Кошка хочет скулить

      Начнём с того, что такой вариант они не рассматривали в принципе. Всё-таки непреодолимая Серёжина грубая сила — практически константа. Неебически крутое копьё в правой руке, заряд Загара в левой. И Сергей бьётся со старым другом азартно. Со всей присущей моменту пылкостью прорывает мышцы ожившего желе. Скалится, словно дикий зверь, когда ХРАЗ несколько раз всё-таки пробивает защиту, параллельно восстанавливая собственный полимерный покров. Разбрасывает по платформе капсулы непрема, будто подстёгивая и Серёжу восстановить здоровье.       Дабы бой шёл как можно дольше. На равных? Бесконечно. Пока упорство одного не пересилит страсть. Пока увлечённость другого не затмится безразличием. Вот только треклятый закон Мерфи, о котором Охотник упоминал, кажется, целую жизнь назад, срабатывает как раз в тот момент, когда Серёжа решается заканчивать со всем этим балетом и переключиться на атаки с воздуха.       Кнут отлично срабатывает в первый раз, и майор глубоким надрезом лишает ХРАЗа подвижности с правой стороны. Стальные сенсор-манипуляторы вновь поднимают Сергея выше, и вот уже левое плечо полимерного гиганта вскипает в пламени Загара. Остаётся один удар — в голову или живот? Выбор очевиден.       Серёжа готовится взлететь ввысь, концентрируя энергию Клуши. Но если что-то и может пойти не так, оно пойдёт не так. Именно сейчас, конечно же. Энергии на притягивание недостаточно, и вместо ХРАЗовой башки Сергей оказывается на уровне желейных бомб, что тут же взрываются ни то кипящей кровью, ни то ядовитым красным полимером.       Боли майор не чувствует. А вот мешанина из ярких вспышек и алой слизи лишают зрения покруче самых мощных световых гранат. Но копьё должно лететь. Может, не в изначально намеченную цель — да хоть куда-нибудь, блять! А что до самого Серёжи? Что ж, зрительное восприятие возвращается сигналом неминуемой опасности. Того самого, срабатывающего в случае попадания в радиус сканирования Мурены, скрыться от которой и победить в одиночку невозможно. Или выхода за периметр условно безопасной зоны, за пределами оного на Сергея вновь налетят нескончаемые толпы обезумевших машин.       Короче, неизбежной гибели. Теперь ещё из-за падения. Куда более длительного, чем полёт в недра Хрусталя. До ядра Земли, возможно? Серёжа бы честно не удивился, докопайся однажды Сеченов с Захаровым до сердца планеты. Только вместо предполагаемого жара Сергей всё глубже проваливается во тьму. И клочок платформы, где с ХРАЗом шёл последний бой становится всё тусклее. Лишь откуда-то справа мерцает очертание горизонта Предприятия. Двух величественных стелл, моста «Союз-Гранит» и фабрик, до которых он так не сумел добраться.       Действительно, прекрасный вид, смотря на который, не жалко и умереть.

***

      – Так вот каким был ваш план? Сыграть на моей якобы эмоциональности?       – Скорее на твоей вере в мою узколобость.       Влажная дымка на подшёрстке, словно солёный туман у берегов Лазури, охлаждает горячечную кожу. Расколотые трещинами кости срастаются в еле ощутимом поглаживании белой шубки. Тактильный контакт, подобно большому взрыву, сжимает атомы в одну точку. И тут же по-новому раскидывает чем-то монохромным: «поплывшими» фотокарточками, портативным радиопередатчиком, широкими надтреснувшими окулярами, музыкальной шкатулкой.       – Отвратительный план. Какой смысл в достижении результата, если по пути вы потеряли куда большее, чем получили?       – А тебе всё возьми да расскажи.       – Да, товарищ майор. Будьте так любезны удовлетворить моё любопытство: — в какой момент вы так очерствели, что пред целью жертвы перестали иметь значение? Особенно человеческие.       – Для момента импровизации? Ты же видишь, я и сам не знаю. С последним вмешательством Лебедева меня будто двое стало. Один — всё тот же наивный болван, видящий во всём происходящем нечто вроде увлекательной истории, и обязательно с хорошим финалом. Другой — очерствевшая машина. Чуть более важный, но по-прежнему не более чем винтик в потоке чьего-то чётко выверенного замысла. Такого, что и думать не надо.       – Это очень грустно, Серёжа.       Они вдвоём — словно ёжики в дурмане. Или втроём, или вчетвером. Или сколько там осколков личности намешано в ХРАЗе? И каждая переливается своим оттенком, отчего-то трансформируясь не в грязное месиво, но в яркие радужные блики, просвечивая сквозь полупрозрачное марево.       Сергей тянется к на вид более плотному сгустку, где формируются чёткие фиалковый и золотистый, — его самые любимые цвета, — как другой, не менее осязаемый сероватый туман останавливает белоснежную варежку.       – Пока рано, мой дорогой. Ну, тихо, тихо, не выпускай коготки.       А сам не отпускает. Держит крепко, наклоняется. Тянется, как растения к солнцу. Даёт рассмотреть, как золото скрепляет кости, как струйки крови рассыпаются звёздной пылью. Как атомы складываются в неописуемой красоты узор. Больше вечности, больше жизни.       – Что бы ты сделал, стань весь мир твоим?       – Вы мне скажите. Что я сейчас, по вашему, делаю?       – Нет, я… о другом. Если бы мы не стали сопротивляться. Если бы я с Катей погиб на берегу Лазури, как ты и хотел?       – Ничего бы не изменилось. Твои товарищи всё равно бы добились своего. Большими усилиями и ещё большими жертвами — да. Переломав реальность до разверзнувшихся в небесах альтернативных реальностей — тоже да. А вот моей затее — конец, всегда.       – И все эти вероятности менее процента, и прочие бла-бла..?       – Попеременные воззвания к комплексу главного героя. Его стимуляция, и, разумеется, достаточно чётко проложенный целевой маршрут. С вами это сработало приемлемо, но как итог…       – Как итог мы здесь.       – Именно. Как и до́лжно.       Хоть в воду, хоть плачь. Хоть головой об стену. Ту самую, на которой выстраиваются двустворчатые оконца. И ветер за ними воет не громче останков души. Красивый, тёплый, со вкусом горько-сладких полевых цветов. Сергей окрашивает им фигурку дельфина. Глазурь на столичном эскимо. Капитанские погоны, первый и последний щебетарь.       – Если я хочу быть цельным, то должен иметь и тёмную сторону.       – Как же замечательно, товарищ майор, что вам для этого не придётся ни создавать, ни осознавать свою тень.       – Да что ты говоришь?       – Я говорю, что вы мне тоже нужны. Как птице крылья, как коту усы. Как детям игрушки, как туче гроза.       – Это ты мне сейчас в любви так признаешься? Потому что если «нет», то отпусти это всё прямо сейчас. Ждать тебя, болтаясь где-то на высокой ветке, я больше не смогу.       – А если «да»?       – Если «да»… Я, знаешь ли, надел тогда Кате кольцо на безымянный палец. Там, в Нептуне.       – Знаю. А ещё я знаю, что Лёша рекомбинировал бета-коннекторы. И что в конце ты бы это кольцо надел уже на меня.       На крошечном золотистом диске, с красной звездой посреди, монохром и полихром сливаются воедино.       – Мне стоило встать на колени в лифте, когда ты предлагал.       – Мне стоило встретить тебя по другую сторону защитного стекла.

***

      – Ты меня ударишь, если я спрошу про Сеченова?       Кошачье мурлыкание слышится гулко, будто в вакууме. ХРАЗ впитывает эти частоты всем своим туманным нутром. Тянется к пушистой окровавленной голове, целуя солнечным ветром куда-то в лоб.       – Насилием противиться удовлетворению твоего любопытства? Как можно!?       Дымка под лапками переливается всеми цветами радуги, позволяя зарыться ещё глубже. Серёже нестерпимо хочется выпустить когти. Помочь всё чаще проскальзывающим под подушечками перьям, наконец, пробиться наружу.       – Он ведь не здесь? В плане — его сознание осталось где-то там, в перчатке?       – Именно. Уж извини, но моим приоритетом тогда было успеть перехватить твоё стремительно падающее тело, не заботясь о лишних аксессуарах.       – О, славно. Меня устраивает.       Всполохи угольного ощутимо впиваются в шёрстку чуть ниже шеи, тянут грубо и вместе с тем так приятно. Собственнически. Сергей подчиняется неохотно — отныне вдыхать что-то помимо морской соли и солнца кажется кощунством. Словно скисшим молоком ревностью — и подавно.       – С таким настроем тебе скорее следовало переживать из-за Кати. Или Норы.       – Бывшая жена и боевой товарищ. За кого ты меня принимаешь?       – За того, кто любит меня без памяти. Милосердно и безропотно.       – Вот чего ты, значит, хочешь?       – Я хочу, чтобы ты прямо сейчас уяснил, что это взаимно. И вся моя не-жизнь теперь — на одну к тебе любовь.       Так лестницы оплетаются вьюном диких цветов, так пути открываются к нежности. И рушится стерильно белый потолок под градом карамели, и кит на небесах поёт на флейте Пана. Атомы узнают друг друга, собираются воедино.       – Мы можем выйти покататься, если хочешь.       – Предпочту дождаться, пока ты научишься летать.       – На цельное формирование твоей формы ушло более трёх лет. И это с учётом незамутненного сознания. Представляешь, сколько времени займёт создание моего?       – Так и скажи, что сам возможности погонять меня по нашему Лимбо дождаться не можешь.       – Что ж, вы так хорошо меня знаете, товарищ майор. Я ждал очень долго — могу подождать ещё.

***

      Предварительный отчёт, подготовленный к закрытому партийному заседанию, снова отправляется в шредер. Попытки объяснить миру, — да хотя бы себе! — что за пиздец творился сначала на Предприятии, а потом и на всей планете в течение двух недель — задачка ещё та. И основные действующие лица, принимавшие непосредственное участие в урегулировании инцидента, повторяют друг за другом одно и то же, словно попугайчики. Партизаны недоделанные!       – Был бы с нами Александр Иванович… – предаётся ироничной печали Криптон, засовывая очередной десяток листов в измельчитель, автоматически пробегаясь глазами по строчкам.       «Старший оперуполномоченный по особо важным делам, майор Сергей Алексеевич Нечаев, позывной «П-3» — местоположение неизвестно. Объявлен погибшим. Искусственный интеллект «ХРАЗ», версия 1.0 — местоположение неизвестно. Объявлен погибшим.»       Профессор Лебедев, каждый раз слыша об этом, загадочно посмеивается, заставляя судорожно подёргиваться всех окружающих. И вновь отправляет переписывать грёбанный отчёт!