Ко дну

Озеро, разбушевавшись, стало свинцовым и беспощадным под крупными и частыми хлопьями снега; волны с шумом разбиваются о берег и плохо привязанную лодку. Кажется, еще немного, еще несколько сильных качков, и веревка лопнет, и лодка навсегда исчезнет в этой страшной и серой пустоте. Мне холодно. Снаружи — поздняя осень, первый снег, холод, бушующее озеро и давящее вечернее небо беспросветно серого цвета. Внутри — не лучше. Ноги уже устали от долгого стояния на месте, но сесть некуда, а уйти не могу. В том, как черная вода бушует волнами, как ревет ветер и летит снег, есть что-то, что заставляет стоять и смотреть. Уже темнеет, и я знаю, что путь обратно будет долгим и полным страха: мало радости пробираться по темному лесу, даже если знаешь его как свои пять пальцев. И все равно не спешу идти в дом. Я смотрю вдаль, на противоположный берег, туда, где гнутся под ветром кроны деревьев, ставшие белоснежными от снега. Это ведь так красиво… тогда почему я испытываю лишь приглушенную тоску и серую безысходность, глядя на окружающий меня мирок? Раньше ведь было так радостно любоваться первому привету наступающей зимы, что же изменилось, почему теперь так пусто и так больно? От того, что я впервые вижу эту картину — сумерки, ветер, безлюдное место и озеро среди леса? Или от того, что рядом со мной никого нет? Мне хотелось бы думать о том, что меня встретят дома, когда я приду. Но, в сущности, на земле нет ни одного человека, который бы тревожно поглядывал на часы и задавался вопросом, где же меня носит. Нет человека, который бы стоял рядом и вместе со мной смотрел на то, как зима впервые намекает на свой скорый приход. Зима уже пришла. Мысль приходит тихо, почти незаметно, как этот снег — сначала редкими хлопьями, а потом все плотнее, гуще, пока не перестаешь различать, где небо, а где берег. Я щурюсь, пытаясь разглядеть хоть что-то, но все расплывается, растворяется в белесой пелене. Как будто мир нарочно уничтожает видимость окружающего, чтобы не осталось ни одной опоры. Раньше было понятно, куда смотреть. Когда-то было достаточно просто стоять, смотреть, и этого хватало. Ветер был ветром, снег обещал новогоднее чудо, и во всем этом находилось какое-то детское утешение. Сейчас же в груди только тяжесть, вязкая и холодная, как эта черная вода, и, сколько ни смотри, не становится легче. Я знаю, почему так случилось. Знаю, что к этому привело. Знаю, что мне следовало бы сделать, чтобы выкарабкаться. У меня раньше получалось. Но тогда было, ради чего идти дальше. Теперь этого нет, и я ощущаю себя так, словно неловко барахтаюсь в этой ледяной воде, захлебываюсь, когда волны бьют в лицо, и не могу попросить о помощи. «Ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью». Именно эти слова почему-то бьют больнее всего. Не сами по себе, потому что я знаю: они были произнесены искренне. Но за ними ничего не последовало. Это сравнимо с тем, как если бы приоткрыли дверь, позволили заглянуть внутрь, туда, где тепло, где есть место, где тебя ждут, но потом так же спокойно закрыли. Без хлопка, резкости и насмешки. Даже извиняясь и каждые несколько минут спрашивая: «Ты в порядке? Как ты себя чувствуешь?». Злиться не на что: ничто не было обещано. Но утрата ощущается так же остро, как этот первый мороз, пробирающийся под куртку, слишком легкую для такой погоды. Ветер усиливается, и я так надеюсь, что он выдует из головы все лишнее, оставит только холод и шум. Но не выходит. Память, мое извечное наказание, цепляется за тот вечер: лавочку, фонарь, голос, одежда, жесты, выражение глаз. Мне бы хотелось забыть. Но не получается. К горлу подступает душащий огромный ком. И в эту же секунду порыв ветра ударяет сильнее прежнего, и лодка дергается так резко, что веревка жалобно скрипит. Я невольно делаю шаг вперед, почти к самой кромке воды, будто могу удержать лодку. Но она еще держится. Снег липнет к лицу, тает на ресницах, и на мгновение все вокруг превращается в размытую, дрожащую картину. Я провожу рукой по глазам и понимаю, что дело не только в снеге. Как странно. В ту ночь слез не было. В последующие — тоже. А днями я делаю вид, что ничего не случилось, и делаю это настолько хорошо, что иногда получается верить. Не в собственные актерские способности: в них сомневаться никогда не приходилось. Но могу ли я после всего верить, что когда-нибудь все наладится? Что нужно потерпеть, поболеть, и непременно отпустит, и будет море улыбок? Я помню эту мысль, которой приходилось отгонять страх, безысходность и горе, когда умер папа. Десять лет назад это было единственным способом не сойти с ума, не закричать, не сорваться. Поплакать ночью в подушку, сжать зубы, пойти в школу, потом домой, в квартиру, стены которой пропитаны страхом и онемением. Пойти гулять, слушать музыку и мысленно зачитывать эту мантру: «Терпеть. Превозмогать боль и страх, горе и ужас, и все как-нибудь наладится». Тогда, казалось, это помогло. Но что стало в итоге? Где оно, это море улыбок? Передо мной только небольшое озеро, изрезанное волнами, и в этой темной воде словно насмешка над той наивностью, которая так меня подвела в очередной раз. Равнодушная ухмылка мира, который вроде бы не злой, но такой же холодный и серый, как этот вечер. Ветер воет, снег сыплет все сильнее, и теперь уже совсем невозможно различить противоположный берег. Остаюсь только я, этот кусок земли под ногами и дорога назад, в темный лес, которую все равно придется пройти. Но для чего? Для кого? Никто не обрадуется, когда я войду в свою квартирку. Даже кошка, и та умерла. Еще неделю назад у меня был другой ответ на этот вопрос. То есть, мне так казалось. Однако настоящий ответ крылся в другом: «прости, но нет». Внутри так пусто и так больно, что уже не страшно. Наверное, именно это и отличает происходящее сейчас от первых месяцев после смерти отца. Тогда было страшно потому, что не было ответа на вопрос «что делать». А теперь знаешь, что нужно, вот только неясно, для чего. Но страха это не вызывает. Сейчас я скорее в роли не очень заинтересованного зрителя, который, увидев начало и середину скучного фильма, ожидает конца. Была непродолжительная сцена надежды, прилива сил, даже эйфории. А потом — «я не в силах ответить тебе взаимностью, как бы мне того ни хотелось». И вот новая сцена: снег, озеро, ветер и слезы. Проблема не в отказе. Проблема в очередном доказательстве безысходности и безнадежности. И, если благодаря той любви, которая мне виделась, вдали виднелось что-то хорошее, были какие-то силы и стремления, то теперь — пустота. На этом берегу, в лесу, в той маленькой квартирке, в которой меня не ждут. Внутри меня. И в глазах, чье выражение я уже не забуду. Неужели это никогда не кончится? Сколько еще должно пройти времени, сколько еще всего должно со мной произойти, чтобы там, наверху, кто-то сказал: «пожалуй, хватит, этому человеку и так много»? Я понимаю, что слишком долго и пристально смотрю на воду. Я ведь очень хорошо плаваю. Да, но не в ледяной воде. Я очень быстро перестану пытаться выплыть. Я устану держаться за жизнь раньше, чем пойму, что хочу этого. Звук получается неожиданно тихим, почти будничным — короткий щелчок, после которого лодку сразу же уводит в сторону, в взбешенную воду. Она ударяется о волну, кренится, на секунду останавливается, словно хочет воспротивиться… а потом исчезает. Мне очень холодно.