Любишь страшное?

      Вечер вползал в приоткрытое окно гостиной — с ним проникал запах мокрого асфальта и прелых листьев, та самая осенняя сырость, что минует преграды: пробирается под вязаный свитер, вынуждая плотнее укутаться в плед. За стеклом, в густой синеве сумерек, уже вспыхнули жёлтые фонари. Они чертили на лужах дрожащие, размытые линии света. Дом, оставшийся в моём полном распоряжении на все выходные, от этого казался ещё более пустым и гулким, словно забытая раковина, где вместо морского гула шумит вязкая, давящая тишина.       Я щёлкнула кнопкой телевизора — скорее по привычке, чем из желания смотреть. Экран ожил: комната наполнилась рваными тенями и приглушённым стрекотом рекламы. Но даже этот искусственный шум не мог заглушить внезапно возникшего ощущения, будто чьи‑то глаза следят за мной из тёмных углов гостиной. Мысль набрать Эшвейла теплилась где‑то на краю сознания, но я медлила. Уговаривала себя: это всего лишь игра воображения, разыгравшаяся в пустом доме, где каждый скрип половиц отдаётся эхом где‑то под рёбрами. Почти удалось себя убедить. Плечи уже начинали расслабляться — и тут телефон на журнальном столике взорвался пронзительной трелью.       Звук вонзился в тишину, как осколок стекла. Я вздрогнула всем телом. Пульт выскользнул из ослабевших пальцев и глухо ударился о ворс ковра, сердце пропустило удар, а потом сорвалось в галоп — тяжёлое, гулкое биение отдавалось где‑то в горле. Бросила взгляд на аппарат, громоздкий, кремового цвета, с витым шнуром, уходящим в стену, и на мгновение замерла. Не могла отвести глаз от трубки, которая дёргалась в такт звонкам. Вторая трель, третья… Каждая следующая казалась громче и настойчивее предыдущей. В этой настойчивости чудилось что‑то неестественное, почти властное, будто звонивший точно знал, что я сижу здесь, в двух шагах, скованная внезапным, необъяснимым страхом. Выдохнула, мысленно отругав себя за мнительность. «Сколько можно вздрагивать от собственной тени?», — изобразив подобие улыбки, я потянулась к трубке. В голове крутилась мысль: сейчас услышу привычный голос мамы и её неизменный вопрос — закрыла ли я входную дверь.       — Алло?       Мой голос прозвучал слишком легко, почти небрежно, как будто я пыталась спрятать за этой небрежностью противную дрожь, всё ещё пульсирующую в кончиках пальцев.       С того конца провода донеслось странное электронное шипение. Так шумит старый телевизор, когда пропадает сигнал, а следом — глубокое, размеренное дыхание. Казалось, что оно шло из самой глубины телефонной линии. Дыхание было чужим, незнакомым. От его спокойной, почти гипнотической ритмичности по спине пробежал ледяной ручеёк, а кожа на затылке покрылась мурашками.       — Я ошибся номером.       Голос прозвучал низко, глухо, словно пробивался сквозь толщу воды или слой плотной ваты. Он был искажён то ли помехами на линии, то ли хитроумным устройством, превращающим живую речь в бездушный, механический рокот без единой интонации. Я почувствовала, как едва отступившее напряжение вновь сжимает плечи, а потом стискивает горло невидимой хваткой. В этом голосе было что‑то чужеродное, как фальшивая нота в давно знакомой мелодии. Ты её слышишь, но не можешь сразу понять, что именно режет слух.       В трубке снова зашипело. Я уже собралась бросить короткое «ничего страшного» и повесить трубку как можно быстрее, пока странное ощущение не переросло во что‑то более зловещее. Но незнакомец заговорил снова, будто угадав моё намерение:       — Подожди, не вешай трубку.       Фраза прозвучала всё тем же безжизненным, потусторонним тоном, но в ней проскользнуло что‑то, похожее на отчаяние, цепляющееся за малейшую связь. Мои пальцы, уже готовые опустить трубку на рычаг, замерли в нерешительности.       Я стояла посреди гостиной, прижимая холодный пластик к уху так сильно, что скула начала неметь. За окном ветер швырял в стекло пригоршни дождевых капель, а тени от телевизионной рекламы плясали на стенах, превращая привычные очертания мебели в гротескные, угрожающие силуэты. Где‑то на кухне мерно капала вода из неплотно закрытого крана — кап‑кап‑кап, — и этот размеренный звук вдруг показался мне отсчётом времени, отпущенного на этот странный, неправильный разговор.       — Кто это? — спросила я.       Мой голос прозвучал неожиданно тонким, ломким, почти детским, по сравнению с тем глубоким рокотом, что доносился из трубки.       Вопрос повис в воздухе. В ответ раздался смех. Какой-то тихий, булькающий, похожий на лопающиеся пузырьки в стакане газировки. Но в нём было нечто такое, от чего волосы на руках встали дыбом, а в животе образовалась холодная, тяжёлая пустота. Создавалось ощущение, что тот смех не нёс веселья, что он изучал, пробовал меня на вкус, оценивал мою реакцию, как хищник оценивает жертву перед первым пробным выпадом.       Внезапно я остро, до дрожи в коленях, осознала, что стою спиной к тёмному коридору, ведущему на кухню. В этой густой черноте могло скрываться что угодно, а я даже не смотрела туда.       — Неважно, кто я. Важно — кто ты, — произнёс голос.       Простая фраза, показавшаяся мне приговором.       — Ты ведь одна дома, верно?       В вопросе читалось утверждение, и от этой абсолютной уверенности, от знания, которого у незнакомца быть не могло, земля ушла из‑под ног.       Я резко обернулась к тёмному проёму коридора, вглядываясь в густую, почти осязаемую черноту. Сердце забилось где‑то в висках гулко, часто, отсчитывая секунды до того момента, когда страх окончательно захлестнёт разум. В телевизоре мелькали кадры какого‑то фильма — кажется, старого хоррора, который крутили по кабельному. Женский крик, донёсшийся из динамиков, прозвучал до жути синхронно с моим собственным внутренним воплем, застрявшим в перехваченном спазмом горле.       — Откуда ты знаешь, что я одна? — выдохнула я в трубку.       Голос предательски дрогнул на последнем слове, выдав тот липкий, животный страх, что уже растекался по венам ледяной отравой. Вопрос сорвался с губ раньше, чем я успела подумать. Только в следующее мгновение пришло осознание того, что именно моей реакции он и добивался. Проверял, как быстро я выдам свою уязвимость, как громко зазвенит в голосе паника.       В трубке снова зашипело. Затем раздался тот же смех, и я физически ощутила, как по позвоночнику сползает холодная капля пота, прокладывая дорожку между лопаток. Пальцы, сжимавшие трубку, онемели настолько, что я перестала их чувствовать. Лишь со стороны видела, как побелели костяшки, вцепившиеся в громоздкий кремовый пластик.       — Я много чего о тебе знаю, — произнёс голос, растягивая слова с садистской медлительностью. Так говорят те, кто уверен в том, что собеседник никуда не денется. — Например, я знаю, что ты смотришь телевизор. Сейчас там идёт старый хоррор, и ты даже не заметила, как впилась ногтями в обивку дивана, когда на экране появилась та девушка с фонариком.       Я резко перевела взгляд на экран. Действительно, мелькали кадры ночного леса. Дрожащий луч света выхватывал из темноты корявые ветви деревьев. Мои пальцы и правда сжимали край пледа с такой силой, что ткань натянулась и грозила вот‑вот затрещать по швам.       В груди что‑то оборвалось. Та была тонкая нить, связывавшая происходящее с реальностью. Она лопнула с тихим, едва уловимым звоном. Я вдруг осознала, что сижу в комнате, которую незнакомец каким‑то непостижимым образом видит, хотя шторы за спиной плотно задернуты, а за окном — глубокая ночь, разбавленная лишь жёлтым светом далёких фонарей.       — Ты боишься фильмов ужасов? — спросил он.       Вопрос прозвучал почти интимно, словно мы сидели рядом в кинотеатре, и он, наклонившись к моему уху, интересовался, не слишком ли страшна сцена на экране.       — Я имею в виду, по‑настоящему боишься. Так, чтобы сердце колотилось в горле, а ладони становились одновременно мокрыми и холодными.       Он произнёс это так, будто само понятие страха было для него изысканным деликатесом. Будто он хотел распробовать его через меня, через каждую судорожную дрожь, через каждый закушенный до боли уголок губы и каждый прерывистый вдох.       В трубке слышалось его размеренное дыхание, спокойное, глубокое, почти медитативное. Этот контраст между моей паникой и его потрясающим самообладанием бил по нервам сильнее любых угроз.       — Я не понимаю, чего ты хочешь, — прошептала я.       Собственный голос показался чужим, сдавленным, принадлежащим кому‑то более слабому и беззащитному.       — Хочу поиграть, — ответил он просто.       В этой простоте было что‑то до жути будничное, как если бы он предлагал сыграть партию в шахматы или засесть за совместным просмотром телевизора.       — Игра простая. Я задаю вопросы про фильмы ужасов. Ты отвечаешь правильно, и, может быть, я сегодня никого не убью.       Последнее слово повисло в воздухе, тяжёлое и липкое. Я посмотрела на своё отражение в тёмном экране телевизора: бледное пятно лица, неестественно расширенные глаза. Дышать становилось всё труднее. Воздух в комнате сгустился, превратился в вязкий кисель, плотно забивающий лёгкие.       — Что за бред? — выпалила я, и голос сорвался на истеричный смешок, тот самый нервный, защитный, что появляется, когда разум отказывается принимать происходящее всерьёз. Он цепляется за последние крохи привычной, безопасной реальности, как за спасательный круг. — Это какая‑то дурацкая шутка? Эшвейл, это ты? Если это ты, то, клянусь, я тебя убью, когда ты вернёшься. Это совсем не смешно, слышишь? Не смешно.       Я цеплялась за это имя, как утопающий за обломок доски, отчаянно и исступлённо. Уговаривала себя, что только он мог придумать нечто подобное, только его странное, мрачноватое чувство юмора могло породить этот жестокий розыгрыш, но где‑то глубоко внутри, в тёмном подвале подсознания, куда я боялась заглядывать, уже ворочалась холодная, склизкая уверенность. Эшвейл никогда бы так не поступил. Он не стал бы доводить меня до состояния, когда руки трясутся так сильно, что трубка стучит о скулу, выбивает дробь, похожую на азбуку Морзе, посылающую в пустоту единственное слово: «страх».       — Эшвейл? — переспросил голос, и в его тоне прорезалось что‑то новое, почти живое, похожее на интерес. — Это твой парень? Тот самый, что оставил тебя одну в этом большом доме? Как неосмотрительно с его стороны. Очень, очень неосмотрительно.       В трубке раздался щелчок, а затем последовал шумный выдох, словно говоривший только что затянулся сигаретой и теперь выпускал дым прямо в микрофон, окутывая им мои барабанные перепонки.       Я вдруг представила его. Не лицо (я не знала его и знать не могла), а лишь фигуру, застывшую где‑то в темноте. Возможно, совсем рядом. Где-то на другой стороне улицы под фонарём, чей жёлтый свет не достаёт до лица, оставляя лишь чёрный провал под капюшоном.       — Но вернёмся к нашей игре, — продолжил он тоном учителя, мягко, но настойчиво возвращающего расшалившегося ученика к теме урока. — Первый вопрос. Простой, разминочный. Ты ведь смотрела «Хэллоуин»? С Джейми Ли Кёртис, где она кричит в пустом доме, а он идёт за ней.       Он замолчал, давая мне время переварить услышанное, и в этой паузе я расслышала то, чего не замечала раньше. Где‑то на заднем плане, едва различимый за шипением помех, звучал чей‑то приглушённый стон, неразборчивый, сдавленный, как будто кому‑то зажали рот ладонью. Кровь отхлынула от лица так резко, что перед глазами поплыли чёрные точки, а комната на мгновение качнулась, теряя привычные очертания.       — Я спрашиваю, как звали убийцу в оригинальном фильме? — произнёс он,и каждое его слово падало тяжело, размеренно. — У тебя есть десять секунд. Если ошибешься или не ответишь, я начну резать твоего Эшвейла по кусочкам. А ты будешь слушать. Слушать и понимать, что могла его спасти.       Трубка в моей руке стала скользкой от пота. Виски сдавило так, словно на голову надели невидимый обруч и начали медленно, мучительно закручивать его, сжимая черепную коробку до хруста.       В телевизоре продолжали мелькать кадры старого ужастика: какая‑то девушка бежала, оборачиваясь через плечо. И вдруг с леденящей, тошнотворной ясностью мне показалось, что теперь настал мой черёд оказаться на её месте.       — Майкл Майерс, — выдохнула я одними губами, почти беззвучно. Ненавидела себя за то, как дрожит голос, как предательски подгибаются колени и как отчаянно хочется зажмуриться и проснуться.       — Умница, — промурлыкал голос. В этом слове было столько сахарной, удушливой ласки, что меня замутило. — А теперь второй вопрос. Он тебе понравится.

***

      — В каком фильме ужасов убийца звонит жертве и спрашивает: «Ты любишь страшные фильмы?» — произнёс голос.       На этот раз в его тоне прорезалось что‑то почти издевательское, торжествующее. Он понимал, что загнал меня в угол и теперь смаковал каждое мгновение моего замешательства.       Вопрос ударил под дых своей очевидностью, своей злой, метафизической иронией. Я на секунду зависла, пытаясь понять – это ловушка или он вправду ждёт ответа, который лежит на поверхности? В висках стучало, мысли сбивались в липкий, бесформенный клубок. Но где‑то за пеленой паники, на самой периферии сознания, уже зарождалось нечто новое — инстинкт самосохранения, который требовал действовать.       — «Крик», — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Это «Крик». Тот самый фильм, где девушка остаётся одна в доме, ей звонит незнакомец, задаёт вопросы про ужастики, а потом…       Я осеклась. До меня вдруг дошло. По‑настоящему дошло, всей тяжестью осознания, что именно сейчас происходит. Этот разговор. Эти вопросы. Эта игра. Всё это скопировали, сняли под копирку с этого грёбаного фильма, который я смотрела год назад в кинотеатре. Тогда я вцепилась в подлокотник кресла и даже не подозревала, что однажды окажусь на месте несчастной героини. Только в кино была актриса, сценарий, дублёры и режиссёр, который в любой момент мог крикнуть «снято». А у меня лишь холодная трубка в потной ладони и чужое дыхание на том конце провода.       — А потом он убивает её парня, который привязан к стулу на заднем дворе, и идёт за ней, — закончил за меня голос. В его интонации проскользнуло что‑то похожее на удовлетворение. — Ты умнее, чем кажешься. Мне это нравится.       От этой похвалы, произнесённой вкрадчиво, почти нежно, меня передёрнуло. Я вдруг поймала себя на том, что больше не сижу, вжавшись в диван, а стою посреди комнаты. Свободная рука сама собой тянется к тяжёлой стеклянной пепельнице на журнальном столике — единственному предмету в поле зрения, который можно использовать как оружие. В голове билась одна мысль, чёткая и ясная. Если всё это — копия фильма, значит, я знаю, что будет дальше. Я знаю правила этой чудовищной игры, и, возможно, именно это знание — мой единственный шанс на выживание.       — Где Эшвейл? — спросила я, но на этот раз голос не дрогнул. — Если ты хоть пальцем его тронул, клянусь, я…       — Что? — перебил он с искренним, детским любопытством. — Что ты сделаешь? Вызовешь полицию? У тебя даже телефона нет на кухне, только этот, а я его занимаю. Побежишь к соседям? Посмотри в окно, детка. Посмотри, как далеко до ближайшего дома, и прикинь, успеешь ли ты добежать быстрее, чем я тебя догоню.       Я не стала смотреть в окно. И так знала: соседний дом в пяти минутах бега, а за спиной — густой лес, чёрный и безмолвный, как могильная яма. Вместо этого я медленно, стараясь не производить лишнего шума, двинулась к входной двери, чтобы проверить замок. Каждый шаг отдавался в ушах гулким эхом, будто я шла не по ковру, а по пустому концертному залу, где каждый скрип половицы слышен в самых дальних рядах.       — Не уходи от телефона, — произнёс голос, и в нём впервые прорезалась сталь, холодная и беспощадная. — Ты же не хочешь, чтобы твой Эшвейл пострадал по твоей же глупости? Он ведь так на тебя надеется. Он верит, что ты его спасёшь. Не разочаровывай его, милая.       Трубка в моей руке стала невыносимо тяжёлой. Она давно впитала в себя весь страх, всё отчаяние и всю злость, что клокотали во мне, смешиваясь в удушливый, горючий коктейль. Я замерла на полпути к двери, разрываясь между желанием бежать без оглядки и невозможностью бросить того, кто, возможно, прямо сейчас истекает кровью где‑то в темноте, слушая мой дрожащий голос.       — Чего ты хочешь? — спросила я.       На этот раз в голосе прослеживалась глухая, звенящая сталь. Та, что появляется, когда страх достигает предела и, оттолкнувшись от него, перерождается в расчётливую ярость.       Я больше не ждала ответа, теперь он был для меня информацией, за которую можно уцепиться, чтобы выиграть ещё минуту, ещё секунду, ещё один вдох. Трубка холодила ухо, но внутри всё пылало. Кровь стучала в висках, сердце грохотало где‑то в горле, а пальцы, сжимавшие стеклянную пепельницу, побелели от напряжения, казалось, ещё чуть‑чуть, и кожа треснет, обнажая кости.       — Я уже сказал, что хочу поиграть, — ответил голос. В нём прозвучала новая нота, капризная, обиженная, как у ребёнка, у которого отнимают любимую игрушку, не понимая, насколько серьёзно тот увлечён игрой. — Но ты, кажется, перестала бояться. Это неправильно. Так нечестно. Я хочу, чтобы ты снова испугалась, чтобы голос дрожал, чтобы ты умоляла, плакала. Ты умеешь красиво плакать? Наверняка умеешь.       Я не ответила. Вместо этого сделала ещё один шаг к входной двери, медленно, плавно, стараясь не потревожить половицы под ковром. Боковым зрением следила за окнами. Ветер раскачивал голые ветви деревьев, отбрасывая на шторы судорожные, дёрганые тени. В голове билась мысль, чёткая и острая, если он видит меня, значит, он где‑то рядом. Возможно, прямо сейчас смотрит, прижавшись лицом к стеклу там, где свет из гостиной не достаёт до его глаз, оставляя одни только тёмные провалы под маской.       — Тогда давай поиграем по‑другому, — вдруг сказала я и сама удивилась, насколько ровно и спокойно прозвучал голос. Будто не я только что дрожала от ужаса, вжимаясь в диван, а кто‑то другой, более сильный и собранный, занял моё место. — Ты хочешь, чтобы я боялась? Хорошо, я боюсь, но давай сделаем это интереснее. Ты ведь явно любишь кино. Устроим свой фильм? С погоней, саспенсом, неожиданным финалом, как тебе предложение?       В трубке повисла тишина, нарушаемая электронным шипением и чьим‑то далёким, сдавленным дыханием. Я воспользовалась паузой. Осторожно, миллиметр за миллиметром, дотянулась до задвижки замка на входной двери и повернула её. Холодный металл впился в подушечку большого пальца. Заперто. Значит, если он в доме, то проник не через главный вход. Чёрный ход? Подвал? Или он вообще снаружи? Ждёт, когда я выбегу прямо в его объятия?       — А ты забавная, — наконец послышался голос, и в нём снова зазвучал тот самый булькающий смех, от которого волосы на затылке вставали дыбом. — Знаешь, ты первая, кто предлагает мне правила игры. Обычно они просто кричат, молятся или пытаются торговаться, обещая деньги, славу, свои жалкие жизни, что угодно.       Он замолчал, и я услышала, как на том конце провода что‑то скрипнуло, тяжело и протяжно. Дверь.Та самая, что ведёт на задний двор. Та самая, которую я забыла проверить перед тем, как устроиться с пледом перед телевизором.       Резкий, острый и осязаемый холод прокатился по спине. Я едва не выронила трубку, колени подогнулись, вынуждая присесть на корточки у входной двери. Я прижалась спиной к холодному дереву косяка.       — Знаешь что? — произнёс голос, и теперь он звучал иначе, стал ближе, объёмнее, будто его источник находился не столько в трубке, сколько и где‑то здесь, в доме. В коридоре, куда я боялась заглянуть. — Мне нравится твоё предложение. Давай снимем своё кино. Только у меня одно условие: главная героиня в конце умирает. Это классика жанра. Ты же любишь классику?       Дверь на задний двор скрипнула снова. В этот раз громче, отчётливее. Я поняла, что больше нельзя сидеть на месте. Нужно двигаться, бежать, прятаться, делать хоть что‑то, потому что теперь он был здесь, в моём доме, в моей темноте, в моём страхе, который так жаждал попробовать на вкус.       Трубка выпала из моих пальцев и глухо ударилась о ковёр, но я уже не замечала этого звука. Всё заглушал оглушительный грохот сердца и ещё один скрип, донёсшийся из глубины дома, из тёмного проёма коридора, ведущего на кухню.       Инстинкт сработал раньше разума. Тело само метнулось в сторону, прочь от входной двери, прочь от пятна света, где я была слишком заметной и уязвимой. Я покатилась по полу, больно ударившись локтем о ножку журнального столика, но боль не пробилась сквозь пелену адреналина. Он хлынул в кровь горячей волной, отсекая всё лишнее. Остались только обострённые чувства: зрение, подмечающее каждую тень в углах комнаты, и слух, ловящий малейший шорох.       Тишина после падения трубки оказалась абсолютной. В ней любой другой звук обретал масштаб катастрофического характера.       В доме было слишком тихо. Даже телевизор, похоже, умолк, или это мой мозг, перегруженный страхом, просто-напросто отфильтровал все посторонние шумы, оставив лишь звенящую пустоту, где каждый шорох звучал набатом в голове.       Я вжалась в тесное пространство между диваном и стеной — узкое, неудобное, пропахшее пылью и старой обивкой — и замерла. Дышала едва заметно, одними губами, как когда‑то показывали в документалке про диких животных. Не двигаться. Не дышать. Не существовать.       Где‑то в коридоре скрипнула половица. Раз, другой, третий. Шаги были медленными, тяжёлыми, размеренными, будто метроном, отсчитывающий мои последние секунды.       Я зажмурилась, и перед глазами всплыла картина: высокая фигура в чёрном балахоне, белая маска с искажённым в вечном крике ртом, длинный нож в опущенной руке. Лезвие поблескивало в темноте, отражая свет уличных фонарей. Он шёл неторопливо, смакуя каждое мгновение, шаг, секунду моего ужаса. В этой неспешности было что‑то пугающе интимное, словно мы были участниками какого‑то извращённого ритуала, растягивающего прелюдию перед неизбежным финалом.       Он молчал. И в его молчании читались окончательность и неотвратимость.       Я слышала только его дыхание, ровное, глубокое, ничуть не сбившееся от ходьбы. Этот размеренный ритм сводил с ума сильнее крика.       В воздухе витал запах уличной сырости и мокрой листвы, к нему примешивался сладковатый химический оттенок. То ли дешёвый одеколон, то ли пластик маски. А ещё едва уловимый дух чужого присутствия, который невозможно описать, но сразу узнаёшь, даже если никогда не сталкивался раньше.       На стене рядом со мной появилась длинная, искажённая тень с неестественно вытянутой головой и рукой, сжимающей предмет убийства. В полумраке блеснула короткая вспышка стали.       Я буквально перестала дышать. Лёгкие горели, перед глазами плыли красные круги, но я не шевелилась. Он остановился в полуметре от дивана, за которым я пряталась. Я ощутила вибрацию пола под его тяжёлыми ботинками, движение воздуха, потревоженного его телом, тихий скрип кожи перчаток, когда он перехватил рукоять ножа.       Если он сделает шаг, то увидит край пледа, свисающий с подлокотника. Если наклонится, заметит мою ногу, которую я не успела поджать.       Время растянулось, превратилось в вязкую массу, и каждая секунда длилась вечность. Хватит, больше нельзя ждать. Нельзя просто сидеть и ждать, пока он меня найдёт. Нужно действовать. Бежать, пока он не перекрыл путь к лестнице, пока остаётся шанс добраться до второго этажа, до спальни, до телефона на тумбочке у кровати. Старого параллельного аппарата, которым почти никто не пользовался.       Я рванулась вверх, перекатилась через подлокотник дивана и, не смея оглядываться, бросилась к лестнице. Перепрыгивала через ступеньки, хваталась за перила мокрыми от пота ладонями. Сердце готово было разорвать грудную клетку.       За спиной раздался тяжёлый выдох. Шаги перешли на бег, загрохотали по паркету, настигая, дыша прямо мне в затылок.       Ступени уходили из‑под ног, предательски прогибались, стонали под моим весом. Каждый их скрип отдавался в позвоночнике электрическим разрядом, подстёгивал, заставлял двигаться быстрее, чем я когда‑либо считала возможным.       Перила под моей мокрой ладонью оказались скользкими, ненадёжными. Я почти падала вперёд, цеплялась за них лишь для того, чтобы не рухнуть лицом вниз, не подставить спину под удар, который, казалось, уже навис над плечами, холодный и острый, словно лезвие гильотины.       Позади гремели его тяжёлые, уверенные, неумолимые шаги. В их ритме слышалось что‑то сравнимое с исполнением партии в чудовищном спектакле, и мне же в нём отводилась роль жертвы, бегущей по бесконечному коридору навстречу неминуемой развязке.       Я достигла верхней площадки и, не раздумывая, метнулась вправо, к двери спальни. Именно там, на тумбочке у изголовья, стоял второй телефон — мой последний, призрачный шанс на спасение.       Дверь поддалась с мерзким протяжным скрипом. Я ввалилась внутрь, захлопнула её за собой и дрожащими пальцами нашарила хлипкую задвижку, на которую возлагала все свои надежды. Задвинула до упора, понимая, что эта преграда задержит его от силы на несколько секунд.       В спальне было темно. Лишь уличный фонарь за окном рисовал на потолке дрожащий жёлтый прямоугольник, расчерченный тенями голых ветвей. В скупом свете каждый предмет обстановки казался чужим, угрожающим, таящимся в ожидании.       «Телефон. Где чёртов телефон?» — пронеслось в голове.       Я метнулась к кровати, ударилась коленом о деревянную раму, всхлипнула от боли и наконец нащупала прохладный пластик трубки на тумбочке среди разбросанных мелочей: тюбика крема для рук, недочитанного романа в мягкой обложке, серебряной заколки, которую Эшвейл подарил месяц назад.       Пальцы наконец сомкнулись на трубке, поднесли её к уху, и в этот момент кровь застыла в жилах. Короткие гудки. Линия была мертва. Он перерезал провод. Конечно, перерезал.       Это было очевидно, предсказуемо, как в любом дешёвом слэшере, который я когда‑либо смотрела. Но осознание всё равно ударило под дых, выбивая остатки воздуха из лёгких.       В дверь спальни ударили всем весом тела, тяжело и основательно. Так, что косяк жалобно затрещал, с потолка посыпалась мелкая известковая пыль, затанцевала в луче фонарного света серебристыми искрами.       Удар. Ещё один.       Задвижка держалась из последних сил, жалобно скрежетала в пазах, грозя вот‑вот вылететь и оставить меня лицом к лицу с тем, кто стоял по ту сторону двери.       Я попятилась к окну, нашаривая за спиной холодную раму, и вдруг вспомнила про карниз, узкий выступ, тянущийся вдоль стены до соседнего окна ванной комнаты. Безумный, самоубийственный путь, в фильмах ужасов он всегда заканчивается падением. Но в реальной жизни оставлял хоть какой-то проблеск надежды.       Дверь слетела с петель с оглушительным треском, ударилась о стену. В проёме возник он — чёрный силуэт на фоне тусклого света коридора. Белая маска плыла в темноте, похожая на отрубленную голову, а длинное лезвие ножа играло бликами.       Он замер на мгновение, склонив голову к плечу, нежно и изучающее любовался мной, моим страхом, моей загнанностью в угол.       А потом сделал медленный, плавный шаг вперёд, смакуя каждое мгновение моего ужаса.       Не дожидаясь второго шага, я рванула створку окна вверх и выскользнула в холодную, влажную ночь, на узкий кирпичный выступ. Ветер немедленно ударил в лицо, выбивая слёзы из глаз, вцепился в волосы и одежду, попытался оторвать меня от стены и швырнуть вниз, на мокрую траву, чернеющую далеко под ногами.       Кирпичный выступ оказался узким — не шире моей ступни. Я вжалась спиной в холодную шершавую стену дома, чувствуя, как осыпаются крошки старой кладки под пальцами и как немеют икры от напряжения. Адреналин всё ещё бурлил в крови, смешиваясь с ледяным ужасом высоты, образуя собой тошнотворный коктейль, от которого кружилась голова.       Справа, всего в двух метрах, темнело спасительное и, благо, открытое окно ванной, но чтобы добраться до него, нужно было сделать три шага по карнизу. Три, мать его, бесконечно долгих шага над пропастью, где любое неверное движение означало падение.       Где‑то внизу шелестел дождь по листьям, лаяла далёкая собака, шумело шоссе. Обычная жизнь продолжалась, не подозревая, что на высоте второго этажа я балансирую на грани между жизнью и смертью, прижавшись к стене собственного дома.       Он появился в проёме окна спальни. Чёрный силуэт, перечеркнувший жёлтый прямоугольник света, и замер, глядя на меня сквозь прорези маски. Я не видела его глаз, но ощущала этот взгляд кожей, затылком, каждым волоском на руках, вставшим дыбом. Изучающий, почти ласковый, он наслаждался моей беспомощностью, страхом, загнанностью в ловушку без видимого выхода.       Он не спешил, и в этом молчаливом созерцании было что‑то жуткое.       А потом всё изменилось в одно мгновение.       Я двинулась вдоль стены осторожно, миллиметр за миллиметром, прижимаясь к кирпичам так сильно, что они царапали лопатки даже сквозь свитер.       Один шаг. Ветер толкнул в плечо, пальцы судорожно вцепились в выступы кладки, сердце пропустило удар.       Второй шаг. Он перелез через подоконник и ступил на карниз так легко и грациозно, словно хищник, привыкший передвигаться по самым ненадёжным поверхностям. Теперь нас разделяло меньше метра. Я слышала его дыхание, всё такое же ровное, спокойное, не сбившееся ни на миг, и казалось, что меня парализовало.       Третий шаг. Моя нога соскользнула с мокрого кирпича. Мир качнулся, накренился. Я уже почувствовала, как пустота разверзается подо мной, как тело теряет опору, как паника взрывается в груди ослепительной вспышкой…       Но в этот миг его рука метнулась вперёд и сомкнулась на моём запястье мёртвой хваткой.       Пальцы в чёрной кожаной перчатке впились в кожу с силой, от которой захрустели кости. Одним резким, мощным рывком он втащил меня обратно с карниза в спальню, тёплое душное нутро дома.       Я влетела внутрь, покатилась по полу, вновь ударившись плечом о ножку кровати, и замерла, хватая ртом воздух. Не в силах поверить, что всё ещё жива.       Чёрная фигура стояла надо мной на фоне распахнутого окна. Белая маска, искажённая тенями, нож, опущенный к полу.       И вдруг он снял маску.

***

      Длинные чёрные волосы, выбеленные к концам, рассыпались по плечам, упали на лицо. В тусклом свете фонаря, льющемся из окна, блеснули глаза, такие яркие, фиолетово‑розовые, принадлежащие только одному человеку в этом мире.       Эшвейл смотрел на меня, стоя на коленях у моих ног. В его взгляде, всегда спокойном и уверенном, сейчас плясали весёлые бесенята, сумасшедшие и совершенно живые.       Он молчал, храня верность правилам своей жестокой игры, однако губы растянулись в мягкой, нежной улыбке. И от этой улыбки мой страх начал стремительно превращаться в нечто совсем иное.       Я же по-прежнему лежала на полу спальни, всё ещё не в силах отдышаться, ощущая, как ветер с карниза гуляет по венам, смешиваясь с теплом, которое медленно возвращалось в онемевшие конечности.       Эшвейл склонился ниже, его волосы, влажные от ночной мороси, упали на моё лицо, защекотали щёки. Пахло дождём и чем‑то пряным, терпким, до боли знакомым. От его взгляда на меня, от молчаливой улыбки, растянувшей его губы, внутри что‑то щёлкнуло. Страх, всё ещё бурливший в крови, сменился ослепительной яростью, требующей выхода.       — Ты… грёбаный… псих! — дрожащим голосом произнесла я, чеканя каждое слово. — Ты хоть понимаешь, что я чуть не умерла от страха? Что всерьёз думала, что сейчас меня зарежут? Что бежала по карнизу, потому что верила — маньяк идёт за мной, чтобы вспороть мне живот?       Я ударила его кулаком в грудь раз, другой, третий. Он даже не пошатнулся. Напротив, перехватил мои запястья и прижал их к полу над головой, нависая сверху.       Его лицо было так близко, что я видела капли дождя на ресницах, чувствовала тепло дыхания на коже, замечала, как подрагивают уголки губ, сдерживающие смех.       — Ты закончила? — спросил он наконец, и наконец я услышала живой, настоящий голос без телефонных искажений, прозвучавший так знакомо и до боли родственно, что защипало в носу. — Или подождать, пока придумаешь ещё эпитетов для моего психического состояния? Могу подсказать: «маньяк», «садист», «больной ублюдок». Я прикидывал их в голове, когда планировал вечер.       — Планировал?! — переспросила я, и голос сорвался на смех, истеричный, нервный, но смех. — Ты сидел и планировал, как будешь звонить, изображая убийцу из «Крика», задавать дурацкие вопросы про ужастики и гоняться за мной по дому в балахоне? Серьёзно? Это твоё представление о романтическом вечере?       — Ну, знаешь, — протянул он, и в глазах снова заплясали бесенята, — цветы и конфеты — слишком банально. А вот заставить тебя побегать по карнизу второго этажа, поймать и доказать, что никогда не дам упасть… По‑моему, это запоминающееся свидание. Будешь рассказывать внукам.       — Внукам? — фыркнула я, всё ещё пытаясь вырвать запястья. — Ты серьёзно думаешь, что после такого я захочу иметь с тобой что‑то общее? Не говоря о внуках? Да я должна прямо сейчас вызвать полицию и засадить тебя лет на десять за угрозу жизни и незаконное проникновение.       — Но ты же не вызовешь, — произнёс он тихо. Лицо вдруг стало серьёзным, хватка ослабла, стала нежной. — Потому что тебе понравилось. Ты боялась, да. Но было интересно, признай это.       Я хотела возразить, выкрикнуть что‑то обидное и злое, но слова застряли в горле. Он был прав. Во всём этом безумии, в кошмаре, который он устроил, было что‑то пьянящее, от чего кровь бежала быстрее, а каждый вдох казался драгоценным.       Когда он наклонился и поцеловал меня, я не оттолкнула. Ответила.       Губы его были тёплыми и влажными, пахли дождём и сладковатой карамелью, той дешёвой, что он всегда таскал в кармане плаща. Поцелуй сначала был осторожным, будто он не был уверен, что я не врежу коленом в пах. Язык коснулся нижней губы легко и дразняще. По телу разливалось тепло, вытесняя остатки страха и холода. Мои пальцы, освобождённые от хватки, скользнули вверх по плечам, шее, запутались в длинных чёрных волосах, влажных и прохладных, пахнущих осенним дождём. Он низко, гортанно застонал в поцелуй, и звук отозвался горячей пульсирующей волной внизу живота.       Поцелуй становился глубже, жаднее, требовательнее. Руки Эшвейла скользнули под спину, приподняли с холодного пола, прижали к груди так крепко, что я чувствовала биение его сердца, быстрое, сбивчивое, совсем не такое спокойное, как во время погони.       Я кусала его губы, мстя за каждый момент страха, за секунду ужаса, а он принимал эту месть с тихим довольным смехом, вибрировавшим у меня во рту. Язык сплетался с моим в диком отчаянном танце, пальцы сжимали ткань свитера на спине с силой, от которой она трещала по швам. Вкус карамели смешивался с солёным привкусом слёз на щеках. Кажется, это был самый странный, неправильный и восхитительный коктейль, что я пробовала.       — Ты всё ещё хочешь вызвать полицию? — прошептал он, оторвавшись ровно настолько, чтобы произнести слова. Его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло кожу.       — Заткнись, — выдохнула я и притянула его обратно, впиваясь в губы с новой силой, чувствуя, как растягивается его улыбка под моими губами.       Рука Эшвейла скользнула вверх по спине, зарылась в волосы на затылке, слегка сжала, заставляя откинуть голову назад, открыть шею для поцелуев. Губы прошлись по линии подбородка, спустились к месту, где бился частый пульс, выдававший меня с головой. Он целовал жадно, почти грубо, оставляя влажные дорожки, от которых бежали мурашки, а дыхание сбивалось на всхлипы.       Я вцепилась в его плечи, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы, которые скрывала ткань балахона. Где‑то в глубине сознания мелькнуло, но я не признаюсь в этом вслух, что балахон чертовски ему идёт. И что я, кажется, окончательно сошла с ума вместе с ним.       Он снова нашёл мои губы. На этот раз поцелуй был медленным, глубоким, почти ленивым. Большой палец гладил скулу, стирая остатки слёз, губы двигались мягко, нежно, обещая, что самое страшное позади. Я почти поверила. Почти позволила расслабиться в объятиях, забыть о произошедшем, раствориться в тепле тела, запахе дождя и карамели, ритме сердца, бьющегося в унисон с моим.       А потом дверца шкафа в углу спальни медленно, с тихим протяжным скрипом приоткрылась сама собой. Звук был едва слышен на фоне нашего сбитого дыхания, но я почувствовала, как Эшвейл мгновенно замер. Мышцы под пальцами окаменели, тело превратилось в натянутую струну. Он медленно повернул голову к шкафу. Я увидела, как меняется его лицо. Улыбка сползла, уступив место чему‑то незнакомому.       В щели между створками, в густой непроглядной темноте что‑то блеснуло. Не фиолетово‑розовым. Белым. Пластиковой маской. Той самой, что Эшвейл всё ещё сжимал в опущенной руке… Но в шкафу блестела вторая, точно такая же. За ней угадывались очертания замершей, неподвижной фигуры, ждущей своего момента.       Эшвейл не надевал вторую маску. Он был один. А это значило только одно.       — Эш, — прошептала я одними губами, чувствуя, как сердце снова срывается в галоп. — Это не ты?       Он не ответил. Рука медленно потянулась к ножу, всё ещё лежащему на полу рядом.       На этом наша игра закончилась. Чья‑то чужая только начиналась.