Крестовый поход Эбби

Эбби лежал на кровати в своей комнате. За окном медленно угасал очередной бессмысленный день. Солнце уже спряталось за крышами соседних домов, оставив небо в грязно-оранжевых разводах, похожих на синяки. Эбби смотрел в потолок уже, наверное, час. Или два. Он давно потерял счёт времени. В его голове всё ещё звучали их голоса. — Давай, Плакса, поплачный для нас. Это был Оливер. Его противный голос, который Эбби слышал даже во сне. Оливер всегда улыбался, когда делал больно. Не злобно — нет, скорее весело, будто участвовал в забавной игре. — Ты такой медленный, Эбби. Даже черепахи быстрее. Зип. Она любила бить по ногам. Не сильно, но достаточно, чтобы Эбби спотыкался и падал. А потом она смеялась. Звонко, искренне, запрокидывая голову. — Соплячок, почему ты не идёшь домой? Ножки устали? Эдвард. Тот, кто всегда находил самые мерзкие слова. Эдвард не бил — он резал словами. И его слова оставляли раны, которые не заживали неделями. Эбби вздохнул и перевернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку. Она была влажной от слёз — старых и новых. Он уже перестал их замечать. — Почему они не могут просто оставить меня в покое? — прошептал он в подушку. Голос вышел хриплым, сломанным. Эбби ненавидел свой голос. Слишком тихий, слишком дрожащий. Голос жертвы. Он был не самым умным в школе. Учителя постоянно говорили ему об этом. Мисс Серкл, Мисс Тавель, Мисс Блуми — все они смотрели на него так, будто он был ошибкой, которую нужно исправить. Будто сам факт его существования в их классе был оскорблением их педагогического таланта. — У тебя проблемы с пониманием даже самых основ, Эбби. — всплыл в памяти холодный, ледяной голос Мисс Тавель. Она никогда не повышала тон. Она просто смотрела на него сверху вниз, как на букашку. — Может, тебе стоит перейти в младшие классы? — это Мисс Блуми, с её притворно-доброй улыбкой, за которой скрывалось железное терпение. Её канцелярский нож всегда оказывалась рядом, когда Эбби давал неправильный ответ. — Готовься к худшему, Эбби. — голос Мисс Серкл, самый страшный для Эбби. Потому что она не притворялась. Она искренне наслаждалась каждой издёвкой. Эбби задрожал. Воспоминания накатывали волнами, и он не мог их остановить. Вот Оливер выбивает учебник из его рук на глазах у всего класса. Оливер смеётся. Кто-то из учеников хихикает. Учитель делает вид, что ничего не заметил. Вот Зип наступает на его тетрадь и разрывает страницу с домашним заданием. «Ой, прости, я нечаянно», — говорит она, но в её глазах пляшут чёртики. Вот Эдвард наклоняется к его уху во время контрольной и шепчет: «Даже если ты спишешь, ты всё равно провалишь тест. Ты тупой как пробка, Эбби. Смирись». А потом — Мисс Серкл. Урок математики. Она подходит сзади. Он слышит её шаги. Слышит, как щёлкает её циркуль. «Не бойся, Эбби. Это быстро и не больно». Удар и острая боль накатывает волной в голове. Он вскрикивает. Класс замирает. Никто не заступается. Никогда. Внезапно тишину его комнаты нарушил звук, который нельзя было назвать ни шепотом, ни голосом. Он звучал прямо внутри его черепа, вибрируя где-то между ушами и затылком. Словно кто-то провёл мокрым пальцем по его мозгу. — Эбби... Эбби резко сел на кровати, судорожно оглядываясь по сторонам. Сердце заколотилось где-то в горле. В комнате никого не было. Только стопка старых учебников на столе, только пожелтевший постер на стене, только ночник в углу, мигающий жёлтым светом. — Что... кто здесь? — спросил он дрожащим голосом. Губы не слушались. — Я — твой шанс. Тот, кто видит, как ты страдаешь. Голос был вкрадчивым, почти ласковым, но в нём чувствовалась какая-то неправильная глубина, словно он исходил из чрева самого мироздания или из самой тёмной части его собственного сознания. — Это... это просто игра воображения — попытался убедить себя Эбби, но его руки уже тряслись так сильно, что он сцепил их в замок, чтобы унять дрожь. — Я просто устал. Я сплю. Это кошмар. — Ты не спишь и ты устал не сегодня. Ты устал терпеть. Эбби замер. — Каждый день одно и то же, — продолжал голос. — Оливер и его прихлебатели насмехаются над тобой. А потом... потом уроки. Мисс Серкл. Мисс Блуми. Мисс Тавель. Они не просто злится на тебя, Эбби. Они разочарованы в твоём существовании. Разве это не хуже? Эбби судорожно сглотнул. Комок в горле мешал дышать. — Чего ты хочешь? — выдавил он. — Сделку. Я даю тебе силу. Такую силу, о которой ты мог только мечтать. Больше никакой слабости. Никакого страха. Никаких унижений. Ты станешь тем, кого будут бояться они. Эбби почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха — от чего-то другого. От надежды. — А взамен? — Убивай. Мучай. Насилуй. Делай самые ужасные вещи, которые только можешь вообразить. Делай их снова и снова. Наслаждайся каждым мгновением. Комната словно стала на несколько градусов холоднее. Ночник мигнул и погас, потом загорелся снова. Эбби обхватил себя руками, пытаясь справиться с дрожью, но теперь это была не только дрожь страха. Внутри него что-то шевельнулось. Что-то тёмное и голодное. — Нет, нет, я... я не могу. Это безумие. Ты... ты демон или что? Убирайся из моей головы! — Ты уверен? — Убирайся! Эбби закрыл глаза и зажал уши ладонями, хотя прекрасно понимал, что это бесполезно. Голос звучал не снаружи, а внутри. От него нельзя было спрятаться — Ты думаешь, это так просто? Изгнать меня? — Голос стал громче. В нём появилась новая нота — насмешливая, почти злая. — Я здесь, потому что ты сам меня позвал. Каждую ночь, когда ты лежал без сна. Каждый раз, когда ты плакал в подушку. Каждый раз, когда ты желал себе смерти. Ты звал меня, Эбби. Я просто пришёл и сейчас ты меня прогоняешь. — Нет — прошептал Эбби, но в его голосе уже не было уверенности. — Я не звал... — Ты звал. Каждый раз, когда Мисс Серкл опускала свой циркуль. Каждый раз, когда ты смотрел в зеркало и ненавидел то, что видишь. Каждый раз, когда ты думал: «Почему я? Почему не они?» Ты звал меня. И вот я здесь. Эбби открыл глаза. В углу комнаты, там, где секунду назад была пустота, начали формироваться смутные силуэты. Они были полупрозрачными, словно вырезанными из тумана, но узнаваемыми. Первым проявился Оливер — его самодовольная ухмылка, глаза, полные презрения, руки, сложенные на груди. Рядом с ним Зип, уже заносящая ногу для удара — Эбби почти физически чувствовал, как её ботинок врезается ему в спину. И Эдвард, склонившийся к над ним, с его вечной ехидной усмешкой. Эбби отшатнулся к изголовью кровати, вцепившись в одеяло. — Это не по-настоящему — прошептал он. — Это... это просто... За тремя хулиганами появились ещё три фигуры. Высокие. Угрожающие. Нечеловечески спокойные. Мисс Серкл с её циркулем, сверкающим в полумраке. Остриё было направлено прямо на Эбби. Она улыбалась. Не той фальшивой улыбкой, которую показывала другим ученикам. Настоящей. Хищной. Мисс Блуми — её канцелярский нож смотрел на него, как пасть хищника, ожидающего добычу. Она смотрела на Эбби с тем самым притворным сочувствием, которое всегда предшествовало удару. Мисс Тавель — холодная, молчаливая, с ледяным взглядом, от которого у Эбби подкашивались колени. Она не улыбалась. Она не злилась. Она просто смотрела на него, обнажая острые зубы и когти. Как смотрят на ошибку, которую нужно исправить. Воспоминания хлынули потоком, сметая остатки самообладания. Эбби почувствовал, как по щекам текут слёзы. Но теперь это были не слёзы страха и даже не обиды. Это слёзы злости. — Видишь? — голос звучал почти нежно. — Вот они. Твои мучители. Те, кто сделал твою жизнь невыносимой. Те, кто смеялся, когда тебе было больно. Те, кто не видел в тебе ничего. Эбби сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Но... друзья... — выдавил он. Голос сорвался. — У меня есть друзья. Энгель. Лана. Баббл. Клэр. Они... — Что они сделали? — перебил голос. В нём не было злости. Только спокойная, беспощадная правда. — Где была Лана? Где был Энгель? Где была Клэр? Где была Баббл? Где они? Эбби открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. — Они не помогли тебе тогда — прошептал голос. Теперь он звучал почти ласково, как отец, утешающий ребёнка. — Они не помогут тебе сейчас. Ты один, Эбби. Ты всегда был один. Но теперь... теперь ты можешь стать кем-то большим. Ты можешь стать тем, кого будут бояться. Тем, кому никто не сможет сделать больно. Эбби опустил голову. Слёзы капали на простыню, оставляя тёмные пятна. Он понимал, что этот голос не оставит его в покое, если он не согласиться. Внутри него что-то надломилось. И что-то другое — тёмное, голодное, долго спавшее — начало просыпаться. — Я... я согласен — прошептал он едва слышно. — Что? Я не расслышал. — Я согласен! — крикнул Эбби, и его голос сорвался на хрип, на крик, на что-то, что было похоже на рождение заново. — Сделай это. Дай мне силу. Я сделаю всё, что ты скажешь. Всё. Понял? Всё. Силуэты в углу растворились, словно их никогда и не было. Голос стал ближе, почти осязаемым. Эбби почувствовал его как теплое дыхание на шее. — Хорошо. Вставай. Иди в лес. Тот, что за городом. Там, где деревья растут так часто, что не видно неба. Никто тебя там не увидит. Никто тебе не помешает. Эбби поднялся с кровати. Ноги были ватными, но он заставил себя двигаться. Посмотрел на себя в зеркало. На него смотрел бледный, испуганный мальчик с красными глазами и мокрыми щеками. — Прощай — прошептал Эбби своему отражению. Он вышел из дома. Улицы были пустынны. Фонари горели тусклым оранжевым светом, выхватывая из темноты куски асфальта и редкие силуэты спящих машин. Где-то вдалеке лаяла собака. Эбби шёл быстро, почти бежал, боясь, что передумает. Боясь, что голос исчезнет и он снова останется один — слабый, трусливый, ничтожный. Голос молчал, но Эбби чувствовал его присутствие. Он был рядом. Он ждал. Город кончился внезапно. Дома расступились и началась грунтовая дорога, уходящая в черноту леса. Деревья стояли плотной стеной, их ветви сплетались над головой, образуя живой туннель. Внутри было темно. Так темно, что Эбби через несколько шагов перестал видеть собственную руку. Но он не остановился. Он шёл на ощупь, спотыкаясь о корни и натыкаясь на низкие ветки. Ветки царапали лицо, но Эбби не чувствовал боли. Или ему казалось, что не чувствовал. Внутри него нарастало странное возбуждение. Сердце билось быстрее, но не от страха — от предвкушения. — Остановись — скомандовал голос. Эбби замер. Он стоял на небольшой поляне, куда сквозь редкие просветы в кронах пробивался лунный свет. Серебряные лучи падали на мокрую траву, на поваленное дерево в центре, на чьи-то старые кости — то ли звериные, то ли человеческие. Эбби не стал присматриваться. — Готов? — спросил голос. — Готов — ответил Эбби. Его голос прозвучал твёрже, чем когда-либо прежде. — Тогда прими свой дар. Мир взорвался болью. Это было не похоже ни на что, что Эбби когда-либо испытывал. Эта боль была абсолютной. Она началась с лица. Сначала Эбби почувствовал тепло — приятное, почти уютное, как если бы он прижался щекой к батарее. А потом тепло превратилось в жар. Жар — в огонь. Огонь — в белое калёное железо, которое прижимали к его коже. — А-а-а-а! — закричал Эбби, падая на колени. Он вцепился пальцами в землю, разрывая траву и корни. Его тело выгнулось дугой, мышцы свело судорогой. На лице, под кожей, что-то двигалось. Что-то живое. Что-то, что прокладывало себе путь наружу. — Терпи — прошептал голос, но теперь это был не утешающий шёпот. В нём слышалось наслаждение. — Терпи, маленький. Скоро всё закончится и начнётся самое интересное. Эбби кричал. Он кричал так громко, как никогда в жизни. Его крик разносился по лесу, вспугивая птиц и зверей. Но никто не слышал его. Потому что в этом лесу никого не было. Только он и голос. Боль переместилась глубже. Она прошла сквозь кожу, сквозь мышцы, добралась до костей черепа и принялась переписывать что-то там, на самом дне его сознания. Эбби чувствовал, как меняется его мозг. Как старые нейронные связи рвутся, как на их месте вырастают новые — тёмные, извилистые, пахнущие серой и кровью. Страх исчез. Вместо него пришло что-то другое. Что-то, чему у Эбби не было названия. Какое-то древнее, животное чувство, которое говорило ему: ты теперь хищник. Ты теперь вершина. Ты теперь тот, кого будут бояться. Сыпь на его лице горела. Он не видел её, но чувствовал — она приняла форму креста. Красного, воспалённого, пульсирующего в такт сердцу. Знака того, что он больше не принадлежит себе. А потом боль ушла. Так же внезапно, как и началась. Эбби открыл глаза. Он стоял на коленях в грязи, тяжело дыша, сжимая в кулаках комья земли. Его тело больше не дрожало. Его сердце билось ровно, спокойно, как у человека, который только что проснулся после лучшего сна в своей жизни. Он поднялся. Ноги держали его крепко. Спина выпрямилась сама собой. Голова больше не была опущена — он смотрел прямо перед собой, в темноту леса, и видел её так же ясно, как днём. Эбби поднёс руку к лицу. Пальцы коснулись шершавой, воспалённой кожи, это действительно был крест. Он чувствовал каждый миллиметр этого рисунка. И тут голос внутри него взорвался криком. — Эбби! Ты чувствуешь это, да?! Голос больше не был вкрадчивым шёпотом. Он гремел, он ликовал, он захлёбывался восторгом. Он вибрировал в каждой косточке, в каждом сантиметре воспалённой кожи на лице. Эбби остановился. Его глаза расширились. И он засмеялся. Сначала тихо, потом громче. Смех вырывался из его горла рваными, хриплыми звуками — в нём не было ничего человеческого. Это был смех того, кто только что обрёл то, о чём боялся даже мечтать. — Да! — крикнул Эбби в темноту леса. Его голос сорвался на визг, на рык, на нечто среднее между молитвой и проклятием. — Да, я чувствую! Я чувствую прилив сил! Он схватился за голову, вцепившись пальцами в волосы, и закружился на месте, как одержимый. — Я хочу убивать! — его крик разносился между деревьями, пугая ночных тварей. — Насиловать! Мучить! Пытать! Поедать! Неважно кого! Неважно! Главное — результат! Главное — чтобы они кричали! Он упал на колени, потом снова вскочил. Его тело не слушалось — или наоборот, слушалось слишком хорошо. Каждое движение было резким, хищным, неестественным. Он царапал ногтями кору ближайшего дерева, оставляя глубокие борозды. Голос в его голове одобрительно зарокотал. — Над тобой издевались долгое время — прогремел он. — Словно ты был тряпкой. Словно ты был никем. Словно твоя жизнь ничего не стоила. Эбби замер. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. — Теперь пришло твоё время — продолжал голос и в нём звучала древняя, беспощадная мудрость. — Заставь их смотреть в твои глаза. Пусть они умоляют о пощаде. Пусть слёзы текут по их мерзким лицам. Но ты не будешь слушать их мольбы. Эбби кивнул. Кивнул так резко, что хрустнула шея. — Не буду — прошептал он. — Не буду, потому что... потому что они были мимо. Они прошли мимо. Когда мне было больно, когда я задыхался от слёз, когда я хотел умереть... их там не было. Голос засмеялся вместе с ним. Два безумных смеха — один внутри, другой снаружи — слились в один жуткий, диссонирующий аккорд. — Правильно. Никто не уйдёт от твоего возмездия. Ни Оливер, ни Зип, ни Эдвард. Ни Мисс Серкл, ни Мисс Блуми, ни Мисс Тавель. Даже твои так называемые друзья. — Друзья... — повторил Эбби, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на сомнение. Но оно исчезло так же быстро, как появилось. В его голове одна за другой вспыхивали картины. Такие яркие, такие сочные, такие правильные. Вот он держит Оливера за горло. Оливер хрипит, его самодовольное лицо искажается ужасом. Глаза мокрые. Губы шевелятся: «Пожалуйста, пожалуйста, не надо». Эбби чувствует, как хрустят шейные позвонки под пальцами. Вот Зип. Она пытается убежать, но ноги не слушаются. Она падает. Эбби наступает ей на спину, ломая, её. Она кричит. Он смеётся. Вот Эдвард. Теперь его язык — в руках Эбби. Эдвард мычит, захлёбываясь кровью. А Эбби смотрит ему в глаза и улыбается. Вот Мисс Серкл с её циркулем. Но теперь циркуль в руке Эбби и он знает, куда можно его воткнуть. Вот Мисс Блуми. Её нож ломается о её же кости. Вот Мисс Тавель. Она больше не смотрит свысока. Она смотрит снизу вверх, лёжа в луже крови, с, оторванными от тела когтистыми руками и в её глазах нет разочарования. Только животный, первобытный страх. Эбби затрясло. Но не от ужаса. От наслаждения. Мысли, которые заполнили его голову, были настолько грязными, настолько извращёнными, настолько бесчеловечными, что любой серийный убийца, любой маньяк, любой монстр в человеческом обличье побледнел бы и перекрестился. Эбби видел не просто смерть. Он видел искусство. Искусство страдания. Искусство боли. Искусство того, как человеческое тело может кричать, ломаться, гореть, истекать кровью и при этом оставаться живым достаточно долго, чтобы всё осознать. — Ты готов? — спросил голос, теперь спокойный, деловой. Эбби выпрямился. Его глаза в темноте леса светились жёлтым — или это только казалось? — Готов. — Тогда слушай приказ. Голос стал тише, но от этого — страшнее. Он вползал в уши, как змея и сворачивался кольцами вокруг мозга. — Убей всех. До единого. Эбби замер. — Даже своих друзей. Сердце пропустило удар. — Энгеля. Лану. Баббл. Клэр. Всех. До одного. — Но... — начал Эбби и в его голосе на секунду проскользнул тот старый, слабый, трусливый мальчик. — Они же... они меня не унижали. Они не... — Они прошли мимо — перебил голос железным тоном. — Они видели, как ты страдаешь,и отвернулись. Этого достаточно. Эбби открыл рот. Закрыл. — Даже тех, кто не причём. — Не причём? — переспросил Эбби. — Тех, кто просто стоял рядом. Тех, кто смотрел и молчал. Тех, кто живёт в соседних домах, в соседних городах, в соседних странах. Все они — часть этого мира, который сделал тебе больно. Все они заслуживают того же. Голос повысился до крика — Ты должен это сделать! Чтобы они видели! Чтобы они поняли! Чтобы они почувствовали, что ты испытал! Эбби стоял посреди леса, сжимая и разжимая кулаки. В его голове боролись два голоса. Один — старый, тихий, умоляющий: «Не надо, не становись монстром». Второй — новый, громкий, неумолимый: «Ты уже монстр. Прими это. Наслаждайся этим». Второй победил. — Хорошо — сказал Эбби. Его голос прозвучал спокойно. Пугающе спокойно. — Я сделаю это. Я убью всех. Друзей. Невинных. Всех. Он посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. — Я заставлю их смотреть в мои глаза — продолжил он. — Я заставлю их плакать. Я заставлю их умолять. А потом... потом я сделаю с ними всё то, что они заслуживают. Голос довольно замурлыкал — Хороший мальчик. Эбби улыбнулся. Широко и безумно. — Нет — поправил он. — Не мальчик. Крестоносец. Он повернулся лицом к городу. Там, за лесом, всё ещё горели огни. Там спали люди. Там ничего не подозревали о том, что этой ночью в лесу родилось нечто, от чего сам дьявол утёр бы пот со лба. — Иди — скомандовал голос. — Начни с тех, кто сделал тебе больно. А потом — остальные. Мир должен узнать имя Эбби. Мир должен запомнить это. Эбби сделал первый шаг. Второй. Третий. Его тень, вытягиваясь при свете луны, становилась всё длиннее и длиннее, пока не накрыла собой полполяны. В этой тени чудились очертания когтей, рогов, крыльев — всего того, чем он только собирался стать. Лес провожал его тишиной. Ни одна птица не пела, ни один зверь не шевелился. Даже ветер боялся дышать. Эбби шёл к городу, и в его голове звучали крики, которых ещё не было. Крики тех, кто умрёт. Крики тех, кто будет молить о пощаде. Крики, которые станут музыкой — самой прекрасной музыкой, которую он когда-либо слышал. Он улыбался. Улыбался, пока слёзы — слёзы радости — текли по его щекам, смешиваясь с красной сыпью в форме креста. — Начинается поход. — прошептал голос. — Начинается. — ответил Эбби. И тьма поглотила его целиком.