Путёвка в жизнь

– Убегу я всё равно... На кой чёрт мне такое житьё... – бормотал Глеб, забираясь в тёмный угол за печную трубу. Ему десять лет. Три года назад мать второй раз вышла замуж. Отчим попался злой, часто приходил пьяный, дрался. Глебу попадало больше всех, так как он с ним пререкался. "И зачем выходила за этого? Лучше, что ль, стало?" – мрачно думал про мать. Изба у них маленькая, а народу полно: пятеро детей, мать, бабка, теперь ещё и отчим этот... Ночь. Все, кроме Глеба, спят. Мать кое-как пристроилась на сундуке, подобрав под себя ноги. Худая она, с виду, как ребёнок. И слабая: слова поперёк не может никому сказать. Бабка, та не такая. Она заступиться может. "А всё равно никакой жизни нет. Бежать надо. А Мишка не хочет. И Олька не хочет. Остальные вовсе маленькие. Чё они понимают..." Мишка и Олька – старшие брат и сестра. Мишке – четырнадцать, Ольке – двенадцать. Есть ещё младшие: Татьянка и Ваня. Но с тех вообще взять нечего – шесть лет и четыре года... "Значит, один сбегу. Им чё? Им всё равно..." Еле дождался глубокой ночи. Слез с печи, натянул фуфайку, стал искать, во что бы еду и вещи положить. Мешка никакого не было, взял наволочку от подушки. Положил туда несколько кусков хлеба, картошек, луковицу. "На первое время хватит." Вышел из избы. Летняя ночь, но уже холодно – август. "Поеду в Москву. Туда батька уехал. Может, встречу его." Отец его пропал четыре года назад. Ездил он в Москву подрабатывать, да и делся куда-то. Глеб верил, что отец жив. "Мамка, пожалуй, реветь будет... Так ведь я вернусь с батькой." От их деревни до вокзала – десять вёрст. Попросился к какому-то мужику на телегу, тому по пути было, довёз. Железнодорожную станцию Глеб видел впервые. Здесь было очень шумно от гудков паровоза. – Дядя, это на Москву поезд? – спрашивал у какого-то суетливого мужика с мешком. – На Москву, на Москву, отстань, парень, не до тебя... Конечно, билета у него не было. Пролез так, в толпе народу. Потом всю дорогу до Москвы прятался от контролёров. Один раз даже ехал позади вагона, на площадке, держась за поручни, чтоб не сорваться под колёса. В Москве, на Николаевском вокзале, народу оказалось так много, что Глеб растерялся. Еда у него подошла к концу. Пошёл на базар, что возле вокзала. Стал просить у какой-то торговки поесть. Та начала его гнать: – Пошёл отсюда. Знаю я вас. Гляди, стащишь чего. – Да какой стащить! Жрать охота... – Уходи, сказала... Когда отошёл за угол ближайшего дома, его там перехватил какой-то парень. Лет пятнадцати, с хитрыми глазами. – Зря просишь. Так никто жрать не даст. А хочешь, научу, как стащить? – Не по честному это... – Ну и подыхай тогда... – Стой!.. Ну, научи, что ли. *** В семнадцатом Глебу было уже двенадцать. Два года он жил беспризорником на московских улицах. Воровал, причём половину сворованного отдавал тому пацану, который научил. Такой был уговор. Отца так и не нашёл. Попробуй-ка найди! Во время революционных боёв на улицах, он отсиживался по углам и закуткам. Ночевал под котлами, в которых варят асфальт. В тринадцать попался на базаре за воровством. Просто мужик, у которого из кармана тянул кошелёк, оказался внимательный. Схватил за руку – не вывернешься. Глеб не ныл, только смотрел исподлобья и ругался, как взрослый. Думал – отправят его в тюрьму. Но попал вместо этого в трудкоммуну – в детдом. Один из первых в Москве. На Пятницкой улице, в Замоскворечье. Сначала хотел сбежать. "Сбегу всё равно. Из дому сбежал – отсюда тоже. Чё это за жизнь? Того нельзя, этого нельзя. Учиться заставляют... Сволочи." Первое время он мрачно сидел в углу, ни с кем не разговаривал и огрызался на каждый вопрос. Сбежать, вообще-то, было легко. Не станут же следить за каждым. Но остался пока, потому что в трудкоммуне кормили. "Тут хоть жрать дают. На улице опять воровать надо. А ещё зима. Холодно – загнёшься на улице. До весны подожду." Прошла зима, уже и снег растаял, а он так и не сбежал. Сначала его привлекла музыка – открылся у них кружок. Можно было учиться играть на пианино. Когда ему было пятнадцать, пришёл к директору детдома, сказал: – Отпустите меня дня на два домой, а? Мать у меня там... – Езжай, – директор был удивлён, что у этого парня, оказалось, есть мать. Все думали, что Глеб сирота. Мать всё нарадоваться не могла, что он нашёлся. Приговаривала: – Ой, да какой же ты взрослый-то стал... Совсем вылитый отец... Роста он так и остался небольшого, не вырос больше, да и всё. Это был симпатичный молодой человек с серыми глазами. В улыбке его было что-то добродушно-волчье. Однажды он видел на базаре женщину, которая в голос причитала, потому что вор украл у неё последние деньги. Глеб тогда подумал: "Ведь я тоже воровал. Может, кто-то из тех, кого ограбил, тоже вот так вот..." Ему было семнадцать, и он пошёл работать в милицию, в едва созданный МУР.