданности. За спиной, прямо в прихожей её дома материализовалась Моника. Она улыбалась своей самой нежной улыбкой. Не наигранной, не жуткой, не натянутой, а настоящей и живой, словно из другого мира. Саёри увидела перед глазами командную строку и фразу /tp Sayori, но Моника лишь неловко помахала руками, рассеивая голограмму. — Прости, что без предупреждения.       Саёри не была зла, она была счастлива видеть гостью. В последнее время она сама старалась проявлять инициативу в общении со своими подругами из Литературного клуба. И ей было безумно приятно, что Нацуки, Юри и Моника не отталкивали её, а позволяли стать ближе.       Особенно Моника. Их отношения не были похожи на дружеские или формальные, как президент и вице-президент Клуба. Они скорее имели ту чувственную подоплёку, о которой говорят разве что в любимых мангах Нацуки. Девушки не звали друг друга по имени; если к Юри они обращались с уважительной приставкой «сан», а Нацуки удастаивали милой «тян», то свои имена в личных разговорах они опускали. В немой тишине обе прекрасно понимали, что ни одна форма имени и ни одно прозвище не смогут сорвать плотную вуаль и обнажить правду.       — Проходи. И прости, что у меня беспорядок, — стыдливо отозвалась Саёри, поднося к ногами Моники пушистые домашние тапочки.       — Не переживай, — будто чувствуя неуверенность подруги, ответила Моника. Она могла бы разразиться монологом о том, что беспорядок — это то, за что она любит Саёри, но Саёри всё поняла и без слов.       Моника обула домашние тапочки так спешно, что Саёри не успела осознать, как школьные туфли президента Клуба молниеносно оказались в углу у стены. В это время девушка была занята куда более важным делом — старалась взять в руки коробку выпечки и не помять белый картон. Коробка была увесистой, и Саёри задумалась: неужели Моника потратила столько денег, чтобы порадовать подругу, вот-вот вылезающую из депрессии? С одной стороны, от этой мысли стало дурно, а с другой — внутри разлилось то самое нежное тепло, дающее понять девушке: она жива.       — Пойдём, чаю выпьем? — предложила Саёри, не имея ни одной мысли в голове, как лучше привечать гостя. Она положила коробку на кухонный стол и ринулась к чайнику — самому обычному, громогласно свистящему, словно утренний петух.       Пока температура воды достигала сотни градусов по Цельсию, Саёри дрожащими руками раскрыла коробку. Пышный бантик она аккуратно уложила рядом, уж слишком он ей понравился. Внутри было с десяток кексов с кремом. Именно такие безумно любила Саёри и мастерски готовила Нацуки. В той пекарне появилась новая позиция или это эксклюзив для неё?       — Я знала, что тебе понравится, — произнесла Моника, а у Саёри засияли глаза, сердце затерепетало от восторга. Она невольно облизала сухие губы, глядя на пышные розовые шапочки кексов. Аппетит — не попытка заткнуть боль едой, а самый настоящий, сводящий с ума желудок — разыгрался в ней с новой силой.       — Спасибо! Спасибо! — начала благодарить Саёри, не зная, как ещё выразить свой детский восторг. Внутри неё искрилось то самое неподдельное счастье, и Моника это чувствовала, с нескрываемым трепетом смотря на свою подругу.       Свист чайника прозвучал непривычно громко, вынуждая Саёри вынырнуть из её чарующих грёз. Она рванула к плите, чтобы выключить газ; пар из горлышка чайника бил белым столбом. Она аккуратно разлила кипяток в кружки: себе — с принтом милой коровки, подарок от мамы на семилетие, а Монике — на первый взгляд однотонную чёрную кружку, но от тепла на поверхности стали вырысовываться ноты. Саёри понимала, что Моника, как начинающая пианистка, уже увидела: ноты на нотоносце не складываются в красивые аккорды, а образуют несвязную дизгармонию, но такое такое внимание к своим интересам было для Моники очень ценно.       Зная, что Моника — хафу, Саёри насыпала ей в чашку самый обычный чёрный чай, а себе — японский гэммайтя. Ей давно хотелось порадовать свои рецепторы чем-то необычным, но таким родным, с нотками риса, орехов и попкорна. Моника с благодарностью приняла кружку, и девушки сели друг напротив друга в мучительном ожидании, пока чай заварится и остынет.       — Хочешь, я тебе покажу свои каракули? — решая разрядить обстановку, предложила Саёри. Как идея была озучена вслух, ей сразу показалось это бредом и детской забавой, но Моника отозвалась энтузиазмом: «А давай!»       Саёри забежала в свою комнату. Там уже был приличный сквозняк, и она закрыла форточку. Минуя беспорядок и опять коря себя за лень (Моника может сотню раз уверять её, что это депрессивная фаза, а не просто лень, но сердцем Саёри никогда не могла это принять), девушка приблизилась к столу и схватила свой блокнот. Задетая ручка покатилась и упала на пол, но была сразу же забыта.       — Сразу скажу, что я рисую плохо, так что не суди строго… — произнесла Саёри по возвращении к Монике.       — Не переживай, я тоже плохо играю на пианино, но вы никогда меня за это не оскорбляете, и я тебя не буду. — Моника приложила руку к своему сердцу, как бы говоря, что эта фраза исходила глубоко из её души, не теряя искренности.       Саёри протянула блокнот подруге, стыдливо отворачиваясь. Поверхность стены ей казалась куда безобиднее, чем возможность узреть негативную реакцию подруги. Моника кончиками пальцев ухватила книжку и принялась с интересом листать. Зарисовок там было всего ничего, но каждая отдавала своим особым настроением.       Моника сделала для себя самое удивительное открытие: Саёри рисовала лучше, чем писала стихи. Ни одно слово не могло выразить ту бурю эмоций, что пылала в страдальческой душе девушки.       Моника всегда хотела счастья для своей подруги. Именно это определяло их странную связь. Она не чувствовала себя а этом мире своей; она была хафу не по природе национальности. Она чувствовала и видела всё, что происходило за несколько лет существования Литературного Клуба. А самое страшное — она знала, что именно происходит с Саёри.       Она винила себя в том, что, пока Саёри распадается на части, стремясь облагородить мир, она не делает ничего. Она совсем не интересовалась состоянием подруги, её болью. Она чувствовала этот гнетущий туман, затягивающий Саёри в свои сети, но ничего не делала… И в тот день, когда тугая петля окружила шею Саёри, Моника наконец прозрела. Она была той, что спасла свою подругу, проводила дни, сидя с ней в реанимации, и каждый день посещала больницу для душевнобольных, мечтая увидеть изменения в девушке.       Эти рисунки в блокноте были картографией состояния Саёри: от беспросветного смога и нескончаемой боли до того лучика света в её жизни, кем стала Моника. Самая последняя на данный момент — это ярко-розовое пятно, окружённое милыми наклейками, вокруг которого — пустота, которую обязательно заполнит Моника.       — Саёри, в тот день ты себя спасла… — вспоминая те ужасающие события с петлёй, произнесла Моника одними дрожащими губами. Она поклялась себе, что взломает этот мир, чтобы даровать Саёри свою любовь.