Purpurne Himmelskuppel

«And when we first came here We were cold and we were clear With no colours in our skin Until we let the spectrum in Say my name And every colour illuminates We are shining And we will never be afraid again»       — Florence And The Machine, «Spectrum (Say My Name)»       Встретившись единожды на поле войны, Жан и Марко не смогли разделиться, да так и стали жить вместе. Конечно, были у войны этой свои последствия, но что бы ни случилось, всё это перевешивал один простой факт — Жан и Марко созданы друг для друга. Буквально.       Марко видел мир серым. Серые унылые дома, серая еда, серая природа и точно такие же серые люди. Но только до того момента, пока не увидел Жана; его принесли на носилках прямиком в тот католический храм, служивший им временным пристанищем, где Марко был медбратом. И вот тогда-то Ботт понял, о чём ему когда-то рассказывали подруги.       Мир озарился цветами, яркими и столь многочисленными, что голова у Марко пошла кругом.       Россыпь родимых пятен на чужой шее приобрела оттенок молочного шоколада.       Тёмного цвета одежда окрасилась всеми возможными оттенками — от глубокого зелёного на походном плаще до приглушённо-песочного, словно тенистый пляж, на военном костюме.       На теле же, аккурат рядом с сердцем, цветком расползалась кровавая рана. Алая, она застала Марко врасплох — он глупо смотрел, не в силах оторвать взгляд.       — Ботт! Живее приступай к обработке, а то, не ровен час, он умрёт сейчас! — прикрикнула на него Саша, работавшая в этой части армии полгода с начала военных действий.       — Так точно! — выйдя из оцепенения, ответствовал ей Марко, принимаясь за спасение раненого практически в самое сердце прибывшего.       Та ночь запомнилась Марко как никогда хорошо. Каждую деталь он мог бы воспроизвести так, будто это произошло вчера, а не вот уже как четыре года назад.       Пришедший в себя Жан не сразу понял, где он находится; пахло чем-то горьким — вероятно, лекарством, — вперемешку со стальным запахом крови. Над ним, Жаном Кирштейном, высился потолок католического храма, который пришлось занять, чтобы разместить всех раненых.       Жан не сразу осознал, что суровые ангелы, изображённые на затемнённой ночью поверхности, цветные. Волосы помощников Бога приобрели каштановый отблеск, крылья за спиною стали нежного кофейного оттенка, а одежды поражали разнообразием красок. Как в целом и всё вокруг.       Шевелиться было просто невозможно, левое плечо и прилегающее к нему жгло адским пламенем боли.       Жан недовольно прошипел, выругался и невольно разбудил тем самым парня, что спал рядом на стуле. Вот странный — спать на стуле рядом с… Постойте-ка. А не из-за него ли Жану теперь дарована возможность лицезреть все цвета в мире? Если так, то забавно выходит. Не то слово для тех, кто оказался на линии фронта, но всё же лучше иронично посмеяться над произошедшим, чем плакаться кому-то в плечо о несправедливости жизни.       — Ой, очнулся! — шёпотом произнёс паренёк, тут же хватаясь за кувшин с водой, — пить наверное, хочешь. Сейчас, подожди.       С этими словами медбрат помог Жану кое-как устроиться, чтобы хотя бы немного ему было удобно, а затем поднёс ко рту стакан, полный воды.       — Спасибо. — хрипло произнёс Жан, стоило только ему напиться, отчего на лице парнишки появился румянец. Какой странный, надо же.       — Пустяки. Это меньшее, что я могу сделать. Я Марко. А ты? — тоном, по которому легко считывалось волнение, спросил Ботт.       — Жан. Приятно познакомиться. — закашлявшись, ответил Кирштейн.       — Я благодаря тебе цвета вижу. — вдруг выпалил Марко, странно глядя на Жана.       — А, так это из-за тебя ангелы теперь цветные? — выдал смешок Жан, указывая наверх.       Сперва Марко не понял Жана, но проследив за указанным направлением, догадался, что Жан теперь тоже различает то многообразие цветов, что открыла им встреча друг с другом.       И правда — лица ангелов, несмотря на серьёзность, были прекрасны, и всё благодаря краскам. Распустившимся по их миру, словно бутоны нежных луговых цветов. Кирштейн впоследствии часто говорил, будто Марко — его личный ангел, на что Ботт лишь смущённо отмахивался. Однако ему было весьма приятно, что для кого-то он смог быть настолько полезен.       Война закончилась через несколько месяцев после того, как Жан оказался в своеобразном госпитале.       Он словно взбешённый донельзя тигр рвался обратно, но серьёзное ранение и грустный, едва ли не умоляющий взгляд Марко не позволяли Жану покинуть лазарет. И потому Кирштейн вызвался помогать раненым — это было хоть что-то. Не сидеть же ему, сложа руки!       Марко был безмерно благодарен, но ничего не мог дать взамен — он не был ни богат, ни сказочно красив, ни тем более умён. Он был просто Марко, в то время как сам Жан был героем и защитником. Он силой оберегал таких, как Ботт, от нападок извне. И зачем только такой странный, такой слабохарактерный Марко достался Жану в спутники?..       — Эй, ты снова думаешь об этом? — Жан слегка потряс любимого за плечо, — может, я могу чем-то помочь с этим твоим Титаном?       — Нет, нет, всё в порядке, — с лёгкой улыбкой ответил Марко, — ты сам там не надрывайся, а то снова плечо заболит.       — Ерунда. Это так, мелочь. — отмахнулся Кирштейн, словно говорил о лёгкой царапине, а не о болезненном шраме, что с трудом затягивался спустя столько лет.       — Учти — если ты будешь делать сверх меры, я посажу тебя на домашний арест! — с вызовом бросил Марко, складывая руки на груди.       — Ты же знаешь, что если я не буду занимать себя чем-то, то буду ненавидеть за бездействие.       — Ты глупый. И упрямый, как баран. — вздохнул Ботт, возвращаясь к тесту, которое заранее приготовил для пирога. Или, как любезно окрестил пирог Жан, когда впервые увидел, Титана.       — Но именно за это ты меня и любишь, конечно. — глядя на любимого, Жан самодовольно улыбнулся.       — А разве тебя можно не любить? — с негромким смехом вторил ему Марко.       — Можно и нужно. Но тебя нужно любить в два раза больше, потому что сам ты точно не сможешь, — оставив на щеке Марко быстрый поцелуй, Жан вернулся к прерванным на некоторое время делам.       Щёки горели алой краской смущения, пока Марко уже привычными движениями придавал пирогу форму. Скажет тоже этот Жан…       Марко любит себя. Иногда только бывает строг к себе. Ладно, это бывает чаще, чем раз в неделю. Хорошо-хорошо, хотя бы раз в день Ботт думает о себе в плохом смысле. Может быть, иногда он и правда загоняет себя в угол, созданный страхами и низкой самооценкой.       Ладно — Марко совсем не любит себя.       Но и Жан неправ.       Кого и стоит любить больше, так это самого Жана; Кирштейн сделал предостаточно, чтобы они с Марко жили хорошо, и теперь Ботт в долгу перед любимым. По крайней мере, так считал он сам. Жан часто говорил, будто это самое малое, что он может дать Марко за спасение своей жизни, однако последний не верил до конца. Нет, конечно, Жану Ботт всецело доверял, просто не мог принять, будто в этом мире есть кто-то, кто и правда любит его.       Такого нерешительного, странного и немного пассивного.       Жан нашёл им такой чудесный дом.       Жан вкладывал в него все свои силы, чтобы дом выглядел уютным.       И именно Жан обеспечивал их с Марко, пока второй был в извечных поисках.       Марко не любил себя за излишнюю нерешительность, но каждый день Жан неустанно напоминал — всё в порядке.       За вновь нахлынувшими мыслями Ботт не заметил, как наступил вечер.       Пирог наконец-то был отправлен в духовку, в то время как сам Марко вышел на небольшую веранду. Во дворе Жан колол дрова; наверное, рука его неимоверно болела, однако Кирштейн не показывал своей боли. Вместо этого он упрямо делал размеренные замахи топором, после опуская прямиком на поленья.       — Уже темно, заканчивай, — с улыбкой сказал Марко, глядя на работу Жана.       — Ещё немного, — нетерпеливо ответил Жан, а после бросив взгляд на Марко, добавил, — и не стой надо мной, как ангел-хранитель. Ты, конечно, мой ангел, но на меня это не сработает.       — Тебе повезло, что я не могу встать совсем рядом, чтобы смотреть в твои бессовестные глаза, Жан Кирштейн.       — Почему это я бессовестный? — хитро усмехнувшись, задал вопрос Жан.       — Потому что пользуешься положением и доводишь свой организм. — отвечал ему Марко тоном, не терпящим возражений.       Несмотря на свои протесты, Жан всё же закончил с дровами на сегодня. Марко был прав — туман медленно накрывал землю, да и в темноте можно было случайно отхватить себе руку. Лишаться второй Жан был не намерен.       И вот наконец-то с делами на сегодня было покончено — оба сидели на крыльце дома, вглядываясь в тёмный купол неба. Звёзды дополняли его, и казалось, будто лучше момента не придумаешь.       На тарелках расположился пирог с клубникой и черникой. Решили, что ужинать дома наскучило, а потому перетащили стол во двор с небольшим садиком, что полнился заботливо выращенными Марко цветами.       Пряный аромат цветов окружил парочку, заполнил лёгкие и вскружил голову. И если полевые драгоценные камни вызывали лёгкую эйфорию, то обстановка, чай и пирог слегка заземляли, но в плане хорошем; и Жан, и Марко сидели рядом, будто бы закутанные в тёплый плед.       — Вот бы все вечера были такими. — устало, но довольно сказал Жан. Марко молча согласился с любимым, устроив голову на его плече. Здоровом, надо упомянуть.       — Ты сегодня какой-то слишком молчаливый. Давай рассказывай. — Кирштейн накрыл ладонь Ботта своей.       — Снова мысли об… этом. — вздохнул Марко.       — И долго ты собирался скрывать от меня? — серьёзно спросил Жан, глядя на него.       — Это не так важно. Гораздо важнее твоё здоровье. — пожал плечами Ботт.       — Что ещё скажешь? — неприкрытая ирония сквозила в голосе Жана.       — Что не понимаю, как такому хорошему человеку мог достаться такой, как я.       — Ты же не приз, чтобы доставаться кому-то. Ты человек, и притом хороший человек.       Марко вздохнул, поскольку не совсем верил в сказанное. Ботт верил Жану на все сто, но абсолютно точно не мог сказать, будто сам он, Марко Ботт, хороший человек.       — Не знаю, Жан. Это ведь ты сделал всё, чтобы мы жили так хорошо. — Марко прикрыл глаза.       — Почему ты думаешь, будто ничего не сделал для нашего благополучия? — возмутился Кирштейн.       — Ты возмущаешься так, будто бы сделал нечто грандиозное.       — Так и есть. Ты спас меня, и теперь я обязан тебе жизнью.       — Не глупи. Это моя обязанность, я же врач. Я должен спасать жизни.       — Вот и не говори ерунду. Ты гораздо важнее, чем какой-то инвалид.       На пару минут воцарилась тишина. Оба сидели, погружённые в свои мысли, в молчании глядя на прекрасный пейзаж, раскинувшийся перед глазами.       Становилось холодно.