I just wanna feel

like a fucking Ophelia

***

      В его аду холодно.       В его аду холодно, и ледяной металл стола для вскрытия жарит спину. В его аду холодно, и от хриплого голоса Тары кровь стынет в жилах. В его аду холодно, и от пальцев сестры на груди он чувствует, что замерзает ещё больше.       Даже кровь, выталкиваемая его сердцем, кажется холодной.       В его аду холодно, но, когда Тео просыпается от стука в окно, мало что меняется.       Копы уезжают, а Тео разглядывает поднимающийся вверх пар от своего дыхания, не чувствуя пальцев.

***

If I could choose anything

Если бы я мог выбрать что угодно,

I would be good in bed one day

Я бы хотел быть хорош в постели,

I would fall into love and stay

Я бы влюбился раз и навсегда.

I'd fall into love

Я бы влюбился…

      Тео Рейкен всегда хотел одновременно слишком мало и слишком много.       Когда он был совсем маленьким, он мечтал о том же, о чём и другие дети его возраста: новая игрушка, мультики глубокой ночью, бесконечное мороженое, которое можно есть прямо из банки, старшая сестра, не задирающая нос. Обычные желания обычного мальчика. Позже, когда он вырос достаточно, чтобы залезать на стол без подставки, его отвели в больницу, и его мечты изменились: он был готов чистить зубы и ложиться спать в девять вечера, терпеть нравоучения Тары и есть шпинат, лишь бы его перестали щупать, тыкать и колоть холодными железками, пахнущими спиртом.       Он узнал о том, что скоро умрёт во втором классе, когда случайно подслушал разговор родителей на кухне. Это объясняло жалостливые взгляды, направленные в первую очередь на его родителей, скучные разговоры о лучшем мире со священником и хриплое бормотание матери, что тратить деньги на лечение бессмысленно, потому что «это всё равно скоро закончится» — он скоро закончится. Тогда этот маленький невинный мальчик понял, что единственный не смирился со своей надвигающейся смертью. Возможно, в нём действительно проснулась тяга к жизни; но это могло быть и простое упрямство, подпитываемое желанием превзойти ожидания окружающих, что-то им доказать. Во всяком случае, насколько это возможно для семилетнего мальчика. Он хотел только одного — выжить.       И тогда появились Доктора.       И он пошёл с ними. И он сделал то, что от него хотели. Наверное, он осознал, что Доктора единственные, кто заинтересован в том, чтобы он выжил. Хотя бы ненадолго; но это был шанс. Честный обмен: им нужна была лабораторная крыса, ему — жизнь. Они не были добры; но он этого и не ждал: те, кто гладил его по плечам и подсовывал слипшуюся карамель с ресепшена, уже мысленно заказывали ему надгробие.       На этот раз он сам лёг на стол. Его щупали, тыкали и кололи ржавыми ледяными инструментами, но теперь в воздухе пахло гнилью, кровью и болью.       Оказалось, что есть вещи хуже смерти.       Время тянулось медленно, но одновременно с этим дни сменяли друг друга с пугающей скоростью. Порядок действий был одинаковым. Он просыпался от прикосновений металлических рук или скальпелей, сглатывал багровую слюну, ощупывал взглядом железные прутья своей клетки, царапал когтями холодный бетон. Шелест страниц заплесневелых рукописей, скрежет ржавых скафандров и чавканье крови стали его колыбельной. Он перестал мечтать о жизни — жизни, которая выглядит так. Но вместе с этим внутри него всё ещё теплилось что-то слабое, инстинктивное. Он не мечтал о жизни, но хотел продолжать плыть по течению и никогда не ощущать вытекающую из носа ртуть и слышать спокойное «провал». Это разные вещи.       Он был жалок. С возрастом изменились внешность, желания, повадки, но где-то внутри он оставался тем же. Власть, признание, сила, стая — всё это рождалось из желания что-то доказать, превзойти чьи-то ожидания, оставить позади того слабого мальчика, которого все так спешили закопать в землю.       Но под землёй он всё же оказался, хоть и на восемь лет позже, чем должен был. Да и гроб его был совсем не деревянным. В аду он потерял способность желать. Жизнь, смерть — всё стало бессмысленным. Сначала он просто хотел, чтобы это закончилось; потом пришла апатия, и ему стало всё равно. Он в любом случае был обречён провести здесь вечность.       А потом был свет, крики и голубые глаза.       И мир закружился; время перестало тянуться как вязкий серый кисель. Менялись люди, голоса, места, но голубые глаза всё так же были рядом. Неотрывно. Он всё время бежал и кричал, его хватали, пихали и куда-то тащили, и он чувствовал себя более живым, чем когда-либо прежде — несмотря на сбитое дыхание, в лёгких было как будто больше воздуха, чем раньше.       Всё закончилось так же внезапно. И он остался никому не нужным. Это не было чем-то плохим; быть предоставленным самому себе всё же лучше, чем коротать время в аду в обществе мертвой сестры. Несмотря на то, что он это заслужил. Но возможно, он глупо и эгоистично желал чего-то другого. Мечтал об этом в глубине души. Но нет, он был один.       Так, внезапно обретя некую свободу, он не знал, что ему делать дальше. У него было одновременно всё и ничего: он был волен уехать, сбежать в любой уголок мира, скрыться, спрятаться в какой-нибудь норе, зализывая раны, но вместе с тем у него не было денег, документов, дома, а самое главное знаний об этом мире и понимания, что ему делать дальше. Всю свою короткую жизнь он выполнял чужие приказы, так что теперь он был растерян. В теории он знал, что ему нужно было делать дальше, но его сердце будто всё ещё билось слишком часто, так что он решил подождать — прежде чем отправиться в неизвестность, остановиться в городе, который он знал. Но к сожалению, город знал и его. И словно решил отомстить.       Через несколько месяцев без сна, еды и тепла он чувствовал себя истощённым. Истощённым в том значении, когда накопившаяся усталость уже не просто сковывает мышцы, а проникает в мысли. Все его жалкие желания сводились к низменным биологическим потребностям, так что временами он чувствовал себя больше животным, чем человеком. Тогда он превращался в волка и убегал в заповедник. Он ловил себя на мысли о том, что хочет остаться в этом облике — здесь всё было просто: охоться ради пропитания, ищи место для ночлега, дыши полной грудью и беги, пока не почувствуешь приятную боль в мышцах. Здесь не было места условностям человеческого мира. Но вместе с тем он не мог оставить свой грузовик без присмотра, потому что если бы его кто-то нашёл, а потом пожаловался на бегающего по лесу чёрного волка, то Скотт и остальные узнали бы, вспомнили бы о нём и потом… Он не знал, что будет потом, но почему-то казалось, что что-то ужасное. О, как это было сложно! гораздо сложнее, чем весь его глупый план становления Альфой. Теперь это казалось таким далёким и нелепым.       Так он оказался на железнодорожных путях.       Он трус; он слишком труслив, чтобы принять решение самостоятельно. Он никогда не верил в бога, но теперь будто попросил у высших сил решить его судьбу. Он не знал расписания поездов, поэтому вверил своё будущее случаю. Он осознал, что не понимает, чего хочет; и это самое сложное — всю жизнь до этого у него была цель, неважно, правильная или неправильная, но она была. Теперь её нет; и он чувствовал себя таким маленьким, словно ему вновь пять лет, и он не может дотянуться до полки с игрушками, не подставив табуретку или не позвав кого-то из взрослых. Поэтому он чуть не позвонил Скотту. Чуть. Но он всё ещё трус.       Судьба сделала свой ход, и он как в замедленной съёмке разглядывал ствол перед своим лицом.       Его жизнь снова закрутилась в бешеном ритме: крики, выстрелы, вселяющая страх тварь, Лиам. Лиам стал его ориентиром во всей этой кутерьме. Они орали друг на друга, разбивали лица в кровь, рвали одежду, и он, кажется, вновь начал чувствовать себя живым. Он определённо всегда испытывал к Лиаму некую симпатию, поэтому, вытащив из зоопарка, промыл ему руки, убрал волосы с лица и аккуратно усадил в машину, защёлкнув ремень безопасности. Они даже разговаривали в перерывах между драками. Это не всегда были приятные беседы, но он ведь это заслужил, не так ли?       После победы над Анук-ите и побега Монро стая, казалось, опять забыла о его существовании. Он старался не высовываться лишний раз, и никто не обращал на него внимание. Всё вроде бы просто: он помогает спасать город под их недоверчивыми взглядами, а после этого уезжает и не отствечивает, пока в Бейкон-Хиллс не появится очередная сверхъестественная тварь. И так по кругу, до самой смерти кого-то из участников этой негласной сделки. Во всяком случае, ему показалось, что это как-то само подразумевается. По всей видимости, Лиам так не считал.       Однажды он просто написал ему и попросил подвезти до дома. Он не знал, откуда у Лиама его номер; решив не думать об этом, он просто нажал на газ и свернул на знакомую дорогу. Они ехали молча; Лиам сидел, прислонившись виском к стеклу и постукивал пальцами по колену в такт Like a virgin. Но когда бета уже вышел из машины, он улыбнулся, будто что-то для себя понял.       Тео, если честно, ничего не понял.       Но когда эти поездки стали традицией, он не возражал. Он был готов исполнять роль таксиста, если это будет значить видеть улыбку Лиама, слышать его смех и дышать его запахом. Тогда он понял, что его способность желать была лишь временно атрофированна, и теперь вернулась с новой силой. Только теперь он хотел не что-то конкретное вроде возможности продолжать дышать или рубиновых глаз, нет, теперь в его мыслях поселилось нечто эфемерное, нечто, границы которого определить никак нельзя.       Что вообще значит — хотеть Лиама? Он никогда не сможет обладать им полностью; расставить границы этого обладания тоже нереально. Все его прежние желания были связаны с ним самим, с его телом или сущностью, здесь же идёт речь о ком-то отдельном; подчинить человека полностью невозможно, даже сломав его. А ломать Лиама он не хотел — осколки вазы никогда не заменят её саму; человек — не корабль Тесея.       Это сравнимо с наркотиком — чем больше ему позволяется, тем больше он хочет, а предыдущая доза начинает казаться недостаточной. После того, как они один раз проговорили всю поездку, молчание в салоне машины начинало казаться пыткой. После того, как Лиам однажды утром попросил подкинуть его до школы, это стало их ежедневным ритуалом. После того, как Лиам в шутку щёлкнул его по носу, а после взял за руку, он начал жаждать этих прикосновений. После того, как Лиам его поцеловал, он почувствовал, что что-то внутри больше никогда не будет прежним.       Они ломали друг другу носы, переписывались по ночам, вместе ходили в патрули, целовались, занимались сексом, но не говорили. Не говорили о том, кто они и что они делают. Они ходили по охуенно тонкому льду и старались не замечать слона, на этом самом льду выписывающего немыслимые пируэты. Вернее, Тео старался не замечать, а о том, что думает об этом Лиам, он не знал.       Однажды Лиам назвал его хорошим другом. Наверное, он должен был радоваться, но почувствовал только вязкую горечь на языке.       Он чёртов наркоман, понятно?       Так очередная его мечта обернулась против него самого. О, какая печальная история жизни. Хотел жить — и сердце в его груди начало биться сильнее и ровнее. Хотел стать альфой — и ему дали стаю. Хотел Лиама — и… получил.       Он хотел Лиама. Но хотел ли Лиам его?       И эйфория начала спадать. Вместо неё пришло какое-то мертвенное спокойствие, от которого он почувствовал себя стариком, готовящимся помирать.       Желать Лиама было просто. Сложнее оказалось желать не только его, но и ему. Хотеть для него.       Он бы хотел быть просто машиной для убийств, чтобы не портить Лиаму жизнь своими чувствами. Он бы хотел быть хорошим в постели, чтобы Лиаму не приходилось трахать сраное бревно. Он бы хотел, чтобы Лиам нашёл себе другой якорь. Он бы хотел, чтобы Лиам был счастлив.       А для себя…       Он бы хотел выбраться из ада.       И он выбрался.       Он бы хотел влюбиться.       И он влюбился.       Теперь он бы хотел исчезнуть.

***

And it's not fair

И это нечестно:

I keep on writing a sequel to stories

Я продолжаю писать продолжения к своим историям,

I know that are not there

Из которых, я знаю, ничего не выйдет.

      Все эти его жалкие мечты были лишь жалкими мечтами. Настолько жалкими, что их стыдно озвучивать вслух даже тогда, когда точно никто не услышит.       Он может сколько угодно прокручивать в голове идиллические картины, но он прекрасно осознает, что в реальности они не воплотятся. Он лишь способ снять стресс, а не… кто-то ещё. У их истории нет продолжения; Лиам заслуживает лучшего, и когда-нибудь он сам это поймёт. Стая никогда не станет доверять ему; клеймо предателя навсегда выжжено на его душе, и это неожиданно больно. Тео осознаёт, что что бы он ни сделал, они никогда не изменят своего мнения. Он лишь ничтожество, которое будет раз за разом бросаться под пули ради них, ради него, не получая ничего взамен.       Именно поэтому ему и нужно было уехать — уехать далеко-далеко, туда, где никто не знает его имени. Но он опоздал. Он уже успел пустить корни, гораздо более глубокие, чем квартира или работа. Опаснее всего привязываться к людям — их никогда нельзя заменить полностью, точь в точь. И теперь Тео не может уехать, потому что знает, что будет страдающе скулить в разлуке, а потом, как вшивая псина, прибежит обратно прямо под палку своего хозяина. И самым болезненным будет осознание того, что тот даже не заметил его отсутствия.

***

I don't wanna die, but I don't wanna live like this

Я не хочу умирать, но я не хочу жить вот так

      О, Тара, забери своё сердце. Оно приносит слишком много боли.

***

I just wanna feel something, I just wanna feel

Я просто хочу что-то почувствовать, просто хочу почувствовать,

I just wanna feel something, I just wanna feel

Я просто хочу что-то почувствовать, просто хочу почувствовать

Something really real, so that I can really

Что-то настоящее, такое, чтобы я мог действительно

Feel like a person again

Снова почувствовать себя человеком

      Он начинает чувствовать истощение. Когда он жил с Докторами, он вынужден был постоянно быть в напряжении, в боевой готовности. Даже во сне. Теперь Доктора ушли, и он расслабился: его тело и сознание стали более хрупкими. Он хуже переносит холод, голод и недостаток сна. Приближается зима, а из утепления в его машине только тонкий плед. Деньги почти кончились; он питается сворованными протеиновыми батончиками с заправки и моется в общественном бассейне по ночам. Но он всегда отказывается, когда Лиам зовёт его в дом или в кафе — Тео понимает, что это просто вежливость, и всегда просто молча начинает раздеваться. Они не встречаются, и он не любит жалость. Но где-то в глубине души Тео всё же надеется, что Лиам заметит — заметит подушку на заднем сиденье, заметит бледность его кожи, заметит, что он никогда не говорит, где живёт.       Лиам не замечает, Тео не начинает этот разговор.       Он осознаёт, что фундамент его самообладания рушится. Несколько раз он чуть не срывается на глазах у Лиама; через несколько дней истерика накрывает его посреди леса. Тео не понимает, где он находится и что делает; это кошмар — более изощрённый, чем морг и Тара, потому что противостоять нужно самому себе.       Он не чувствует себя человеком.       Он уже ничего не чувствует.       Это так сложно, когда твоя реальность распадается на куски.

***

Can you tell me a secret?

Ты можешь раскрыть мне секрет?

Can you tell me what's wrong with me?

Ты можешь сказать, что со мной не так?

      — Лиам.

I know I should be angry

Я знаю, я должен злиться,

But I can barely feel a fucking thing

Но я почти ни черта не чувствую.

      — Лиам!

Can you tell me a secret?

Ты можешь раскрыть мне секрет?

Can you tell me what's wrong with me?

Ты можешь сказать, что со мной не так?

      — Лиам?

Can you tell me what's wrong with me?

Ты можешь сказать, что со мной не так?

      Лиам, пожалуйста

      Здесь так темно.

***

I just wanna feel something, I just wanna feel

Я просто хочу что-то почувствовать, просто хочу почувствовать,

      Из клиники Дитона пропадает ампула с жёлтым аконитом. Кто-то крадёт верёвку из хозяйственного магазина. В самом деле, у кого в доме нет верёвки? На свалке металлолома становится на одну ржавую трубу меньше. Ночами температура воздуха опускается всё ниже.       Проблема становится проблемой только тогда, когда кому-то есть до этого дело. До тех пор это лишь набор странных событий, на которые никто не обращает внимание.

I just wanna feel something, I just wanna feel

Я просто хочу что-то почувствовать, просто хочу почувствовать

Something really real, so that I can really

Что-то настоящее, такое, чтобы я мог действительно

Feel like a person again

Снова почувствовать себя человеком.

      Маленькие мальчики мечтают о новых игрушках. Мальчики постарше — игрушки сломанные. Использованные и поцарапанные, собранные заново из чужих деталей, уже никогда не способные стать прежними.       Мальчики мечтают повзрослеть и, выпятив грудь, бросают жизни вызов. Жизнь даёт им оплеуху не сразу, а годами топит в маленьком тазике, заставляя задыхаться всё больше с каждым прожитым днём. И мальчики начинают хотеть умереть.

I just wanna feel something, I just wanna feel

Я просто хочу что-то почувствовать, просто хочу почувствовать,

      Он набирает полную грудь воздуха — и ему кажется, что он тонет. Вода заполняет его лёгкие — и он чувствует, что снова может дышать.       Какая ирония.

I just wanna feel something, I just wanna feel

Я просто хочу что-то почувствовать, просто хочу почувствовать

Something really real, so that I can really

Что-то настоящее, такое, чтобы я мог действительно…

      Воды смыкаются у него над головой. Сердце перестаёт биться во второй раз, в том же месте, где и много лет назад.       Он слабо улыбается, и это самое сильное чувство, которое он когда-либо испытывал.

Feel like a person again