Звёздочка

После похорон проходит несколько недель. Сугуру учится жить с виной, но лучше не становится. Он снова постепенно начинает есть и прекращает срываться. Вот только «звёздочка» его больше не греет. Он словно перегорел изнутри. В их скромной двушке наступает некоторое затишье. Сугуру снова жарит дораяки на завтрак. Не потому, что попросили — потому, что успокаивает. — Опять хернёй маешься? — недовольно спрашивает Тодзи, выходя из спальни. — Твой завтрак на столе, — тихо объявляет Сугуру и добавляет: — Ешь молча. Кажется, у «звёздочки» и вправду прорезались зубы. Тодзи только усмехается и вправду начинает есть свою лапшу со свининой. В этот раз молча. Сугуру дожаривает последний пушистый блинчик и делает несколько начинок для разнообразия, чтобы Мегуми не так сильно ворчал с утра. — Спасибо, — доев своё, Тодзи подходит поближе и целует в висок, приобняв со спины. Сугуру впервые вздрагивает всем телом от этого жеста. Вроде бы тепло, но что-то в этом тепле отдаёт гнильцой. Их отношения больше никогда не станут прежними. Он словно чувствует дыхание Махито на своей шее — своеобразный привет с того света. Поэтому поскорее выпутывается из объятий. — Не трогай меня сейчас. Пожалуйста, — Сугуру сам себе удивляется, но проговаривает чётко и без запинки. — Ладно-ладно, детка, — Тодзи и вправду убирает руки. — Меня вызывает руководство, так что буду вечером. Не отключай телефон. — Хорошо, — вяло отзывается Сугуру. После ухода отца, из комнаты выходит Мегуми. Ещё сонный и привычно ворчащий. — Опять сладкие? — Это дораяки, они должны быть сладкими. Пацан берёт пару блинчиков, промазанных классической начинкой из бобовой пасты, и начинает жевать. — Сносно, — комментирует с набитым ртом. — Но раньше было лучше. — Не могу не согласиться, — Сугуру горько усмехается. — Раньше всё было лучше. Вот только теперь остались одни лишь воспоминания. — Я тоже повздорил с мамой перед её смертью, а теперь жалею об этом, — признаётся Мегуми неожиданно. — Папа сказал, что ей уже плевать на эту ссору. — Даже если плевать… Что я за человек, если моя лучшая подруга услышала от меня в конце жизни только «идиотка»? — Сугуру виновато опускает голову. — Наверное, тоже идиот. Подобное к подобному, — подросток разводит руками и берёт ещё пару блинчиков. Сугуру невольно улыбается, а потом и вовсе тихо смеётся. Эта маленькая колючка умеет вселить надежду. — Знаешь, я не пытаюсь заменить тебе маму. Но позволь мне быть для тебя хотя бы кем-то вроде старшего брата. — Старшего брата? Ты себя слышишь? — А что не так? — Ты старше меня на сколько вообще? Лет на десять? — Я старше тебя на пять лет, Мегуми. Мегуми давится едой и морщится от отвращения. Впервые ему становится отвратительным не Сугуру перед ним, а собственный отец. Эти эмоции до ужаса неправильные и чужеродные, но подросток не может от них отказаться: они уже засели глубоко внутри. — Цумики, будь она жива, сейчас было бы девятнадцать, — с трудом выдавливает из себя информацию Мегуми. — Кто такая Цумики? — Сугуру непонимающе смотрит на него в ответ. — Моя старшая сестра. Она умерла, когда мне было десять. Теперь уже на душе у Сугуру заскребли кошки. Он невольно протягивает руки к мальчишке, но в последний момент тихо спрашивает: «Можно?» — Нет! — Мегуми чуть ли не отпрыгивает в сторону. — Мы с тобой не друзья и никогда ими не будем. Ты не заменишь мне ни сестру, ни мать. Сугуру молча отстраняется, но понятливо кивает. Значит, ещё не время.

***

В прихожей стоят чужие ботинки. Светлая кожа, идеальная подошва, ни капли грязи после дождя. Сугуру почему-то сразу становится нехорошо. Из кухни доносится чужой голос: — А я уже думал, ты ночуешь у Годжо. От этого тона желудок сводит спазмом. Хочется выблевать все внутренности и сходить помыться. Наоя сидит за столом так, будто квартира принадлежит ему: рукав дорогой рубашки чуть закатан, тонкие пальцы лениво обводят край чашки. Мегуми стоит у окна с таким лицом, будто его поставили туда в наказание. — Ты что здесь делаешь? — спрашивает Сугуру. — Навещаю семью. Разве нельзя? От слова «семья» Мегуми едва заметно дёргается. Сугуру замечает. Тодзи — тоже. — Нельзя, — говорит Тодзи из-за плиты: голос спокойный, но плечи напряжены. — Ты уже уходишь. — Как грубо, — Наоя улыбается. — А я ведь даже не успел поздороваться с твоей «звёздочкой». — Привет, — Сугуру вяло машет рукой, затем указывает на дверь. — А теперь пока и можешь выметаться. — Фу, как невоспитанно. Тодзи, братик, ты совсем его разбаловал. Но ничего, это лечится. — Голову себе полечи для начала, — устало отвечает и усаживается за стол: стоять больше нет сил. — Ты пока не стоишь на коленях, чтобы открывать свой прелестный ротик, «звёздочка», — Наоя гаденько ухмыляется. Тодзи разворачивается к нему с ножом — с предупреждением, не с угрозой. — Закрой рот, пока зубы на месте. — А кто мне их выбьет? Ты, что ли? — Наоя явно издевается, чувствуя свою безнаказанность. Клановая иерархия не позволяла дешёвых разборок, но Наоя уже начинает переступать все черты. Сугуру выдыхает, стараясь расслабиться и подавить подступающую агрессию. Впрочем, получается плохо, и он встаёт из-за стола, чтобы выйти в спальню. — Куда же ты, Сугуру? Тебя не научили, как правильно обслуживать гостей? — пальцы Наои смыкаются на запястье, тот встаёт следом и прижимается вплотную сзади. Пальцы Наои сначала оттягивают браслет. Золото больно впивается в кожу. Сугуру успевает подумать, что это до абсурдного смешно: его словно не за руку держат, а за горло. — Не трогай меня. — После Тодзи ты правда ещё делаешь вид, что выбираешь, кто тебя трогает? — пальцы сжимаются на голой коже, обжигая касанием. Мегуми морщится. Кажется, его вот-вот стошнит от увиденного. Но в один момент отвращение сменяется восхищением и даже испугом. Сугуру вырывается и с силой бьёт гостя в нос. Некрасиво, неточно, но достаточно резко и правильно, чтобы пустить кровь. — А ты не просто постельная игрушка, оказывается, ещё и зубки показать можешь, — Наоя смеётся, вытирая кровь с лица. Танто появляется в его руке почти лениво, будто он не угрожает, а просто напоминает правила. Сугуру основательно сносит крышу. В глазах темнеет от ярости. Он выбивает ногой чёртов нож и валит противника на пол. Сугуру бьёт, не разбирая куда. Голова, плечи, грудь. Кажется, что-то даже хрустнуло от очередного удара. Тодзи хватает его поперёк груди и пытается оттащить в сторону, но в таком состоянии это слишком тяжело сделать. — Отпусти! — Сугуру, угомонись. — Я сказал: отпусти меня! Только оглушающая пощёчина приводит в чувства. Не злая, скорее, аварийная. Но кожа всё равно вспыхивает старой памятью. Руки в крови. Наоя тоже. Едва поднимается сам, скаля окровавленные зубы. — Ничего, мы ещё вернёмся к этому. В нашей семье за такое либо наказывают, либо используют, — Наоя с трудом ретируется, хлопнув дверью. Мегуми выдыхает с облегчением — Сугуру едва ли может дышать. — Я… Я едва человека не убил. — Он не человек вовсе, а демон вонючий, — ворчит пацан и бросает на пути к комнате: — Пол теперь моешь ты. — Я не стану тебя ругать, он первый полез. Моешь сегодня пол. Для Мегуми, — Тодзи ласково поглаживает Сугуру по голове. Тот немного успокаивается. После резкого выброса адреналина силы покидают тело. Остаётся только иррациональный страх. Сугуру жмётся к Тодзи, обнимая за шею окровавленными руками. Сугуру ненавидит себя за эту близость, но так в ней нуждается. Мужчина молча обнимает в ответ и похлопывает по спине.

***

Оставшись наедине, Сугуру смывает кровь с рук. Это кажется чем-то настолько неправильным, что он невольно всхлипывает. Нет, не от боли в разбитых костяшках, а от бессилия. Неужели он становится таким же, как те, кого сам презирал и боялся? Как те, кто не знает, когда остановиться? — Можно? — Тодзи тактично постукивает по дверному косяку. — Нет, — Сугуру мотает головой. — Не хочу, чтобы ты видел меня таким. — Каким? Сугуру впервые не может назвать вещи своими именами. И вправду, каким? Разбитым, жалким? А, может, агрессивным и поехавшим мудаком? Он и сам не знает. Молча вытирает руки о полотенце и выходит сам. Сначала, как и обещано, моет пол от крови. Затем ненадолго останавливается, словно задумавшись. — Я хочу поехать к Сатору. Отвезёшь меня? — тихо спрашивает. Тодзи нехотя кивает. Он против Сатору. Ему не нравится этот сладенький белобрысый мажорчик, но лишать Сугуру единственного живого друга сейчас было бы слишком жестоко. Только поэтому он соглашается. Сугуру меняет окровавленный свитер на чёрную водолазку, тёмные джинсы на светлые, и хватает пальто с вешалки. Ничего лишнего в образе. Ничего раздражающего. Даже волосы поправляет перед выходом, пересобирая тугой пучок. Тодзи молча отвозит его к усадьбе Годжо-кай, высаживает у ворот и требует поцелуй на прощание. Сугуру механически целует, но в его глазах больше не горит тот огонь. Он отстёгивает ремень безопасности и выходит из машины, чтобы скрыться за воротами усадьбы. Сатору дома не один. Кажется, вернулись родители. В доме повсюду горел свет, сновали силуэты прислуги. Сам Сатору светлым пятном появился почти с порога и повис с объятиями. — Как ты? — уже после объятий принимается осматривать друга. — Это от кого? — Наоя. — Он жив? — К сожалению. — И вправду, не повезло, — Сатору недовольно поджимает губы. — Хочешь горячий шо… — Сатору! От входа в дом раздаётся знакомый женский голос. Сугуру слышал его пару раз в жизни, но не смог забыть. Высокий и звонкий, мелодичный, как у певицы. Эта женщина и вправду не давала себя забыть. Яркая, эффектная альбиноска в модных солнцезащитных очках даже вечером, как и сын. — Если твой гость останется, предупреди прислугу. Не заставляй людей гадать, — она расправляет домашнее многослойное платье красного цвета, явно вдохновлённое кимоно, и уходит в дом. — Это Мисора, моя мама, если ты её помнишь, — Сатору неловко улыбается. — Она всегда так. Никогда не спросит, как дела, но обо всём распорядится заранее. — Мисора-сан хотя бы бережёт тебя. По-своему, — с некой горечью говорит Сугуру. — Иногда бережёт так, что дышать приходится по расписанию. Она хорошая, просто с ней сложно, — Сатору морщит нос, чтобы очки не упали, и быстро поправляет их. — Прогуляемся? — С удовольствием. А потом горячий шоколад, который ты предлагал. — И дружба, которой не мог предложить раньше. Прости меня, что так мало слушал тебя, Сугуру. Тот мягко улыбается и обнимает Сатору. Эти объятия чувствуются с теплом, без сожаления. Единственного друга потерять совсем не хочется, и, поддавшись на уговоры, Сугуру остаётся ночевать. В одной комнате, как в детстве. В ворохе пушистых одеял у горячего очага. Сатору не просит поцелуев, не трогает браслет и не задаёт дурацких вопросов. И этот чёртов браслет снова перестаёт ощущаться, как груз. Рука лёгкая и ей легко шевелить. Пусть отдельно от семьи, но Сугуру впервые чувствует себя по-настоящему живым. Утро встречает завтраком в столовой и ассорти из полусотни блюд. Родители Сатору смотрят на него без одобрения, с подозрением. Они прекрасно помнят мальчонку из не самой благополучной и многодетной семьи, к которому так прикипел их сын. Очередная проблема, которую можно игнорировать, пока не мешает. — Доброе утро, — Сугуру кланяется хозяевам дома перед тем, как сесть за стол. Мисора придирчиво что-то выбирает из рыбной нарезки. Её супруг же рассматривает гостя, словно под микроскопом. Взгляд тяжёлый и совсем не ласковый. — Сугуру, верно? — Да, Годжо-сама, — Сугуру кивает в подтверждение. Стыдно признаться: он совсем позабыл имя отца Сатору, а никто и не напомнил. Да и учитывая положение, лучше лишний раз не нарываться. — Ты давно не появлялся. Всё ещё учишься вместе с Сатору? — Это вы дома не бываете, — огрызается сам Сатору. — А Сугуру здесь часто. — Ах, не удивительно. Мой дорогой сын всегда приносил домой всё, что считал несправедливо выброшенным этим гадким миром, — Мисора театрально взмахивает палочками и посмеивается сквозь сомкнутые губы. — Особенно если это что-то выбросили Дзэнины, если я не ошибаюсь, — вновь вмешивается в разговор отец. — А нам сейчас лишнее внимание ни к чему. Сугуру чувствует себя уличным котёнком в этом богатом доме. Словно ребёнок без спросу родителей притащил, а те вот-вот вышвырнут. — Папа! — Успокойся, Сатору. Я предлагаю твоему другу урегулировать все вопросы с Дзэнинами. — Я благодарен Вам, но вынужден отказаться. Не хочу, чтобы из-за моего плохого настроения кого-нибудь по-тихому урегулировали, — Сугуру поднимается, вновь кланяется и уходит из столовой. Следом выбегает и Сатору, кажется, что-то опрокинув. Но ему совершенно плевать. Он несётся следом и слишком грубо хватает за руку, чтобы остановить. Сугуру почти реагирует ударом, но отшатывается в испуге от самого себя. — Что ты творишь?! — Прости! Я… Они не имели права так с тобой говорить. — А ты имел право точно так же предлагать «урегулировать» Тодзи? Сын своих родителей, — Сугуру направляется к воротам. — Подожди, останься! — Отвези меня домой. — Что, к этому?.. — Нет, к Мегуми.