Я знаю, это плохо, но я сдаюсь

***

      Илья понимал с самого начала, что ему не стоит ввязываться в это. Ему, кажется, об этом говорили все: Алиса, Миша, Женя, Коля, Саша… Даже мама пыталась предостерегать, загораживая входную дверь с отчаянно-серьёзным лицом.       Илья вежливо слушал. Но не слушался.       Илья － божий одуванчик, главная надежда своих родителей и звёздочка университета с повышенной стипендией и планами на магистратуру. Илья － центральный нападающий в университетской команде по футболу, любимец девчонок из танцевальной студии и приверженец библиотек в качестве источника информации. Книга всегда надёжнее. А ещё в библиотеках тихо, эстетично и приятно пахнет бумагой.       Как ни парадоксально, в библиотеке Илья и встречает Петю.       Знакомство банальное, немного слащавое: проклинающий весь мир Илья, пытающийся достать нужную книгу, и неожиданно прильнувшее сзади тепло и длинная рука над головой, захватывающая нужный фолиант.       Незнакомец хмыкнул рядом с ухом, вслух восхитившись выбором именно труда Шумпетера из всего раздела экономики.       Илья возмутился чужому неумению в личное пространство, обернувшись и гневно сверкнув глазами.       В таком же настроении поблагодарил, пожал руку в ответ и назвал своё имя, желая просто поскорее доделать задание и вернуться домой.       А потом вдруг обнаружил себя поздним вечером в чужой куртке с охрипшим от разговоров голосом и дурманом в голове от всепоглощающей янтарной зелени чужих глаз.       Петя － не тот, кого хотели бы видеть рядом с таким, как Илья.       Петя слушает Раммштайн в старых проводных наушниках, носит рваные джинсы и подводит глаза чёрным. Он по пятницам играет на гитаре в подземных переходах и пользуется украденным студенческим для скидки на кофе.       Он － целиком и полностью плохая идея, и Илья понимал это так же чётко, как и то, что уже никого и никогда не полюбит сильнее.       Ему с Петей хорошо. С ним, вообще-то, просто потрясающе и немного безумно: он крадёт Илью из дома на весь день, катает на своём побитом мотоцикле, вызволенном со свалки, и целует до звёзд перед глазами, бесстыдно залезая руками под одежду.       Петя показывает Илье настоящий, живой Питер: водит по красочным заброшкам, рассказывает про значения и историю граффити на стенах, делится укромными кафе и барами со смешными ценами и какой-то волшебной атмосферой.       Посещаемость начинает страдать уже через четыре месяца. Успеваемость пошатывается и пугает деканат до звонков маме, что хватается за сердце и обреченно просит прекратить водиться с разгильдяем на смертельно опасном байке.       Всё выглядит кошмарно, тошнотворно клишированным. Илья злится, но считает бессмысленным пускаться в объяснения.       Что Гуменник － не разгильдяй, не вандал и даже не то чтобы плохой парень. Он на самом деле － куда глубже, чем можно себе представить. Куда лучше любого, кого Илья знал до этого.       Петя － старший сын в семье священника. С самого рождения на нём висит в три раза больше ответственности, чем на ком-либо другом. От него всегда ждали, ждут и будут ждать набожности и образцового поведения, забывая о том, что он － всего лишь мальчишка, жаждущий свободы. Он живёт один с семнадцати лет, потому что не выдержал домашнего давления и косых взглядов незнакомых людей, что знали только отца, но не его самого. А ещё он всё ещё переживает, что не оправдал родительских надежд и не может одновременно не соответствовать их идеалу и оставаться любимым сыном. Петя говорит об этом лишь раз, сидя на крыше в закатных лучах, а Илья расцеловывает его лицо сладкими от химозной газировки губами. Этого оказывается более чем достаточно. С тех пор Илья видит гораздо больше и каждый раз поражается чужой стойкости.       Петя － гений. Он играет на трёх музыкальных инструментах и учит одновременно четыре языка. Он в тайне от семьи отчислился с факультета информатики, потому что посчитал, что не создан для этой глупой и устаревшей системы образования. Он теперь обучается самостоятельно, ходит по библиотекам, осиливая сложнейшие книги за пару недель, а потом пересказывает Илье так, что даже философские труды кажутся красочными. Он зарабатывает на жизнь сложными программами на заказ и знает в тысячу раз больше, чем любой выпускник с красным дипломом. Илья готов часами слушать его рассуждения о политике Цезаря или о том, смогли бы киты выжить в Финском заливе.       Петя － романтик. На свой манер, конечно. Он рвёт Илье букеты чужой сирени под страхом смерти от чьей-нибудь метлы, иногда пишет стихи о светлых кудряшках и голубых глазах, отдаёт последнее, что осталось в холодильнике, и на крышах сажает Илью исключительно на свою на удивление тёплую кожанку, даже если сам остаётся в лёгкой футболке.       Саша называет это помутнением рассудка. Женя － подростковым бунтом. Миша － слепой влюблённостью.       Но Илья не влюблён, уже нет. Илья любит, горячо и глубоко, всем естеством, как умеет.       И да, может быть, Гуменник － действительно плохая идея. Но для Ильи он навсегда останется лучшим вариантом из всех возможных.

***

      Сегодня пятница. Очередная, казалось бы, обычная.       Но пятницу Илья всегда ждёт очень сильно.       Этот день недели － только их с Петей. Чёткий план каким-то образом сам по себе выработался за эти полгода.       В первую половину дня Гуменник не изменял старым привычкам － играл в переходе на Невском. Переходы он всегда предпочитал улицам, потому что в каждом разводящем на деньги переходном ларёчке его уже знали, ждали, а главное － кормили. Петя в благодарность выучил столько песен, что практически ни разу не повторялся и не неседал на уши одинаковыми мотивами.       Илья подходил в районе трёх часов. Отпрашивался у матери, как школьник, на ночь к Мише, буквально запрыгивал в вагон метро и нёсся в центр, в родные тёплые руки. Илью в подземке теперь тоже знали и не кривили лицо от тихого приветственного поцелуя двух мальчишек. Илья, наоборот, сразу на несколько минут становился Илюшей, «золотым» и «милым».       Потом － самое долгожданное. Сначала неизменный ритуал: мороженое. Самое дорогое － на Невском по-другому никак, － на только что заработанные деньги. Илья всегда под чужим насмешливым взглядом брал скучное ванильное, Петя под Илюшиным недоумённым － все цвета радуги с ужасным искусственным привкусом. С Невского шли пешком, буквально куда глаза глядят: говорили обо всём, не умолкая, словно в действительности не виделись вчера, повороты выбирали считалочками, на названия улиц не смотрели специально. Через два-три часа замирали, осматривались и пытались найтись, без навигатора, только спрашивая прохожих и следуя редким указателям.       Путь всегда держали к Петиному дому.       Там, спустя, бывало, полдня ходьбы － полная свобода. Наконец можно целовать, не сдерживаясь, жарко шептать влюблённые глупости на ухо, покрываться мурашками от чужих горячих рук под одеждой. Там, на Петиной кровати － всеобъемлющая, ничем не сдерживаемая обжигающая любовь: кожа к коже, бесстыдные звуки, следы от ногтей на коже и полное забытье.       А ещё Илья нигде и никогда не спал так крепко, как в Петиных объятиях.       Поэтому он очень любит пятницы.       Только вот сегодня что-то идёт не так с самого начала.       Петя…пропадает.       Не пишет «доброе утро», не скидывает бессмысленные мемы, не рассказывает традиционно, была ли давка в метро.       Илья старается не придавать этому значения. Петя свободолюбивый. Иногда он исчезает с радаров ненадолго, чтобы вернуться с примирительными поцелуями и ванильным мороженым. Бывало, на полдня, реже － на целый день.       Но всё-таки никогда и ни насколько － в пятницу.       Все пары проходят в напряжении, слова преподавателей не задерживаются в памяти дольше секунды. Когда к трём часам Петя не отвечает ни на один из пяти звонков, у Ильи скрипят зубы и подступает к горлу обида, за которую, к тому же, становится стыдно. Илья почти роняет проездной на рельсы метро и в вагоне сталкивается лбом с резко вставшим иностранцем, который посылает ему в спину агрессивный набор незнакомых звуков. Когда Илья спускается в знакомый переход и видит только сидящего на картонке попрошайку, он держится где-то между отчаянием и панической атакой. Если Петя не пришёл сюда, значит, что-то серьёзное, значит, причина более чем уважительная, значит…       － Был, Илюш. Ушёл почти сразу. Не знаю, куда.       Илья кивает и наигранно улыбается.       Внутри словно щёлкает переключатель. Внешне он остается спокойным. Он покупает себе кофе, выглядящий, как кошмар диабетика, выдувает его за минуту и решает вернуться к планам, которыми уже столько времени пренебрегал в последний будничный день.       Илья идёт на пятничную тренировку футбольной сборной. Тренер, сегодня злой, как собака, гоняет их до последнего издыхания и всё время что-то кричит, заполняя голову своей бессмысленной болтовней.       Илья, решив, что ему мало, приходит на танцы. Девчонки радостно щебечут вокруг него и пересказывают сплетни за последнюю неделю.       Илья убирается на своём рабочем столе и пылесосит пол. Илья садится за конспекты и закрывает почти все долги.       Но когда часы показывают десять, Илья отбрасывает ручку и трёт лицо руками. Сердце ноет － от обиды и от тоски. В голове － тысяча и одно оправдание, ни одно из которых не кажется ему весомым. По крайней мере, не настолько, чтобы бросать Илью именно сегодня. Он под внимательным взглядом матери ковыряется в ужине и ложится в кровать до полуночи.       Вот и вся пятница, кажется. Спокойная, размеренная, прямо как раньше, полгода назад. Только вот Илья ностальгии не испытывает. Он строчит Мише несколько сообщений, но тот был в сети несколько часов назад, так что телефон просто летит на другую сторону кровати, а Илья в тупую закрывает глаза и считает от ста до нуля.       Просыпается от мерзко абстрактного сна, надеясь на новый день, но за занавесками темно, и вдобавок идёт какой-то унылый редкий дождь, из-за которого у Ильи точно потом будет мигрень.       Кап. Полминуты. Кап. Еще столько же. Кап.       Бам.       Звук открывающегося окна.       － Чёрт поганый, а ну пошёл отсюда! － стариковское скрипучее.       Илья подскакивает на кровати, почему-то слишком сосредотачиваясь на происходящем снаружи. Ничего ведь особенного. Просто соседский кот снова пытается сбить чьи-то горшки.       Только вот дождь внезапно заканчивается. Несколько минут стоит тишина. Илья зачем-то подходит и приоткрывает окно на проветривание. Почти ложится обратно, когда снова слышит удар капли по стеклу.       Давно ли дожди стали такими сообразительными?       И давно ли они разговаривают?       Потому что в тишине комнаты Малинин вдруг отчётливо слышит, как его пытаются позвать по имени.       Илья не верит своим ушам и соображает так долго, что его осторожно зовут снова.       И до Ильи доходит. Брови у него почти лезут на волосы от возмущения. Он кидается к окну － любому суициднику дал бы фору, － распахивает его и почти целиком свешивается, чтобы со своим зрением хоть как-то разглядеть человека снизу.       Звук из него выходит какой-то очень смешной.       Петя..?       Конечно же, Петя － с чехлом от гитары за спиной, с растрёпанными ветром волосами и хитрым прищуром глаз. Сердце у Ильи предательски заходится.       － Ты несерьёзно, － то ли зло, то ли шокировано выдавливает он в ночной воздух. Район настолько тихий, что разговаривать со второго этажа можно даже громким шепотом. Что Петя и делает, прикладывая руку ко рту и поднимаясь на носочки.       － Спустишься? － хлопает глазами наигранно невинно. － На пять минут.       Илья молчит, не знает, что ответить. Естественно, он спустится. Но для проформы поломается. И решит, с каким лицом выйдет.       Петя читает его сразу и с широкой улыбкой поднимает руку с пакетом из Пятёрочки.       Мороженое. Ну конечно.       Гуменник исчез на весь грёбанный день, а теперь в ночи припёрся к нему под окна с пакетом мороженого и предлагает сбежать из-под носа спящих родителей.       Илья, если честно, готов прям так сигануть вниз. Но на деле показывает Пете средний палец, всё-таки не сумев сдержать улыбку, и кидается к шкафу с одеждой.       С Петей так всегда. По-другому не получается: один взгляд зелёных глаз, одна виноватая улыбка － и все обиды стираются. Только показывать это сразу, конечно, необязательно.

***

      Илья лёгкий, быстрый и максимально аккуратный. Поэтому когда за его спиной в коридоре включается свет, он не имеет ни малейшего понятия, где просчитался.       － Илья?       Мама. Конечно, мама.       Илья задерживает дыхание и медленно поворачивает голову с самым невинным выражением лица. Кажется, в детстве он часто лунатил? Хотя прикидываться спящим уже поздно.       － Илюш. Ты куда? － взгляд у матери удивлённый, растерянный, и Илье правда, правда стыдно за то, как судорожно он сейчас выдумывает очередную ложь.       Из минусов － он практикуется в этом только полгода.       － К Мише, － твёрдые пять с плюсом, Илья.       － Посреди ночи? － мама щурится, глядя на часы в коридоре. Почти полпервого. Илья думает, усиленно, правда.       － Он с дачи. Приехал, － чтобы вопрос не повторился, добавляет: － Только что, － и, честно, чёрт бы его побрал за неумение вовремя останавливаться. － Хочет…пива…выпить, － занавес. Илья мысленно зажмуривается и бьётся лбом о дверь.       Тактика хорошая － в ложь, которая очерняет тебя больше, чем правда, легче верится. Только вот главное － не перебощить с абсурдностью.       Мать тяжело вздыхает и прикрывает глаза рукой, выглядя совершенно отчаянно.       － Господи… Опять ты с ним? Илья, сколько…       Илья помнит Петины наставления: не отступать до последнего, идти на риск. Наверное, имелось в виду на разумный риск, но у Ильи всё на нервной почве перемешивается, и он выпаливает:       － Да я докажу, － громким шепотом, чтобы никого больше не разбудить.       План, кстати, надёжный. На самом деле, часто срабатывал. Только вот опыты во второй половине дня не проводились.       Илья медленно, пытаясь отсрочить смерть, набирает Шайдорова.       И очень надеется на крепость мужской дружбы.       Трубку снимают спустя, кажется, вечность. Мише Илья не даёт вставить ни слова:       － Мишаня, мы же ненадолго? По пиву и домой? － и сжимает губы. Очень крепко.       «Мишаня» во «Вкусно и точке» вместо бургеров заказывает цезарь и зелёный чай, и ложится в одиннадцать вечера, о чём и свидетельствует повисшая тишина, в которой слышно, как крутятся чужие шестерёнки.       А ещё «Мишаня» － кодовое слово, означающее «ты должен подыграть, даже если я сбегаю из дома ночью к ненавистному вами всеми Гуменнику».       Друг есть друг.       － Ну-у-у, － наконец отзывается Миша. Голос у него ужасно заспанный, но всё можно списать на качество связи. － Да. Наверное, － пауза, длинная, после которой Шайдоров либо улучшит ситуацию, либо погубит всё к чертям. Потому что, каким бы гением в универе он ни был, ночью все его когнитивные функции значительно замедляются. Илья на практике знает. － Или…нет? Э-э, есть история одна… Длинная, － лицо Ильи светлеет с каждым словом. «История длинная» － это сойдет. Это даже больше, чем он мог бы просить. Он обещает себе расцеловать Мишу в обе щеки и выразительно смотрит на маму, завершая вызов после кряканья, в котором едва узнаётся «ага».       На лице у Татьяны сложный спектр эмоций.       И один бог знает, что толкает её к смирению. Илья просто надеется, что звучал хоть сколько-то убедительно.       － Ладно. Хорошо. Будешь возвращаться － не разбуди отца.       Ладно. Хорошо. Сердце от адреналина стучит в горле. Грёбаная пятница. Грёбаный Гуменник.       Илья выскальзывает в подъезд и прыгает сразу через две ступеньки.       Петя ловит его руками за талию, и в мире снова всё встает на свои места.       Тишина между ними повисает приятная, прерываемая только рваными вдохами-выдохами. Но молчать Илье ещё тяжелее, чем дышать. Он сердито шепчет:       － Я злюсь. Очень.       － Знаю, － кивает Петя стойко.       Илья недобро щурится.       － Нет. Не знаешь.       － Могу представить..? － и вид у него, как всегда, такой иронично беспечный, что Илью слегка прорывает.       － Не можешь! Ты исчез, как козёл. Не отвечал на звонки! Я уже на всё подумал: родители, Влад, ДТП, обезьянник!.. － Илья всё ещё шипит, как будто кто-то может их подслушать. Рука на чужой груди сжимается в кулак － даже если он не обижается, кусачие переживания целого дня слишком активно рвутся из мыслей в слова.       Петя всё равно улыбается, взгляд по-доброму насмешливый. Он перехватывает Илюшины пальцы, чтобы разогнуть и переплести со своими. Выдерживает паузу, вздыхает.       － Всё вместе, Илюш. И родители, и Влад, и почти обезьянник…       － И ДТП? － Илья подозрительно прищуривается, вскидывая голову, чтобы посмотреть в глаза.       － И ДТП. Маленькое, － Петя поворачивает их сплетённые руки своей ладонью к Илье － костяшки и пальцы ободраны. － Самокатчики. Поэтому и… － он вздыхает и лезет в карман, － …не отвечал.       Перед лицом у Ильи － разбитый в хлам старенький телефон, который он Петю давно просил поменять.       Ненадолго повисает тишина.       － Я, конечно, не информатик, － осторожно начинает Малинин. － Но даже я понимаю, что вероятность совокупности всех этих событий…       － Ничтожно мала. Знаю.       － И я должен тебе поверить.       － У тебя нет выбора. Потому что я не вру.       － Невероятно.       － Я очень невезучий, － Петя пожимает плечами, усмехаясь и рассматривая их прижатые друг к другу ладони. － Всё везение исчерпал, встретив тебя в библиотеке.       Илья не верит своим ушам. Петя － совершенно, абсолютно, целиком и полностью невыносимый.       － Ты совершенно, абсолютно, целиком и полностью невыно… － но Петя не хочет слушать очевидное. Петя настойчиво притягивает к себе одной рукой и впивается в губы жадным поцелуем.       И вот так всегда.       Илья шумно выдыхает через нос, и приоткрывает губы с тихим стоном, впуская чужой язык. Свободная рука сама тянется к длинным тёмным волосам и пропускает их сквозь пальцы, создавая ещё больший хаос. Петя горячий, как печка. Петя сжимает так, что практически отрывает Илью от земли. Малинин позволяет － у него вообще весь мир меркнет перед глазами.       － Так нечестно, － шепчет он в Петины губы. － Я всё ещё злюсь.       － Думаю, я смогу заслужить прощение, － Петя поцелуями доходит до краснеющего уха и игриво хмыкает, заставляя Илью прикусить щёку изнутри. － Пойдём. Мороженое тает.       Петя отходит, оставляя за собой неприятный холодок, несмотря на тёплую ночь. Илья мельком оглядывает его полностью: весь снова в чёрном, и только из-под футболки выглядывает соблазнительная полоска светлой кожи － Петя специально обрезал её ножницами и надевал всякий раз, когда хотел его впечатлить. Засранец.       Илья чисто из вредности остаётся стоять на месте.       － Пятница уже прошла.       Но Петя не был бы собой, если бы не нашёл выход даже из такого положения.       － А мы с тобой… сегодня путешественники в пространстве и времени, － Петя вытягивает руку, суя Илье под нос старые часы, у которых стрелки показывают ровно 21:30.       Илья стреляет в него взглядом.       － Они сломаны.       － Нет. Просто сегодня мы немножко в… Исландии.       Илья давит улыбку.       － В Исландии.       － Именно. Джи эм ти плюс ноль. Всё ещё пятница, － спустя ещё несколько секунд наигранно наивно добавляет: － Часы швейцарские, обманывать не будут.       Вытянутую руку Гуменник поворачивает ладонью вверх и выжидательно вскидывает брови.       Илья выдыхает, сдаваясь. К черту всё.       － Тебе всё равно придётся объясниться, － смиренно и немного смущённо бормочет он, снова переплетая свои пальцы с чужими.

***

      Мороженое они уничтожают за несколько минут. Илье до Пети － две станции метро, но это расстояние он предпочитает проходить на своих двоих, обычно укладываясь в полчаса. Это практически судьба － в таком большом Питере они столько лет жили рядом. Илья думает: мог ли он пересекаться с Петей раньше? Могли бы они зацепиться взглядами где-нибудь на перекрёстке или у кассы в магазине, если бы не решили в один день поехать в одну и ту же библиотеку на другом конце города?       Илья хочет верить, что да.       На улице за пределами двора гораздо шумнее － люди ещё не хотят расходиться по домам накануне выходных. Их взгляды не мешают Пете с Ильёй идти рука в руке, потому что ночью страх заметно подрастворяется. Темнота － друг молодёжи.       － С самого утра － мать. Дома ремонт, брат заболел, а я забыл про семью и Бога и должен срочно приехать. На публичную исповедь, как обычно, － Петя морщится от воспоминаний, и Илья крепче сжимает его ладонь. － Я не поехал. И телефон отключил. Думал, ты придёшь, и я всё объясню － ты бы ведь понял, как обычно. А тут Влад － он бы и с того света меня вызвонил. И, как всегда, у него вопрос жизни и смерти…       Петя рассказывает. Живо, интересно, с излюбленной ироничной интонацией. А Илья слушает. И про Влада, и про какую-то бабушкину оранжерею, и про самокатную аварию с невинными жертвами (телефоном), и про то, как патрульному не понравилась одежда. И наблюдает, как всегда. Гуменник, при всей своей браваде, тушуется и ему в глаза во время разговора смотрит редко. Чем Илья бессовестно пользуется.       У Пети каждая чёрточка лица － вылепленная аристократия. Илья убеждён, все вокруг － результат сложнейших природных процессов эволюции. И только Петя существует с легкой руки кого-то свыше, пускай сам и хочет думать наоборот.       Луна скрыта за крышами домов, небо необычно тёмное, и лицо Пети подсвечено лишь высокими фонарями, отчего его подведённые глаза и вовсе кажутся бездонным тёмным омутом. Со знакомыми чертятами, конечно.       － …Так что я козёл, － приходит к неожиданному, но справедливому заключению Петя, заставляя Илью удивлённо вскинуть брови. Гуменник останавливается и поворачивается к нему полностью. － Невезучий козёл, опять же. И я мог прийти к тебе в пятницу － ещё питерскую. Но, － он смешно поднимает указательный палец вверх, － я кое-что вспомнил. И кое-что долго делал. Так что у меня есть для тебя…кое-что. Особенное.       － «Прости меня» подарок? － внутри Ильи от чужих слов что-то пронзительно пищит.       － «Я точно знаю, что ты меня простишь» подарок, － Пётр шутливо подмигивает. － И нам надо поторопиться.       Илья не спорит. Илья идёт, стараясь всё-таки больше смотреть под ноги, чем на чужой возвышенный профиль. Он почти не узнаёт улицы, по которым ведёт Петя. Они проходят через дворы и грязные переулки. Внутри всё даже как-то подрагивает от нетерпения.       Поэтому когда Петя останавливается у очень уж знакомого подъезда, Илье остаётся только хлопать глазами.       － Это твой дом.       － Ты очень наблюдательный, － усмехается Гуменник, роясь в карманах в поисках ключей. Илья возмущается.       － Ты специально вёл меня окольными путями?       Повисает короткая тишина, но по чужой довольной улыбке Малинину всё становится понятно.       － Это называется эффект обманутого ожидания, － перед Ильёй заботливо открывают дверь.       Илья даже не знает, что ответить до тех пор, пока они не заходят в лифт. Но и там его опережают.       － Двойной эффект обманутого ожидания, － гордо добавляет Петя и перехватывает чужую почти нажавшую нужную кнопку руку. Нажимает сам － на последний этаж.       Илья не знает, возможно ли это, но, по ощущениям, он бледнеет и краснеет одновременно.       － Дверь на твою крышу заперта.       Петя наигранно задумчиво мычит.       － Теперь нет..?       － Ты взломал?! － Илья тут же понижает голос до шёпота, будто хоть кто-то может их услышать. Едва ли это самое безрассудное, что Пётр делал, однако наживать проблемы в собственном доме…       － Или выкупил ключи на одну ночь. Точнее, выменял. На водку, － усмехается довольный реакцией Петя, торжественно вынимая из кармана вторую связку.       Илья неверяще молчит несколько секунд, подавляя тупую улыбку. Шумно выдыхает.       － Тройной. Тройной эффект. Ты сумасшедший.       На крыше девятиэтажки свежо, но не холодно － предмайские ночи вообще выдавались жаркими. Здесь темно, и Петя просит включить фонарик. Илья идёт за ним безучастно, пока у вентиляционного блока не замечает…что-то.       Петя это нечто подхватывает легко и молча несёт ближе к центру. Илья догадывается на ходу, хотя и не сразу верит своим глазам.       Огромный аккуратный свёрток. Предположительно одеял.       － Петь, － он растерянно наблюдает, как три слоя тёплой ткани разворачиваются и стелятся на шершавой поверхности крыши. － Это что?       － Сегодня на люксовом, － Петя радостно улыбается и снимает чехол от гитары, аккуратно кладя его на край одеял. － Они старые, если что. Вынул их с захламлённой лоджии. Еле затащил в лифт. Пришлось повозиться, поэтому столько времени… Выглядит же романтично?       Петя рассуждает спокойно, как будто в этом нет ничего необычного, как будто он не устраивает им царское ложе на крыше в час ночи.       － Петь. Мы же…могли и так посидеть.       Гуменник упрямо мотает головой.       － Нет уж. Как по мне, сегодня холодновато. И нам нужно лежать.       － Лежать..?       － Ага, － Петя расстёгивает чехол и впритык с гитарой там － маленькие, почти плоские подушки. Петя не без труда вытаскивает их и кидает на одеяла. Следом достаёт небольшой контейнер, который бросает туда же. В конце концов удостаивает растерянного Илью взглядом. － Сегодня звездопад. Метеоритный дождь, если быть точнее. Поэтому сегодня мы лежим. И смотрим. Луны не видно, да и район тёмный, поэтому, надеюсь, мы увидим хоть что-то, － и снова прячет глаза, будто слегка смущаясь. － Была бы у меня дача, конечно, я бы и туда тебя свозил. Или…блин, － Петя зарывается пальцами в волосы, и это безобидное «блин» кажется слишком абсурдным на фоне всего внешнего вида Гуменника. － У Влада есть дача. Я мог попросить у него ключи. Я идиот. Блин, － и вот опять.       － Петя, Петя, стоп, － Илья, проглотив смешок, хватает его за лацканы куртки и слегка тянет вниз, чтобы посмотреть в глаза. － Это идеально. Слышишь? Я просто в восторге.       Петя тут же польщённо улыбается. И охотно устраивает руку на его талии, поглаживая большим пальцем.       － Значит, я прощён? － он понижает голос.       － Ты давно прощён, － бурчит Илья смущённо и коротко прижимается к чужим губам.       － Так и знал.       Малинин нарочито цокает и переводит тему.       － Что в контейнере?       － Бутерброды.       － Бутерброды, － удивлённо повторяет Илья.       － С колбасой. И сыром. И просто с маслом. Все твои любимые, в общем.       － Сегодня праздник, а я не знаю?       － Пятница. С небольшими модификациями. У нас, в Исландии, немного другие обычаи.       － Прямо-таки…настоящее свидание, － внутри у Ильи поднимается какой-то даже детский восторг.       Илья отстраняется от Пети и с лёгким подозрением опускается коленями на импровизированный матрас. На удивление мягко. И пахнет…свежо.       － Ты их постирал, что ли?       － Побрызгал освежителем воздуха.       Петя － абсолютно точно романтик и абсолютно точно на свой манер. Илья с каждой секундой влюбляется в него всё сильнее.       Он хватает подушку и переворачивается, подкладывая её под голову. Перед глазами раскидывается небо － загадочное и тёмное. На удивление звёзды в городе видно неплохо. Вон Кассиопея, рядом вроде как часть Лебедя, сбоку вообще что-то очень яркое.       － Это Юпитер, － подсказывает севший рядом Петя, заметив повёрнутую в сторону неизвестного небесного тела голову.       － Планета? Такая яркая? Ты уверен? － не то чтобы Илья сомневался хоть в каких-нибудь Петиных знаниях.       － Это же Юпитер, Илюш. Гигант. Это абсолютно точно он.       － А метеориты твои где? － Илья спрашивает с улыбкой, немного вредничая.       － Будут, － спокойно отвечает Петя на провокацию, всё-таки укладываясь рядом и перехватывая Илюшину ладонь своей.       Они молчат, сосредоточенно глядя на небо. Илье приходит мысль, что Петя, должно быть, серьёзно нервничает － если ни одного метеора так и не упадёт на их глазах, будет обидно. И свидание провалится с треском. Только и исключительно в теории, конечно: для Ильи всё происходящее и без того － магия.       Он знает, что кому-то всё это покажется странным. Что кто-то пожалеет его и скажет, что ему всё нравится, потому что не с чем сравнивать. Потому что молодой и неопытный. Но Илья － уже точно не дитё и видел достаточно. Сам дарил дорогие подарки. Сам устраивал свидания － иногда вычурные, эффектные, иногда слащавые. Ни одно его не тронуло. Он к этому привык: крутиться в каких-то околопривилегированных кругах, несмотря на отсутствие очевидно высокого социального статуса. Частный детсад, строгий лицей, престижный университет － казалось бы, всё прекрасно, дерзай, пробивайся выше, ближе к элите, полезным связям, бизнесменам в неудачно сидящих костюмах, как мечтают многие твои сверстники. Но…это было не его. В этом всём Илья никогда не чувствовал себя достаточно свободным. Он не курил в школьном туалете, не прогуливал учебные дни, не дрался ни разу и не ходил с однокурсниками на вписки. И вроде － хорошо же. Но было ощущение, что он за свои двадцать с лишним лет так и не прочувствовал жизнь по-настоящему. Поэтому, когда Петя сорвал все двери с петель, хотя там и не было замков, Илья даже не пытался сопротивляться. Петя заставил кровь кипеть. Он давал то, чего Илье так не хватало: простоту, в которой крылось истинное великолепие. Он учил свободе － мысли, действий. И идти куда глаза глядят показалось Илье в тысячу раз интересней, чем сидеть в дорогой машине или помпезном ресторане. Это Илья смог бы себе позволить, пускай и не сейчас, пускай через десяток лет. А старые одеяла с будербродами на крыше в час ночи － никогда.       Поэтому контроль Петя брал абсолютно легально и оправданно. И главное － ни разу не разочаровывал.       Зависнув в своих мыслях, Илья почти пропускает совсем блеклую, но отчётливо мелькнувшую полоску. Он как-то совершенно по-детски ахает и приподнимается на локтях, ближе к небу.       － Это оно? Это оно было, Петь? － он снова шепчет, словно боится спугнуть звёзды.       － Оно, － Петя тихо кивает, тайком смотря не на небо, а на очерчиваемый темнотой профиль.       Теперь Илья старается даже не дышать. Ещё три метеора они наблюдают в благоговейной тишине. Илья жульничает, загадывает по несколько желаний за раз － и почти во всех Петино имя.       А потом Гуменник начинает рассказывать. Тихо-тихо, и его низкий голос льётся Илье в уши, как патока.       В этот раз он говорит про космос. Про то, что метеорный поток этот называется Лириды, потому что радиант － точка, кажущаяся источником, － находится в созвездии Лиры; про звезду Вегу, одну из самых ярких на северном небе; про древность явления, на которое они сейчас любуются － Лириды люди наблюдают уже более двух тысяч лет. Одно из древнейших известных. Илья слушает, как всегда, с удовольствием и трепетом перед могуществом небесного пространства. Что-то он, правда, уже знает или мельком слышал － сам увлекался астрономией несколько лет назад. Но Петино знание кажется Илье в разы увлекательней, реальнее. У Пети на всё находится свой, особенный взгляд, и говорит он всегда с огнём в глазах, так, будто искренне желает им поделиться.       Илья под эти рассказы просидел бы ещё вечность. Но, когда Гуменник начинает рассуждать о предстоящем маленьком параде планет, его совершенно бестактно прерывает урчание живота.       Илья тихо прыскает от смеха, откидывая голову назад, и с ленивым кряхтением садится. Так уж и быть. Он на самом деле даже не ужинал нормально. А с неба и так ничего не падает уже десять минут.       － Требую обеденный перерыв, － мурлычет он, потягиваясь. Петя лишь кивает и тянется к коробочке с заботливо уложенными бутербродами.       Обычный хлеб с колбасой кажется божественным, когда сделан с любовью. Илья в блажестве тянет «офень фкуфно», а улыбающийся Петя тянется к карману с пачкой сигарет и зажигалкой.       Он курит лёгкие. С ягодной кнопкой, которую называет малиновой и сам же с этого смеется. Илья в самом начале отношений стрелял их у Пети в попытке не казаться слишком уж нежным. Потом признался, что всё-таки предпочитает наблюдать за тлением чужой сигареты, а не своей. И что вообще не курил никогда и всё это время кичился. Петя иногда до сих пор с улыбкой припоминает.       Петя курит так красиво, что у Ильи каждый раз перехватывает дыхание и щемит что-то в груди, как у отчаявшегося грешника, забредшего в храм. Он никогда, никогда бы не подумал, что вдыхание-выдыхание банальной, глупой смерти может быть настолько сексуальным, настолько…интимным. Но вот Петя выпускает дым в небо, оголяя античную шею, и Илья чувствует себя избранным, имеющим возможность прикоснуться к великому.       Странно: он так пристально любуется, что не замечает, как им осторожно любуются в ответ.       － Ты прекрасен, － выдыхает с лукавым, но нежным прищуром глаз Петя, рассекая своей откровенностью приятную тишину.       Илья, до спасительных глотков воды сидевший с набитым ртом и только что по-детски облизнувший большой палец, прекрасным быть априори не может, ещё и в глазах Пети, который выглядит ну…вот так.       － Это сарказм? － Илья зло-смущённо фыркает, а Петя в ответ закатывает глаза.       － Нет, － его лицо становится убедительно спокойным, а голос － твёрдым. － Ты невероятно, потрясающе, безгранично, － Петя тянется рукой к любимому лицу, которое с каждым словом всё больше краснеет, и пальцами осторожно смахивает с чужой щеки крошки, － и преступно очарователен.       Илья судорожно выдыхает, и в голове у него не укладывается: как Петя может быть плохим для него, если в отражении именно его глаз Илья видит исходящее от себя сияние?       － Иди сюда, － Петя мягко тянет за плечо.       Да никак. Абсолютно никак. Вот просто…       Его губы Петя встречает своими на полпути. Жадно, с чувством. Илья выпускает осторожный стон на несколько нот выше своего голоса и тянется руками к чужой шее, почти обжигаясь о привычно кипяточную кожу.       Илье становится до одури хорошо. Он не представляет, как продержался почти час, а до этого － больше суток без сладости чужого рта, без ощущения горячего языка, скользящего по губам. Всё его естество тянется к желанным прикосновениям.       Петя чужой лихорадкой заражается легко: сжимает пальцами талию, требовательно тянет ближе. Илья охотно седлает чужие бедра и падает, падает, падает.       Или скорее летит, где-то на уровне звёзд, на которые только что смотрел. И, кажется, если отстранится, обрушится метеором вниз на потеху таким же сидящим на крыше где-то в другой реальности. Мысли о космосе растворяются где-то на уровне метафор, когда Петя залезает под футболку и считает позвонки кончиками пальцев.       Космос Илья очень любит. Он бывший почти-абитуриент астрофизического, он смотрит сложные видео на ютубе и вечерами на природе практически не опускает голову, наблюдая за звёздами.       Но когда его тело в Петиных руках, когда так жарко прижимаются к его шее Петины губы － даже если вся вселенная разом обрушится у него над головой, Илье будет плевать.       Гуменник, пускай и частично, его мнение в этом вопросе явно разделяет, － если и хотел продолжить смотреть на звёзды, стал бы издавать такие с ума сводящие звуки, стал бы шептать смущающие слова и сжимать светлые кудри пальцами? Он, наоборот, только разжигает огонь где-то на уровне солнечного сплетения, заставляя отчаянно желать большего.       － Ты на вкус как ягоды, － мурлычет Илья, спускаясь губами к Петиным ключицам, которые так соблазнительно выглядывают из-под широкого ворота. Малинин обожает это подобие футболки.       － А ты на вкус как колбаса, － в своей манере отвечает с улыбкой Гуменник, при этом звуча искренне восхищённо. Илья утыкается носом в чужое плечо и сжимает губы, которые всё равно расплываются в улыбке       － Замолчи, － тянет он страдальчески.       － Это был комплимент, － поясняет Петя с интонацией, как будто это действительно важно. Как будто не имеет цели окончательно свести с ума. Как будто не устраивает сейчас пожар в чужих штанах и не возбуждается сам от всех этих звуков-прикосновений.       Илья находит действенный способ заткнуть чужой рот. Не губами даже, а исходя из обстоятельств － поддаётся внутреннему импульсу и проезжается вверх-вниз на чужих коленях, задевая Петину ширинку. У самого от этого звёзды перед глазами. Петя давится воздухом и чуть царапает ногтями кожу спины.       － Илья... － Петя звучит настороженно. Малинин рассеянно поднимает глаза, и губы у него блестят от слюны. Кадык у Пети дёргается. － У меня с собой ничего нет. Я не планировал здесь…       Илья мученически стонет и падает головой обратно.       － Как не предусмотрительно, － мычит он полуразборчиво. － Ты планировал романтику, но не принёс смазку с презервативами?       － Вот именно, Илюш, что романтику, － Петя тяжело дышит, колыхая завитки на чужой макушке. － У нас с тобой сейчас эротика с намёком на порнографию.       － Если намёк так и останется намёком, я вынужден буду снова занести тебя в список непрощённых, － Илья не может удержать себя от легкого трения о Петино бедро. Петя мешает стон со смешком, и сильнее сжимает пальцы на его теле.       － Ты играешь грязно.       － Я хочу кончить. Желательно, с твоим участием, － мрачно парирует Илья, уже не стесняясь. Гуменник оценивает － хмыкает, прожигает голодным взглядом.       － Не ожидал от тебя, － Илья и сам не думал о чём-то подобном вне Петиной квартиры. Уж точно не сегодня. Но рядом с Гуменником он слишком часто заводился с пол-оборота, и едва ли в этом есть хоть капля его вины.       － Ты это начал, － шёпот у Ильи почти осуждающий. Он снова поднимает взгляд, и глаза у него подёрнуты дымкой похоти. Конечно, это на Петю действует как надо.       － Ты меня с ума сводишь, знаешь это? － Петя с почти угрожающим видом приближается к Илюшиным губам. Илья кивает, как болванчик, ожидая продолжения, практически готовый умолять. Но Петя молчит. Секунду, две, пять. Потом настойчиво, медленно, перехватив его за поясницу, напирает вперёд и в конце концов укладывает Илью спиной на одеяла. Сначала нависает сверху, тяжело, приятно, но секундой погодя, поцеловав в висок, отстраняется и садится, позволяя рукам бесконтрольно гладить чужое тело. － Думаю, мы сможем выйти из этой неприятной ситуации, － сипит и в качестве, видимо, уточнения, какой именно ситуации, останавливает ладонь у Илюшиной ширинки, намеренно задевая уже твердый член. Илья сдавленно выпускает весь воздух сквозь зубы и зажмуривается. － У меня есть идея.       － Надеюсь, хорошая, － Илья дрожит, пытается двинуться навстречу прикосновению и прикусывает губу, смотря на Петю из-под ресниц. Петя не убирает руку, наоборот, поощрительно давит сквозь ткань джинс.       － Не сомневайся, － он криво ухмыляется и с протяжным звуком «вжикает» молнией на чужой ширинке.       Илья отзывается на каждое движение, словно арфа. Он выгибается навстречу, вздыхает и тихо стонет сквозь зубы, пока Петя высвобождает его член из таких лишних сейчас слоев одежды. Свежий воздух касается чувствительной плоти, контрастируя с обхватившей член горячей рукой. Петя демонстративно широко лижет свободную ладонь и меняет руки местами.       Илья чувствует, как границы сознания размываются под гнётом обжигающей похоти. Гуменник, точно специально, какой-то лениво нежный, он каждое движение руки делает с оттягом, а у Ильи от нетерпения поджимаются пальцы на ногах, и он мучается от каждой секунды бездействия.       － Продолжай в том же духе, и до рта дело не дойдет… － Илья почти скулит, с губ срывается истерический смешок.       Петя отвечает почти таким же, опаляя дыханием дёрнувшийся член. И когда Илье кажется, что желание вот-вот сожжёт его изнутри, Петя уверенно обхватывает губами головку и сразу наполовину берёт член в рот.       Илья на секунду забывает всё, что до этого знал об удовольствии.       Петя творит с Ильей что-то невообразимое. Он пугающе точно знает что сделать, чтобы Илья выгнул поясницу, зажал рот рукой или наоборот выпустил гортанный стон. Петя Илью чувствует. И, говорит, в этом вся разгадка, никакого опыта не нужно было.       Илья несмело тянется к тёмным длинным прядям, концы которых щекочут выглядывающую из-под сбившейся футболки кожу живота. Зарывается дрожащими кончиками пальцев, не сжимает, не тянет, только тоже чувствует и прослеживает каждое движение головы － чужая макушка остаётся единственной материальной точкой в бушующем океане ощущений.       Петя ласкает Илью языком и пропускает ближе к горлу, когда чувствует, как подрагивает от напряжения крепкое тело под ладонями. Илья бормочет что-то предупреждающее на высокой ноте, и Гуменник отстраняется с влажным звуком и тут же перехватывает основание члена рукой в попытке доставить максимум удовольствия перед кульминацией.       － Ты безумно красивый, － Илья с трудом различает слова, но в полной мере чувствует, как Петя их выдыхает, и этого оказывается достаточно. Он не вскрикивает и не стонет, но повторяет бесчисленное количество раз задушенное «Петя» и впивается пальцами в старое одеяло, покрытое катышками, пока тело сводит и гнёт в сладкой судороге.       Хо-ро-шо.       Илья открывает глаза только спустя пять минут, в течении которых Петя вытирает их обоих удачно завалявшимися в чехле салфетками и заботливо поправляет чужую одежду. Мир перед глазами всё равно плывет, а сердце пробивает грудную клетку － только теперь от всепоглощающего счастья, а не колючей страсти. Он поворачивает голову в сторону звука спокойного родного дыхания. Петя лежит на животе, подперев голову ладонью, и смотрит － Илья не в силах анализировать, как именно.       － Как ты? － нарушает тишину Гуменник и тянется свободной рукой, чтобы зачесать Илюшину чёлку назад.       － Как корова, которая перепрыгнула через луну, － Илья тихо смеётся. Спустя минуту кое о чём вспоминает и слабыми пальцами цепляется за шлёвку на чужих джинсах. － А ты..?       Петя быстро понимает вопрос и лениво мотает головой.       － Всё нормально. Ты очнись для начала. Я-то до дома потерплю.       － Это намёк на то, что я нетерпеливый?       Петя криво ухмыляется.       － Не намёк. Ты жутко нетерпеливый.       Илья обессиленно пихает его локтем в бок.       － А что будет дома? － игривое, спустя минуту молчания. Илья обещает себе как-нибудь подумать о том, как легко и приятно называть Петину квартиру домом.       － Там…будем мы. Голые, молодые, счастливые, － Петя загибает пальцы, на последнем то ли задумываясь, то ли делая акцент, － и сексуально озабоченные.       Они лежат ещё какое-то время, разглядывая то друг друга, то небо, где уже давно ничего не мелькает. Илья думает о родственных душах, прошлых жизнях и том, есть ли у нужды в одном конкретном человеке какие-то границы. Петя рядом почти постоянно, но не хватает его всё больше, проведённого времени мало － хочется привязать к себе, вживить под кожу и пустить по венам. Разве может кто-то стать настолько незаменимым за жалкие полгода? А если каждый день кажется отдельной короткой, но яркой жизнью? Об этом Илья думает тоже и вспоминает старую песню, которую Петя неоднократно включал ему с колонок в квартире и которую он обещает себе переслушать сразу, как вернётся к себе.       － Пойдем домой, － просит он в миллиметре от Петиных губ и смотрит из-под ресниц.       － Холодно? － замерзнешь тут, когда от Гуменника жар исходит нечеловеческий. Илья хитро щурится.       － Не-а. Не могу перестать думать о нас, голых и сексуально озабоченных, － Петя в ответ вскидывает бровь, и видно, как в его глазах снова загорается огонек.       － И это ты спрашивал про нетерпеливость?       Илья закатывает глаза.       － Твоя вина. Ты меня испортил.       Петя расплывается в чеширской улыбке, безмолвно соглашаясь и явно ни о чем не жалея. Илья не жалеет тоже.

***

      Они целуются на выходе с крыши, в лифте и у входной двери, хихикая с того, как сложно, оказывается, вставлять ключ вслепую одной рукой. Они сбивают и без того беспорядочно раскиданную обувь в прихожей, и Петя припечатывает Илью к стене в коридоре, раздвигая коленом слабеющие ноги. Здесь тоже нет ни смазки, ни презервативов (Илья обязательно проконтролирует, чтобы в следующий раз они были везде), но теперь хотя бы можно не сдерживаться и загораться, как спичка, － так, чтобы теснота в джинсах казалась болезненной. Илья уже не удивляется своей ненастыстности, чувствительности и отзывчивости под знакомой крышей － он с Петей весь как оголённый провод. Поначалу ему сложно было раскрепоститься, отдавать и отдаваться на все сто, отпускать контроль. Слишком глубоко забилась установка о прилежности и деликатности, особенно в делах любовных. Пете, взявшемуся под ноль сносить все стены Ильи, тут предстояло повозиться. И он терпеливо возился: спрашивал, позволял экспериментировать, поощрял жадность и несдержанность － показывал, в общем, что чувства могут быть не только деликатными. Что любовь иногда даже лучше прослеживается в пылкой страсти. И дороги назад не оставил － вот Илья и превзошёл своего учителя. Трётся сейчас, ластится, как кот, стонет и зацеловывает засосы, которые сам же и поставил. Илье это приносит особенное удовольствие － метить, ставить точки в многочисленных утверждениях о чужой ему пренадлежности. Пете, к сожалению, подобное позволено лишь частично － Илье в укусах приходить «от Миши» как-то не комильфо.       Мысли бесконтрольно перетекают из одной в другую. И, когда Илья, раз уж вспомнил, возвращается к дифирамбам Мише Шайдорову, который без преувеличения спас их пятницу своей небольшой ложью про пиво и долгую историю, всё обрывается.       Осознание накрывает холодной волной.       － Петь, сколько времени? － Илья цепенеет мгновенно и, кажется, вдобавок зеленеет, потому что страшно становится безумно.       Потому что мама.       Мама-мама-мама. «Ненадолго», Миша и «не разбуди отца».       «Мам, я подумал, что точно разбужу, и решил просто не возвращаться».       Легче тогда уж сразу: «мам, я пидорас».       Петя чувствует, как под пальцами тело каменеет, и отрывается от чужого плеча, на котором уже краснеют два полукруга-укуса. Несколько секунд соображает.       － В Исландии или..?       － Нет, серьёзно. Ну же, － шипение.       Петя с приподнятой бровью и недовольным лицом распрямляется, проверяя наручные часы.       － Получается…два ночи.       Петино колено всё ещё давит на твердеющий член, и Илья несколько раз меняется в лице, выбирая эмоцию.       － Петь, я сказал маме, что вернусь через…что вернусь, － сдавленный шёпот, истеричная усмешка. На лице у Пети непонимание.       － Подожди. Когда?       － Перед выходом. Она меня поймала.       － Мать поймала тебя на выходе, и ты мне не рассказал?       Вид у Ильи уже какой-то отчаянный, лицо снова идёт очаровательными красными пятнами.       Петя думает, наверное, минуты полторы, в течение которых Илья просто тяжело дышит, но ногу не убирает. В конце концов приходит, видимо, к какому-то выводу, улыбается уголками губ, оглаживает ладонями талию и снова наклоняется к чужой шее.       － Забей.       Илья давится возмущением.       － За…       － Если бы у тебя действительно были проблемы, она бы тебе телефон обрывала, － Петя отзывается сдержанно, объясняет мирно.       Илья думает: и правда. За весь вечер － ничего. Ни звука, ни вибрации. Но от этого становится ещё беспокойнее. Это не решение проблемы, это － всё ещё катастрофа. Потому что невозможно, чтобы никто… Хотя бы Миша должен был написать. Он выходки Ильи ни разу непрокомментированными не оставлял.       Илья волевым решением упирается одной рукой в чужую грудь, а другой тянется в карман за телефоном. Петя тяжело вздыхает и упирается лбом в его плечо.       － Илья…       － Ещё немного, и я начну думать, что это ты специально выключил мне звук － Малинин бы, если честно, не удивился.       Всё оказывается проще － телефон разряжен. В ноль. Илья вспоминает, как перед коротким сном просто бросил его на другой конец кровати.       － Блять, － Илья почти плачет, разрываясь между двумя опциями: сломя голову бежать к зарядке и ждать скандала или безрассудно отложить проблемы до утра и позволить Пете повалить его на кровать. Илье правда стыдно за то, что он почти выбирает второе. － Пусти, Петь.       Ну вот и всё. Петя со страдальческим видом отходит на пару шагов.       － Второй раз за вечер испытываешь моё терпение. Ты знаешь, что это жестоко?       － Это за то, что пропал, － фыркает Илья тихо и нервно, уже втыкая торчащий на кухне провод в разъем для зарядки.       － Ты же сказал, что давно простил! － возмущается Петя из коридора, в котором остался, чтобы расставить обувь по местам. И остудить пыл, наверное.       Атмосфера снова меняется, огонь в груди сменяется тревогой. Илья задумывается, а точно ли сегодня не тринадцатое число, садится на пол, поближе к розетке, и тоскливо смотрит на меняющиеся андроидовские заставки.       Перед мамой стыдно, конечно. Она у Ильи замечательная, только вот за последние месяцы натерпелась от единственного сына слишком много. Двадцать лет ведь были только мелочи, случающиеся в жизни почти каждого родителя: переломы, подростковые бунты, первая несчастная влюблённость (кто бы мог подумать, что счастливая окажется хуже?). И всего лишь за полгода Илья принёс своей матери куда больше проблем, чем за всё время до этого. Он всё понимал. Понимал, почему она волнуется, почему ругается и грозится домашним арестом, который для него, совершеннолетнего, на самом деле не представляет угрозы. Мама до сих пор в нём видит маленького мальчика Илюшу, и если до встречи с Петей Малинина это вроде как не волновало, то сейчас превратилось в пытку: и раздражает, и ранит. И врать тяжело, и не врать невозможно.       － Что ты сказал ей? － Петя вытаскивает его из мыслей, заходя на кухню.       － Что?       － Что ты сказал матери? Чтобы она тебя отпустила? － характерная черта Гуменника, которая Илью каждый раз немного задевает, － то, как редко он произносит слово «мама». Илья давно хочет об этом спросить…       － Что это Миша пришёл. Что мы с ним ненадолго выйдем, － но всегда не те обстоятельства.       － Тогда, может, она уже позвонила ему? － Петя пожимает плечом. Всё ещё оплот хладнокровия. － Моя всегда звонила Владу, если я пропадал. И он меня всегда прикрывал.       － Ты упускаешь тот факт, что сейчас третий час ночи, － качает головой Илья и замирает, вводя пароль на наконец-то загоревшемся экране. Мама Пропущенных звонков: 2 михунчик 12 новых сообщений михунчик опять прикрываю твою лживую жопу 00:37 михунчик будешь должен обед в столовке 00:37 михунчик ТВОЯ МАМА ЗВОНИЛА. 00:58 михунчик господи ты!!! 00:59 михунчик идиот 00:59 михунчик не думающий о последствиях 01:00 михунчик не могу поверить, что только что наврал твоей матери. 01:00 михунчик сказал, что мы пошли ко мне, и ты писал ей, но видимо у тебя закончился мобильный интернет 01:03 михунчик в общем, полную херню. всё, на что меня хватило в ебаный час ночи. надеюсь, ты понимаешь, что тебе придется отстаивать правдивость этого всего. мне сложно поверить, что она поверила 01:05 михунчик только попробуй не прочитать эти сообщения до того, как придешь домой, иль. 01:21 михунчик и с тебя обеды ВСЮ НЕДЕЛЮ 01:30 михунчик скажи, пожалуйста, что ты жив 02:02       － Скажи, пожалуйста, что мне не придётся везти тебя домой, － Петя почти вторит последнему сообщению, на удивление звуча нервно. Илья медленно поднимает на него взгляд.       － Ты не поверишь.       Он и сам не до конца верит в существование Михаила Шайдорова. На губах расцветает неуверенная улыбка. Всё нормально. Дома ему все равно пиздец, но сейчас всё хорошо, и Илье, если честно, тут же хочется вернуться к тому, на чём они с Петей остановились несколько минут назад.       － Миша? － Петино лицо светлеет.       － Миша.       Шайдоров точно получит и обед, и ужин, и ресторан на Невском, сеть ресторанов.

Вы

господи

02:17

Вы

миша

02:17

Вы

мишенька

02:17

Вы

спасибо

02:17

Вы

нет СПАСИБО

02:18

Вы

обеды будут

02:18

Вы

всё будет

02:18

      Миша читает почти мгновенно － Илья даже не успевает выключить телефон. михунчик ОГО 02:19 михунчик смотрите кто появился 02:19 михунчик будь в курсе, что я не спал, думая, что с тобой, блять, случилось 02:20 михунчик ты идиот 02:21

Вы

я знаю, согласен

02:21

Вы

я с петей

02:22

михунчик и почему я не удивлен 02:23

Вы

спи миш

02:24

Вы

ты лучший

02:24

      Илья подлетает к Пете и радостно прижимается к его груди. Будто перспектива расставания оказалась мучительной разлукой, а отсрочка домашней казни дала им всё время жизни.       － Не знаю, лучшая это пятница или худшая, － выдыхает он в чужую футболку. Петя теперь заметно ближе к земле без своих ботинок, хотя и всё ещё достаточно высокий, чтобы положить подбородок Илье на макушку и утонуть в уюте момента. Но он этого не делает. Вместо этого подхватывает Малинина под бёдра и усаживает на столешницу, медленно притирается ближе. У Ильи губы расплываются в лукавой улыбке. Вот значит как. Ему и не нужно больше, чтобы словить волну заново.       － Я знаю, как окончательно сделать её лучшей… － опять этот хитрый прищур, от которого щеки сразу теплеют. Илья в предвкушении тянется к чужим губам, когда Петя продолжает. Почти интимным шёпотом. － Нам нужны печеньки-рыбки.       И садится на корточки, потому что прямо под Ильёй находятся три выдвижных ящика. В гробовой тишине шумит выдвижным механизмом, шуршит пакетом и кладёт его на стол. Илья отрешённо смотрит: и правда.       Печеньки-рыбки. Маленькие, слегка обгоревшие полосками.       Когда Петя поднимается, он держит лицо таким серьёзным, что Илья не знает, с какой эмоцией ему молчать, но понимает, почему выбрал бы Гуменника даже из сотен тысяч мужчин и женщин.       － Печеньки-рыбки, － Илья тупо повторяет, не в силах придумать что-то более остроумное. У Пети дрожат уголки губ, пока он пытается развязать пакет.       － Ладно. Шучу, － драматичная пауза. － Только одна, － и всё-таки разражается тихим хихиканьем, когда кидает быстрый взгляд на Илью с красными пятнами на лице и ошалелыми глазами.       － Петя…       Гуменник смеётся громче и поднимает руку в примирительном жесте.       － Ладно, ладно. Ты два раза за последние полчаса оставил меня в очень трудной ситуации, Илюш, － Петя насмешливо щурится, в конце концов просто делая дырку в целлофане. － Мне нужно маленькое возмездие, － достаёт маленький крекер. － И моральная компенсация в виде…       Илья, не выдерживающий уровень абсурда, хватает Петю за плечи и угрожающе приближает лицо, почти касаясь своим носом его.       － Скажешь «печеньки-рыбки» － и окажешься в трудной ситуации третий раз, － шепчет он, слегка возвышаясь и выразительно смотря в чужие глаза, хотя едва ли сможет осуществить свои угрозы. Петя строит грустную мордашку и косит взгляд на крекер у себя в руке.       － Но съесть-то…       Невыносимый.       － Нет, － очень просто отвечает Малинин и очень просто припечатывает свои слова поцелуем.       Он не знает дальнейшую судьбу маленькой рыбки, но чувствует, как Петя сдаётся сразу, устраивая ладони на его коленях.       － Ты жестокий. Настоящий тиран, － шёпот в губы.       － Господи, пожалуйста, замолчи… － тянет в отчаянии Илья, кладя ладони на Петины щёки. Горячие. － Если мы сейчас же не окажемся в кровати, я за себя не ручаюсь.

***

      Петя послушно относит его в спальню на руках, не отрывая рта от сладкой кожи. Они валятся на постель разгорячённые, и Илья судорожно тянет наверх чужую футболку, желая наконец-то оголить прекрасное Петино тело. Петя не даёт.       － Нет, － звучит на удивление твёрдо. － В этот раз не торопимся, － Гуменник заводит его руки наверх и перехватывает запястья. Илья обречённо стонет, но часть его уже безотпорно сдаётся, потому что под Петиным контролем находиться невероятно сладко. Он задаётся вопросом, насколько же всё плохо.       － И это я-то тиран..? － и даже нетерпеливая сущность в конце концов давит свой голосок и оставляет Илью абсолютно беззащитным.       － Символическое наказание, － мурлычет Петя с ухмылкой и в свете из окна возвышается над Ильёй практически монументально. Малинин мысленно кается во всех грехах и отдаётся полностью самому главному из них － тому, что напротив. － За печеньку-рыбку.       Петя с ним обходится мучительно нежно. Снимает одежду по частям, к моменту прикосновения кожи к коже доводя до такого состояния, что Илья не может сдержать ни одного звука. Обводит языком рельеф тела, оставляя розовеющие следы на ключицах, под рёбрами и на внутренней стороне бедра. Растягивает длинными пальцами аккуратно, будто в первый раз, и Илье приходится почти умолять, чтобы наконец-то почувствовать Гуменника внутри. В голове одна мысль: если бы все плохие идеи были такими, Илья с удовольствием стал бы самым безрассудным человеком на свете.       Петя берёт его сзади: медленно, вдумчиво, заставляя прочувствовать каждое движение. Петя обхватывает его руками и прижимает к своей груди, словно хрупкую, невесомую драгоценность. Петя целует Илью в белобрысые кудри, шепчет пошлые нежности и нежные пошлости, которые ещё долго будут звучать эхом во снах.       Оргазм Илью накрывает гораздо ярче, чем на крыше, и он сдавленно стонет, сжимая зубами подушку, а пальцами － нащупавшую его Петину ладонь. Гуменник несколько раз бормочет в его макушку что-то неразборчивое со словом «люблю» и кончает через несколько движений, почти до боли сжимая его бок. Не валится сверху － аккуратно плюхается рядом, чтобы посмотреть на всё ещё блаженное выражение лица Малинина.       － Итоговый вердикт об этой пятнице? － бормочет под нос, а заботливые пальцы снова отводят чужую растрёпанную чёлку назад.       Илья правда пытается выдавить из себя хоть слово, но не получается даже до конца открыть глаза, поэтому он просто протяжно мычит, утыкаясь лбом в сложенные перед собой руки.       － Посчитаю это за крайне положительный ответ.       Пока состояние эйфории сходит, Петя настраивает температуру воды в душе － ходят они туда по отдельности, потому что в кабине и один Гуменник едва умещается, － и встречает Илью оттуда с громоздким одеялом, пахнущим свежестью. Илья довольно угукает и укутывается. Почти засыпает, пока к нему в кокон не пробирается влажное и непривычно холодное тело.       － У тебя тут где-то прорубь, а я не знаю? － Илья поворачивает голову, недовольно открыв один глаз, и глядит на умиротворённое лицо Пети. Он теперь без подводки, со слегка влажными волосами － весь такой домашний и даже трогательный, и Илья не хочет отворачиваться, но шея затекает. － Не хочу от тебя уходить.       Петя довольно хмыкает над ухом и снова обхватывает руками, прижимая как можно ближе.       － Значит, не уходи.       Заманчиво.       － Дома меня ждёт казнь.       － М-м… не ждёт, если ты на неё просто не придёшь.       Илья громко фыркает. И всё-то у Пети просто.       － И что ты предлагаешь..?       － Оставайся до понедельника, － Петя пожимает одним плечом и говорит так беспечно, что Илья на секунду серьёзно задумывается над его предложением. Вовремя себя останавливает.       － Нельзя, － хотя здравый смысл держится на божьем слове, и Пете его перевесить своим － раз плюнуть. Хотя с каждой секундой перспектива и без слов становится всё привлекательней: целых два дня здесь, в месте, которое хочется называть домом, рядом с разморенным Гуменником и бутербродами на завтрак. И если подумать, то даже домашку он сделал на неделю вперед…       － Тебе двадцать, Илюш. Тебе можно не только это, － Петя, словно факир, гипнотизирует низкими частотами голоса и широко проводит ладонью вдоль утончённого тела. Намёка в этом движении нет, но выдержка Ильи ослабевает разом, и пробивает мелкая дрожь. Не то чтобы он мог ожидать чего-то другого. Или, может быть, именно этого и ждал.       － Ты дьявол во плоти, － сопротивление чисто для проформы.       － Скорее просто чёрт, － Гуменник фыркает, вспоминая Илюшин двор и случайно попавший в чужое окно камень. Откидывается на подушки. － Останься. Оправдание мы точно придумаем. С меня гениальные завтраки под «Аббу» и чтение стихов вслух.       Илья знает, что гениальные завтраки заканчиваются там, где начинается любой рецепт с длинным названием, да и под стихи он почти сразу засыпает, убаюканный Петиным голосом.       И ему тяжело притворяться, что он теперь хотя бы капельку сомневается в своём решении.       － И печеньки-рыбки.       Петя смеётся громче обычного и утыкается носом в выглядывающее из-под одеяла плечо.       － И печеньки-рыбки. Обязательно.