Набросок

      В комнате общежития пахло гуашью, графитом и растворимым кофе, дымящимся на столе у окна. Убийственное комбо третьего курса архитектурного, вошедшее в жизнь привычной константой. За окном уже стемнело, а на столе громоздились рулоны ватмана, рейсшины и огрызки карандашей, которые Влад вечно забывал заточить.       Петя сидел, закинув ногу на ногу, и твердым карандашом безжалостно правил разрез здания на чужом чертеже. Влад же, сидел рядом, то и дело наклоняясь ближе, задевая его то локтем, то плечом, то бедром. А Петя и не против. Просто делал вид, что не замечает всего этого.       Потому что заметить — признать, что они шагнули за рамки студенческой дружбы, продолжающейся уже три года. И на протяжении всех этих лет, Влад становится все более и более раскрепощенным в отношении Пети.       — Смотри, у тебя тут лестничный пролет упирается прямо в несущую балку. Люди будут биться головой, — Петя говорил ровно, даже скучающе, но уголок рта подрагивал в усмешке.       — Но в этом все же что-то есть, — добавил Петя, уже не скрывая улыбки, смотря как Влад раздраженно взлетает со стула, и обходит со спины, чтобы рассмотреть часть чертежа ближе.       — Твою-то мать, снова перечерчивать этот кусок, — Влад вздыхает, а Петя ощущает, как воздух проходится по его шее и волосам.       Влад стоит сзади, оперевшись ладонями о стол, окружая Петю в своеобразную клетку. Но ему и выбираться не хотелось. Хотелось вдыхать запах чужого тела, шампуня и грифеля, въевшегося в их пальцы казалось бы навсегда.       Пете ясно, как день, что Влад чертеж и не рассматривает, а просто ловит момент и стоит ближе, прижимается к его спине, выдыхает в волосы и пытается подобрать новый вопрос, чтобы сохранить положение еще на секунды. Знаем, проходили.       — А вот тут, — его палец обводит кругом место на ватмане, и возвращается обратно, по пути пробегаясь по тыльной стороне ладони Пети. — Нужно ли масштаб увеличить? Или все норм?       Пытаясь сосредоточится на вопросе, Петя старается игнорировать то, как другая рука Влада сомкнулась на его предплечье, а большой палец рисует круги на оголенной коже. Хотелось расплавится под этим прикосновением.       — Тут вроде бы не нужно, все как надо, — собирая мозги в кучу, отвечает Петя.       И решается повернуть голову на Влада, уже неприлично нависавшего над ним, зажимавшего между своих рук и поверхностью стола.       Голова совершает краткий оборот, и он рассматривает Влада, снизу-вверх, моментально встречаясь с ним глазами. А тот и не скрывает, что смотрит в ответ, бесстыдно растягивая улыбку, совершенно обезоруживающую, пока ладонь сильнее сжимает предплечье.       Однако привычный за годы момент, обрывает телефон Влада, завибрировавший сообщением в кармане. Он вытащил его, глянул на экран и хмыкнул, слегка сведя брови.       — Опять Марк пишет. Просит зайти на пару минут, помочь с какой-то херней по макету. Я на пару минут сбегаю, — Влад говорит с явной неохотой, уходить куда-то нет желания.       — Ладно, только не затягивай. Мне завтра с утра курсач сдавать, я тут с тобой до утра куковать не намерен, — Петя мягко улыбается, в противовес словам.       — Понял, — Влад в последний раз коротко провел ладонью по чужому плечу и выскочил в коридор, оставив дверь приоткрытой.       В комнате стало неестественно тихо, без глупых шуток и привычных пререканий. Петя выдохнул и откинулся на спинку стула, вновь задумавшись о природе отношений с Владом.       Спелись они сразу, буквально с первых дней совместного быта в одной комнате общаги, когда оба были зелеными первокурсниками, ничего не понимающими в архитектуре. Но Петя втянулся, потому что математическая точность и вывереность в построение чертежей ему всегда нравилась.       А Влад наоборот, всегда был более творческим, желающим создавать и работать без каких-либо четких стандартов. Но тут не везде так можно. Поэтому так и повелось, что Петя стал редактировать его работы, указывая на явные несостыковки.       Но это было понятно и привычно. Как и то, что Влад стал важен совершенно не так, как обычный сосед по комнате и близкий друг. А как большее, такое, что нельзя больше скинуть на понятие дружбы и только.       Думать об этом было страшно в своей новизне, и чтобы не терять время зря, он решил сам глянуть остальные эскизы Влада, понять, что еще надо будет поправить. Тот вечно хватал идеи с потолка, но в реализации был не сильно хорош.       Петя потянулся к стопке ватманов на краю стола. Когда он поднял всю пачку, из середины выскользнул один лист и медленно спланировал на пол, перевернувшись лицевой стороной вверх.       Он замер в недоумении, поднимая листок и вглядываясь в него уже ближе. С бумаги на него смотрел он сам. Это был портрет.       Простым карандашом, мягким, скорее всего 4B или 6B, потому что тени были глубокими, бархатистыми, а штриховка живой, явно на быструю руку. На рисунке был он сам, Петя.       В профиль, даже скорее в три четверти, слегка повернут. Брови чуть сведены, взгляд сосредоточен, именно так Петя выглядел на скучных лекциях, когда записывал что-то в тетрадь.       Ракурс был взят с правой стороны, и Петя помнил, что Влад действительно сидел справа от него на одиночных посадках в аудитории. Линия скулы, изгиб шеи, растрепанные волосы в легком беспорядке, все было выхвачено с какой-то щемящей, интимной точностью.       Петя держал листок в руках, чувствуя, как бешено колотится сердце, замирая на каждом штрихе, что передавал то, чего он не замечал в себе ранее. Дверь скрипнула тихо, являя Владу всю эту картину.       — Прикинь, все без меня там решилось, — последнее слово вышло с трудом, застревая в горле на каждой букве.       Увидев Петю, стоящего с листком в руках, он застыл на пороге. Его обычно веселое и скрашенное улыбкой лицо вдруг стало испуганным, охваченным страхом того, что Петя осудит, посчитает странным.       В комнате повисла такая плотная тишина, что стало слышно, как на пятом этаже кто-то слушает ремикс популярной песни из тик тока. Влад замер в нерешительности, закрывая за собой дверь.       — Как тебе? — спросил он, а голос был хриплым, надрывистым.       — Очень красиво, — честно ответил Петя, глядя на него, а все еще всматриваясь в рисунок.       Влад шагнул ближе, и осторожно, словно боясь спугнуть, забрал листок из рук Пети. Не для того, чтобы спрятать, а чтобы поднести его к лицу Пети, сравнивая оригинал и копию. Потому что нутро художника, хоть и пойманого с поличным, требовало детального анализа собственной точности.       — Ясен пень красиво, — выдохнул Влад, и в голосе прорезалась привычная ехидность. — Ты ведь.       Повисла пауза, а Петя следил за чужими карими глазами, бегающими от его лица к листку бумаги, сверяя каждую частичку рисунка. Влад вдруг нахмурился, как будто заметил явный недочет.       — Родинку упустил, блин, — пробормотал он скорее себе, чем Пете.       Он переложил листок в левую руку, а правая взлетела в нерешительном действии. Медленно, кончиками пальцев, с неярким пятном графита, Влад коснулся лица Пети, почти невесомо, давая возможность отстраниться.       Подушечки пальцев скользнули по скуле, мягко проводя вверх, где под левым глазом темнела крошечная, почти незаметная постороннему глазу родинка. Но Влад подмечал ее, мягко оглаживая, пытаясь запомнить тактильное ощущение.       Петя не стал отстраняться или уклоняться от прикосновения. Наоборот, хотелось продлить, и его ладонь взметнулась вверх и накрыла руку Влада, прижимая ее к своей щеке крепче, под удивленный вдох со стороны.       Он прижался своей щекой к чужой ладони и медленно закрыл глаза, забывая и о портрете, и о чертежах, выдыхая весь воздух, что держал в легких последние три года этой дружбы. Наконец-то отпуская себя, переставая держать на поводке желание оказаться как можно ближе к Владу.       А тот шумно сглотнул, мягко проводя большим пальцем по мягкой коже. Листок выпал из его второй руки и снова спланировал на пол, но теперь на него никто не обращал внимания.       — Петь... — получилось с придыханием, каким-то особым трепетом.       — Потом. Сейчас давай помолчим, — не открывая глаз, сказал тот, а вторая рука притянула Влада ближе, втягивая в такие нужные сейчас объятия.       Скрывать больше не было сил, так же, как и сдерживать тепло, рвущееся наружу в желании касаться. И чертежи могли подождать до утра.