Неожиданное спасение

      Идеи рождались в беспокойной голове Гренгуара легко, он даже не замечал, как из крупицы мысли прорастал готовый план. Сейчас же, перед лицом учителя, на улице Бернардинцев поэта посетило особое вдохновение.       — Можно попросить о помиловании короля… Можно выкрасть красавицу… Можно договориться с повитухами, чтобы те засвидетельствовали, что моя жена ждёт ребёнка!       Архидьякон вспыхнул, как молоденькая девушка, и в ярости схватил несчастного Пьера за плечо.       — Позор! — скрипнул зубами священник, а его страшные глаза, казалось, готовы были испепелить бывшего ученика.       Но Гренгуара это не обескуражило.       — Зря вы так! Если женщина в тягости, она получает прощение, да и повитухам немного серебра лишним не будет!       — Ты что-то знаешь?! — яростно спросил архидьякон, усиливая нажим на плечо.       — Ох, только не я! У нас был исключительно дружеский союз! — оправдывался Пьер и, как только ослабла железная хватка архидьякона, поспешил отойти от него. — Никакого позора в маленькой лжи не будет. Эсмеральда и Джали получат прощение и свободу, а мне не придётся переодеваться в женское платье и рисковать своей шкурой.       — Тебя только это заботит? — с горечью спросил священник.       — Признаюсь, да, меня несколько волнует сохранность собственной шеи, — Гренгуар потёр горло. — А повитухи народ небогатый и не гордый, если вашему высокопреподобию будет угодно, я сам проведу с ними переговоры. Что скажете?       Священник молчал, сосредоточенно трогая подбородок; на лице его отражалась сложная внутренняя борьба, как будто несчастному предстояло выбрать меж двух сортов навоза. Наконец губы его вытянулись в тонкую нить, а взгляд сделался особенно суровым.       — Давайте попробуем ваш способ, мэтр Гренгуар, ибо разумные решения вам не по душе.       Пьер с радостью согласился помочь. Они обсудили основные детали плана и обговорили действия друг друга. Затем Пьер, получив от священника десять серебряных монет, поспешил скрыться из вида.       

***

      Эсмеральда больше не чувствовала себя здесь в безопасности. Воспоминания о гнусном нападении священника и его похотливых ласках вызывали смесь отвращения и страха. Даже близость надёжного, словно ангел-хранитель, Квазимодо не успокаивала девушку. К тому же она теперь знала, что Феб рядом! Он приезжал в дом к своей кузине довольно часто, но Эсмеральда тщетно звала его с высокой крыши собора. Горбун перестал попадаться ей на глаза, иначе она бы вновь и вновь отправляла Квазимодо за милым капитаном! Но коварный звонарь продолжал опекать её, затаившись!       Она не знала, что делать. С одной стороны, нарастало беспокойство, потому что Эсмеральда подозревала: священник не оставит своих отвратительных попыток завладеть ею. С другой стороны, она боялась, как бы введённый в заблуждение Феб не разгневался на неё и не женился на какой-нибудь из разряженных кукол, принадлежащих к его кругу! Но ведь та пока ещё неведомая соперница не сможет любить Феба так же сильно, как Эсмеральда! От этой мысли она приходила в полное расстройство.       Часами несчастная цыганка простаивала на крыше в те дни, в которые имел обыкновение приезжать Феб! Она размахивала белым покрывалом послушницы, чтобы привлечь его внимание, но всё оказалось тщетно. А однажды Эсмеральда стала свидетельницей мучительной и отвратительной сцены. Уже в сумерках на балкон вышел Феб, которого она узнала бы из миллиона других мужчин, и его предполагаемая сестра. А потом они принялись целоваться так страстно, что любой суд приговорил бы их за кровосмешение к костру! Эсмеральда тогда испустила отчаянный крик и упала на колени. Слёзы и наползавшая темнота скрыли от неё картину возмутительной страсти, а может быть счастливая молодая пара покинула балкон. Только Эсмеральда ничего не видела и лишь повторяла: «О мой Феб! Мой Феб!» Джали беспокойно скакала вокруг хозяйки, но та не обращала на подругу никакого внимания, полностью поглощённая бездонным горем.       

***

      Эсмеральда третий день отказывалась от еды, чем приводила в отчаяние горбуна. Тот даже решился показаться ей на глаза и жестами вперемешку с исковерканными словами уговаривал цыганку поесть. Эсмеральда для вида щипала хлеб и пила воду, лишь бы он отстал, а потом с гневным выражением лица указывала Квазимодо на дверь, каждый раз повторяя:       — Это ты во всём виноват! Зачем ты спас меня? Зачем не привёл капитана? Теперь другая окрутила моего Феба!       Квазимодо виновато опускал голову, он и сам чувствовал, что подвёл свою госпожу. Одна козочка была с ним ласкова и мила, она выпрашивала хлеб или цукаты, которые горбун приносил для цыганки.       Все, кроме Джали, чувствовали, что несчастны, и это продолжалось ещё два дня, пока однажды утром уединение Эсмеральды не было самым странным образом нарушено. Сначала девушка не заметила суеты, поднявшейся за дверью, как будто кто-то спорил с Квазимодо, который издавал нечто, напоминающее молящее мычание. Джали навострила уши и подбежала к двери, сама Эсмеральда не потрудилась даже повернуть голову в сторону всё нараставшего шума. Цыганка в глубокой печали смотрела в окно на виднеющийся кусок ясного неба. С земли такое небо было не разглядеть из-за тесноты улиц и нависавших над головой вторых этажей домов. Но Эсмеральде всё равно нравилось там, среди людей, в тесноте и толчее, здесь же даже самое красивое небо отравляли дурные мысли.       Внезапно дверь распахнулась, Джали отпрыгнула и даже Эсмеральда, вздрогнув, повернулась. Она увидела двух женщин, одетых в коричнево-рыжие платья с белыми чепцами на голове. Одна была почти старуха, может быть лет сорока, вторая могла бы сойти за молодую, если бы не косящий в сторону глаз, а известно, что любое физическое несовершенство всегда прибавляет возраста тому, кто им обладает. Та, что помоложе, держала в руках объёмную корзину, пожилая же сразу ринулась к Эсмеральде, схватила её за плечи, усадила и зашептала в ухо.       — Я повитуха, а это моя дочь, она мне помогает, — горячее дыхание опаляло ушную раковину, — ты нам подыграй! За дверью стоят прокурор духовного суда и архидьякон Жозасский! Они здесь, чтобы услышать от нас добрую весть.       — Какую? — Эсмеральда начала оправляться от изумления.       — Такую, что ты с ребёночком, — нетерпеливо произнесла повитуха. — Не перебивай меня. Коли жить хочешь, то лучше помалкивай и соглашайся! Нам муж твой Пьер заплатил, мы обе подтвердим, что ты в тягости.       Эсмеральда почувствовала, как краска покрывает щёки. Беременность! Да разве можно! И ещё в голове промелькнула мысль, что бы подумал прекрасный Феб, если бы узнал о её позоре. Она чуть было не отказалась, но тут же вспомнила про нежности на балконе и холодная злоба едва приметной дрожью пробежала по спине.       — Хорошо, я совру, — также шёпотом произнесла Эсмеральда.       — Вот умница! — пожилая повитуха выглядела довольной, затем встала в полный рост и с сомнением оглядела Эсмеральду. — Ты больно тощая, — покачала она головой. — Господин прокурор не поверит, что ты на сносях.       — Матушка, а мы поможем ему поверить, — вмешалась девица с косоглазием, показывая скрученный моток бинтов.       Эсмеральду заставили встать и задрать платье, затем к её плоскому смуглому животу приложили подушку и надёжно забинтовали.       — Ну вот, любо поглядеть, — приглушённым, но довольным голосом произнесла старшая повитуха.       Юная цыганка с каким-то странным чувством смотрела на выпирающий под платьем ложный живот. Кажется, он и правда смотрелся, как настоящий, может быть, удастся осуществить этот безумный план, посетивший Пьера. В эту минуту Эсмеральда почувствовала к мужу глубокую признательность.       — Ну всё, пора звать господ, — с довольным видом старшая повитуха сделала дочери знак открыть дверь.       Вскоре в маленькой келье стало тесно. Эсмеральда увидела того самого, похожего на жирного кота, седого человека, который её допрашивал и по чьей идее её пытали. Сердце мучительно сжалось, и Эсмеральда почувствовала приступ тошноты, как будто и правда была беременной. Вместе с тем противным человеком в чёрном пришёл другой, помоложе, который тут же направился к столу, где стал раскладывать письменные принадлежности. И Эсмеральда не могла не заметить своего главного обидчика — безумного монаха, что не постыдился осквернить святые стены, заявившись к ней на рассвете с самыми злодейскими намерениями. Теперь этот лысый священник держался с такой надменной важностью, что вызвал в Эсмеральде волну праведного гнева!       Последним в комнату вошёл Квазимодо. Несчастный горбун, едва взглянув на Эсмеральду, застыл, чуть ли не открыв рот от изумления. Единственный здоровый глаз, не отрываясь, глядел на круглый живот, чудесным образом выросший у стройной плясуньи. Эсмеральда выразительно посмотрела на него и бедный юноша потупил взгляд. Джали тут же подскочила к приятелю, чтобы по привычке начать клянчить у него еду, но Квазимодо только рассеянно погладил козочку по рогатой голове.       Тот, кто напоминал жирного чёрного кота, сладко улыбнулся при виде Эсмеральды.       — А вы, прелесть моя, стали ещё краше! — он потёр руки. — Что же вы не сказали на суде, что находитесь на сносях? Тогда мы проявились бы к вам больше сочувствия и дело не дошло бы до пытки.       Эсмеральда молчала, она с трудом удерживалась от плевка в сторону священника и этого толстяка. Тот, не дождавшись ответа, обратился к человеку за столом, по виду писарю.       — Готовы, мэтр Парю?       — Да, господин прокурор, — писарь поднял вверх хорошо отточенное гусиное перо.       Священник откашлялся и строго посмотрел на старшую повитуху.       — Вы провели осмотр?       — Да, ваше высокопреподобие, — с лёгким поклоном ответила женщина.       Поп кивнул котообразному прокурору.       — Вы можете начинать допрос, мэтр Шармолю, — произнёс он холодно.       — Благодарю вас, отец Клод, — почтительно ответил прокурор.       Эсмеральда перевела презрительный взгляд на священника. Клод! Какое отвратительное имя! Как будто блох давишь и они трещат под ногтями: «Клод-клод-клод», — Эсмеральду передёрнуло от отвращения и она отвернулась от священника.       — Что показал осмотр этой женщины? — спросил Шармолю уже более официальным тоном.       — Она с ребёночком! — торжественно ответила старшая повитуха, а её дочь согласно закивала. — Осмотрели со всем тщанием, чрево с дитём!       Писарь заскрипел пером, зачерпывая в конце каждого предложения песка из специального мешочка, чтобы посыпать им написанное. Повитуха рассказывала всякие стыдные вещи, которые якобы узнала от Эсмеральды.       — Регул у неё уже три месяца не было, значит, и ребёночка Господь послал в то же время.       Перо скрипело, Джали била копытцами, повитуха врала, а остальные хранили молчание. Шармолю почесал нос, потом о чём-то задумался.       — Три месяца… Три месяца… Постойте! А разве не столько времени она пребывает здесь? — прокурор с подозрением посмотрел на Эсмеральду.       — А может, я что напутала, — затараторила повитуха, до которой дошло, как она промахнулась со сроками.       — То есть вы не уверены? — теперь прокурор перевёл подозрительный взгляд на повитуху. — Может, перенесём на завтра, когда я приведу матрон, которые делают осмотр для Парламента?       — Нет-нет, — женщина смутилась, а потом, набравшись беспримерно наглости, заявила: — Я от слов своих не отказываюсь — три месяца!       — Это что же? — Шармолю прищурился и посмотрел на Эсмеральду. — Женщина, ты каким-то образом сумела забеременеть в святых стенах?!       Писарь от старательности высунул язык, пока писал, чтобы не упустить ничего из беспримерного допроса. Священник бросил яростный взгляд на повитуху, но та слегка пожала плечами, как бы говоря: «Слово не воробей, раз вылетит, назад не загонишь!»       — Отвечай же! — потребовал прокурор от Эсмеральды. — Уж не от этого ли молодчика ты понесла? — он указал пальцем на Квазимодо.       Эсмеральда стояла, умирая от стыда и кусая бледные губы. Сначала она хотела сказать, что беременна от Феба, но вдруг этот поганый человек решит привести капитана на допрос? Эсмеральда скорее дала бы себя повесить, чем предстала перед милым Фебом, которого продолжала любить, в роли гулящей девки, прижившей младенца в стенах собора.       — Это ведь он? — мэтр Шармолю с издёвкой посмотрел на молчавшую девушку, а потом на насупившегося горбуна. — Греховодники!       Писарь продолжал скрипеть пером. Эсмеральда испытывала жгучий стыд, ещё немного — и её разоблачат, а там к обвинению в убийстве прибавится ещё одно в попытке обмануть королевское правосудие. И угораздило же эту дуру ляпнуть про три месяца! Но тут Эсмеральда взглянула на священника, он стоял холодный и отрешённый, с видом настоящего праведника. А ведь это из-за него она здесь оказалась!       — Отец — этот человек! — Эсмеральда решительно показала в сторону архидьякона.       В келье сделалось очень тихо, можно было услышать, как где-то в углу жужжит пойманная в паутину муха. Квазимодо, не совсем понимая, что происходит, с беспомощностью смотрел на Эсмеральду. Шармолю и архидьякон раскрыли от изумления рты, писарь застыл с занесённым над листом пером, с кончика которого упала жирная клякса. Повитуха с дочерью, как овцы, жались друг к другу, посматривая на цыганку в ужасе, до обеих, кажется, дошли масштабы грядущей беды. Священник первый пришёл в себя.       — Она лжёт, — ледяным тоном поруганной добродетели произнёс он.       Эсмеральда внутренне заклокотала от негодования.       — Нет, это ты лжёшь! — она бесстрашно подскочила к священнику и наставила на него указательный палец. — Он, подлец, ночью пробрался ко мне, надругался и наградил ребёнком! Луна светила, я его хорошо разглядела!       — Это ложь! — загремел голос архидьякона, в котором явственно слышалась обида, возможно, обвинение оскорбило его именно своей ложностью, а не соображениями чести.       Писарь очнулся и заскрипел пером, в такт ему скрипели зубы архидьякона. Шармолю ловил ртом воздух, не решаясь ничего сказать, он задыхался от возмущения и от подозрений… Вспомнился написанный архидьяконом донос, которому так и не дали хода, и странные речи о мушке и пауке. Шармолю захлопнул рот и вытаращил глаза на своего учителя, который стоял пунцовый от возмущения, стискивая челюсти. Квазимодо, забеспокоившийся о плясунье, встал подле неё, готовый в случае беды броситься на помощь. Эсмеральда положила руку ему на горб.       — Квазимодо может всё подтвердить! — произнесла она, вскинув голову. — Он расскажет, как стащил с меня этого грязного попа!       — Молчи! — сдавленным голосом просипел архидьякон, вперив страшный взгляд в девушку.       — С чего мне молчать? — Эсмеральда состроила гримаску. — Вы со мной сделали это! — она показала рукой на выпуклый живот. — А теперь, значит, не хотите отвечать за свои поступки!       Джали подбежала к повитухам, посчитав, что там безопаснее всего. Писарь самозабвенно выводил каждое уловленное им слово. Шармолю мотнул головой, он наконец-то пришёл в себя и теперь гаркнул на цыганку.       — Это к делу не относится! — затем прокурор с великим раздражением обратился к писарю. — Мэтр Парю, вымарайте последние слова этой бессовестной! Нас не касается, кто отец ребёнка! Наше дело было установить, что ты, цыганка, в положении! Это мы и сделали, остальное суд не интересует!       Писарь с большим огорчением принялся зачёркивать скандальные признания молодой цыганки. Архидьякон из лилового сделался красным, а потом белым, кулаки его всё ещё судорожно сжимались. Прокурор посчитал, что надо спасать своего наставника в алхимии.       — Так, всё! Больше нам здесь делать нечего, — деловито бросил он повитухам и писарю. — Пусть эти женщины поставят подпись или отметку пальцем и уходим.       Эсмеральда скрестила руки на груди и отошла к окну, она не могла скрыть издевательской улыбки. Квазимодо покорно последовал за ней. Повитухи послушно помазали большие пальцы чернилами и сделали оттиск на бумаге, подтверждая свои слова, потом и прокурор поставил росчерк. Священник дождался, когда писарь растопил немного сургуча и накапал на документ, после чего поставил архидьяконскую печать. Все молчали и избегали глядеть друг на друга. Вскоре келья опустела. Эсмеральда зло рассмеялась, как только за незваными гостями закрылась дверь.       

***

      Прокурор Шармолю благоговейно прижимал к груди тигель Николя Фламеля. Они с архидьяконом теперь сидели в алхимическом кабинете.       — Полагаю, прощение будет получено в ближайшее время, — осторожно заговорил прокурор. — Сразу после этого девушку нужно отпустить, иначе по городу могут пойти кривотолки и по поводу её… состояния, и по поводу возможного отцовства.       — Мэтр Жак, — резко перебил его священник. — Я ведь говорил, что эта злобная тварь оболгала меня!       — Безусловно! — сладко улыбнулся прокурор и погладил бочок драгоценного тигеля. — Но удалить её следует как можно скорее. Или… — здесь Шармолю сделал значительную паузу, а потом вкрадчиво заговорил. — Вы, может быть, хотите, чтобы свидетельства повитух и весь сегодняшний разговор не пошли дальше этих стен? Быть может, лучше пусть девушку возьмут из убежища власти и повесят, как того требует закон? Её беременность не помеха, живот не так уж сильно бросается в глаза, солдаты могут прикинуться слепыми…       — Нет! — архидьякон сверкнул тёмными глазами. — Не следует брать на душу ещё большие грехи. Доведите до сведения Парламента полученные сегодня свидетельства и пусть несчастную помилуют.       — Ваша доброта не знает пределов! — восхитился прокурор и тут же принялся шарить взглядом вокруг, пока не остановится на старом с виду молоте. — А это что за вещь? Она выглядит значительной!       — Это молот Зихиэля, — архидьякон поднялся и, взяв заинтересовавший Шармолю предмет, передал его прокурору. — Примите в дар.       Лицо Жака Шармолю расплылось в счастливой улыбке. О да, он примет.       

***

      Эсмеральда не снимала примотанной к ней подушки вплоть до дня, когда на Соборной площади глашатай выкрикнул, что цыганка получила королевское помилование. Только тогда она сняла лишнее и смогла с блаженством растянуться на тюфяке. Счастью её не было предела! Здорово же придумал Пьер! Может быть, она была несправедлива к мужу и он достоин её любви не меньше, чем прекрасный Феб?       Ночью за ней пришёл Гренгуар, который сначала долго обнимал и ласкал Джали, а потом деловито обнял Эсмеральду.       — Пойдём, любовь моя, — произнёс он весело. — Нас ждут друзья у выхода из собора!       Эсмеральда радостно кивнула. Она нежно попрощалась с поникшим Квазимодо и оставила ему на память свою ладанку.       — Ты мой дорогой друг, — произнесла она, расцеловав горбуна в обе щеки. — Помни обо мне! И этот талисман тебя защитит, как он защищал меня.       Квазимодо рыдал, как малое дитя, он последний раз погладил козочку и поцеловал руку своей госпоже.              Эсмеральда ушла с Гренгуаром и Джали, оставив мрачный собор и его обитателей в прошлом. Очень скоро она вместе с Пьером и козочкой переехала в Тур поближе к королевскому двору.       

***

      Архидьякон так и не смог избавиться от двух вещей: от любви к цыганке и от славы развратника. Через ушлого писаря история с отцовством Клода Фролло стала излюбленной темой сплетен. Как ни странно, это не стало крахом жизни архидьякона Жозасского. Напротив, епископ и клир как будто оттаяли по отношению к Клоду Фролло, раньше его слава праведника заставляла остальных священников чувствовать себя ущербными, но грехопадение как будто придало ему человеческих черт. После безвременной кончины Луи де Бомона именно Клода выбрали следующим епископом Парижа к немалому его неудовольствию.       Они с Квазимодо часто встречались в странноприимной келье, где на протяжении трёх месяцев находила приют прекрасная цыганка. Здесь архидьякон, затем епископ Фролло, и несчастный уродливый звонарь предавались каждый своей печали.