Nasty dog

Это грубо, громко и оставляет за собой полный беспорядок в их номерах и головах после. И Майкл хочет, чтобы этот стук в дверь не был предназначен ему; он хочет не думать, не представлять, как его могут разложить на любой горизонтальной поверхности, как жёсткие толчки посылают импульсы через его тело, перекрывая доступ к сигналу «Стоп!» в его сознании. И как мир плывёт перед его глазами, покрывается ядовитой дымкой желания, и все грязные слова предназначены сегодня для него — ах, как они оседают на его лёгких сладкой патокой. И он не хочет, не ждёт получить поощрение за то, как старательно он двигает головой, пока головка члена не скользнёт ему за гланды, оставив влажную дорожку по языку. А ещё Майкл врёт. Он дёргает за ручку, впуская гостя, и не смотрит в глаза, только отходит в сторону, ощущая лёгкое покалывание ночного воздуха от появившегося сквозняка. Он не ищет способов разрядить обстановку, бросить глупую шутку и свести всё на нет. Не в его интересах уменьшать градус в комнате. Он упирается взглядом в изголовье кровати и почти чувствует, как нагревается дерево под движениями его липких пальцев, как скользят его колени по простыням, пока он силится удержать себя в одной позе. Так, чтобы до конца, чтобы услышать влажный шлепок яиц где-то у основания бёдер, но его утягивают вглубь номера. И его планы рушатся. Он сталкивается коленом с краем стеклянного столика и чувствует, как больно тот впивается в кожу. Тяжёлое дыхание на его затылке опускается свинцовой тяжестью ему на плечи, и он больше не в силах справиться с накатившей волной возбуждения. Он протягивает руки назад и хватается за края чужих брюк, притягивая ближе к себе, так, чтобы член упирался ему выше копчика, пусть даже через слои одежды. Его рваные выдохи заканчиваются где-то на полустоне. Он чувствует грубый язык у краёв воротника своей рубашки и то, как он скользит выше, куда-то за ухо, слизывая дорожку солёного пота с шеи, и это становится спусковым крючком для его возбуждённого сознания — у него больше нет шансов противиться. Он не медлит и почти срывает с себя одежду. Скользкими пальцами цепляется за непослушные пуговицы, чувствует хватку в своих волосах и то, как она усиливается, оттягивая пряди назад, и это отдаётся гулким пульсом где-то в висках. Он задыхается и душит стоны на выходе из горла. Он не должен получать от этого удовольствие, он не хочет знать продолжение. Но его снова хватают под бедро и направляют коленом выше, на холодную поверхность стола. Он сбивает с него журналы, и они тихим шелестом падают на ковёр. За ними опускается чья-то одежда — не его, — и он чувствует яркую вспышку боли где-то в изгибе плеча. Он сипит и дёргается, но потом снова прогибается в пояснице, гонясь за новыми прикосновениями. Укусы расцветают багровыми пятнами, спускаясь вдоль позвоночника, и холод прорывается в его сознание с громким шлепком руки, опустившейся ему на поясницу. Он шипит в такт новым ударам, оставляющим ссаднящие полосы на изгибе бедра, и не прячется, не уходит от боли, только опускает голову ниже, принимая себя в новой ипостаси. Его лоб покрывается испариной, и влажные пряди, чуть тронутые сединой, липнут ко лбу, закрывая обзор на комнату. — Ты такой замечательный. Такой покорный, весь для меня сегодня. Он слышит чужой голос как через толщу воды, и его тело пробивает крупной дрожью, когда за грубыми действиями следуют утешительные поцелуи. Мокрые губы прослеживают дорожку от его плеча ниже, под лопатки. И хватка под его коленом усиливается, его ногу тянут выше, заводя её дальше на стол, и стекло холодит кожу его мошонки. Он чувствует солёный привкус пота, дорожками стекающего к линии его губ, и слизывает его, стонет и смотрит в кривое отражение на прозрачном стекле стола, в предвкушении кусая себя за щёки. Он видит свет, просочившийся сквозь медные пряди где-то за его плечом, и длинные пальцы, скользящие между его ног. Они мягко ведут по натянувшейся коже бёдер, перекатывая напряжённые мышцы и, чуть цепляясь за волоски, поднимаются выше. Его яйца поджимаются в ожидании долгожданных касаний, и его рот, до того приоткрытый, складывается в немом стоне, когда его наконец обхватывают. Он почти задыхается, когда чувствует, как его держат у основания члена двумя пальцами и большим скользят по напряжённому колечку мышц, дразня и водя им по кругу. Он инстинктивно сжимается, но двигает тело навстречу. Ему нужно больше касаний, он хочет заполучить это всё внутри. И ему позволяют. Длинные пальцы впиваются в его ягодицы, разводя их в стороны, чуть надавливая ладонями, и он крепче сжимает руками края стола под ним. Стекло больно впивается в его фаланги, оставляя ровные красные полосы. Он слышит плевок, и оба больших пальца, не ожидая согласия, погружаются в него, растягивая и чуть поглаживая напряжённые стенки кишечника. Его стон рваный и неприятно режет слух в тишине, накрывающей комнату, но это ощущается как самый чистый, последний аккорд, и он теряется в своих ощущениях. Его затягивает в череду боли, сменяющейся удовольствием, и это несётся по его венам раскалённым теплом прямо до подбородка. Он слышит свой пульс где-то под горлом, и в его лёгких катастрофически не хватает воздуха, но он только насаживается ниже на пальцы и просит, умоляет, ждёт, чтобы ему наконец-то вставили. Он маленькая послушная шлюха, он сделает всё, чтобы получить желаемое, встанет во все нужные позы, удержит равновесие, вытерпит боль. Но сегодня этого недостаточно, и его оставляют раскрытым, разобранным, стоять на столе в ужасно неудобной позе, и его нога, спущенная на пол, уже начинает мелко подрагивать от веса его тела, смещённого на неё. Но он не успевает сосредоточить на этом внимание. Он улавливает где-то сбоку, как его обходят стороной, и скорее чувствует, чем видит, как горячая головка упирается ему в щёку. Он открывает рот шире. Ниточки слюны смешиваются с предэякулятом и текут по его бороде, оставляя липкие, сбившиеся в комки пряди. Он двигает головой в сторону, стараясь угнаться за членом; он хочет получить его весь, хочет стать шлюхой номер один, запомниться как «глубокая глотка». Он слышит жёсткий утробный смех над головой и влажный шлепок по своей щеке. — Так хочешь мой член у себя во рту, что не можешь устоять перед ним. Ты жалок. Он едва заметно кивает, и слово оседает на языке, но почему-то не режет. Он втягивает воздух через нос и только шире открывает рот, вытягивая язык вперёд. Его хватают за челюсти и держат в одном положении, не давая возможности двигаться. Одним движением член загоняют до конца. Едкие слёзы собираются в уголках его глаз, но он не сопротивляется и расслабляет горло, опуская язык к нижнему ряду зубов. Он чувствует пульсирующую вену на члене и то, как ему раз за разом вбиваются в глотку. У него давно нет рвотных позывов, и он горд собой, что умеет их подавлять. Он прячет зубы за губами, чтобы не поцарапать, тянется движениям навстречу, но его отталкивают в сторону. Пальцы грубо хватают его подбородок, заставляя открыть рот пошире; его голову дёргают вверх и плюют ему в рот. Он протяжно стонет, перекатывая чужую слюну на языке. Он двигает головой в сторону члена и быстро скользит по нему, пока тот не упрётся в его нёбо, царапая стенки горла. Он старательно вылизывает член, сглатывая, когда головка оказывается в непосредственной близости от его глотки. Он знает, что это заставит быстрее кончить, но каждый раз, когда член в его рту начинает опухать и пульсировать, тяжело опускаясь на язык, его вытаскивают почти до конца и бегло шлёпают по губам. Боль яркими вспышками перед глазами тянется от колен. С головки его члена вязкими каплями стекает сперма, собираясь отблесками торшера на столе под ним. Его лицо грубо двигают в сторону, и щека горит красным от резкой пощёчины. У него перехватывает дыхание, но он знает — он заслужил. Он недостаточно старался. Он двигает бёдрами в стороны, скользя ногой по столу, расставляет их шире, раскрывает себя больше, и где-то в пояснице болезненно тянет. Но он только кусает губы, срывает кровавые корки и молчит, не издавая ни звука — ему не разрешали. Он будет послушным, исправится. Только для него одного. — Посмотри на себя. Ты даже не пытаешься уйти. Скажи честно — тебе это нужно. Тихий скулёж прорывается между его сомкнутых челюстей. Он сжимает себя локтями и едва заметно кивает. Он слышит грубый рык и властное: «Вслух». Кончики его пальцев подрагивают, и он соглашается. И голос ломается на каком-то из повторений, но он и не думает останавливаться, пока ему этого не позволят. Он раздувает ноздри и чувствует, как возбуждение красными пятнами спускается ниже по шее, задерживается где-то в районе груди. Его кожа чешется, она пылает огнём, и ему так отчаянно хочется, чтобы его касались. И, может быть, по нему это видно: длинные холодные пальцы очерчивают его плечи и чуть давят на кожу в районе шеи, массируют напряжённые мышцы и спускаются ниже, к лопаткам. Этот контраст его душит, и он с придыханием стонет, обрывая звук глубоким вздохом. Локти начинают подкашиваться под его весом. Но так же быстро всё исчезает, и его подбородок мелко подрагивает. Он ошибся. Позволил себе лишнего. — Ты сам это выбрал. Он молчит, только замирает в согласии. Он снова чувствует себя маленьким в этом объёме комнаты. Все его органы чувств взвинчены до предела, он улавливает чужой пульс и дыхание. Он готовится к рывку, наконец закрывая глаза. И он его получает. Сначала это слышится тихой поступью по ковру. С пятки на носок. Его огибают по периметру, руками упираются в задницу. Раздвигают его шире, так что ему кажется: его сфинктер порвётся. Но потом холодная вязкая смазка стекает по горячей коже, и тюбик издаёт противный звук, когда жидкость в нём заканчивается, после чего его сразу откидывают в сторону. В него проникают два пальца и, собирая смазку с мошонки, заталкивают её обратно. Она нагревается от движений и уже не вызывает отторжения, он тянется ближе. Его поясницу припечатывают к месту, не давая такой возможности. Пальцы внутри движутся почти хаотично: то с силой входя до костяшек, то раздвигаясь уже почти на выходе. Ему хочется большего. Он знает, что готов, и шумно выдыхает, когда головкой члена собирают стекающую смазку с его ног и проникают в него. Ему не дают привыкнуть, и он слышит резкий стон, оборвавшийся на полузвуке, прежде чем в него входят до упора. Его затылок подкидывает вверх, и он кусает себя за губы. Толчки сзади всё такие же размашистые и пока не приносят ничего, кроме боли. Но он знает — он это заслужил. Это длится вечность, а может, минуту. Он не знает, какой сейчас счёт времени, в какой день недели его самолёт и видны ли сейчас звёзды на небе. Всё, что он знает, — это своё имя, срывающимся голосом слышное сзади, и то, что его колени сейчас разъедутся в стороны, ставя его в такой поперечный шпагат, на который он не был способен раньше. И, может быть, его выдаёт шумное дыхание через раздувшиеся ноздри, а может, он умеет транслировать мысли, но его жёстко хватают ниже коленной чашечки и резко подтягивают выше. Его колено с громким скрипом скользит по столу. Может, придётся париться в брюках ближайшие пару недель, но так стоять и правда удобнее. Он чувствует, как об его бедро вытирают пальцы, намокшие от прикосновений к его мокрой от пота коже, и это не помогает. Только размазывает влагу по телу. Он чувствует мягкий намёк на стыд, который гаснет, когда членом наконец проходятся по простате. Он молчит и после этого, только сильнее кусая себя за язык. Не оторвать бы. — Вот, теперь ты на своём месте. Он громко сглатывает, и его сознание мажет новым импульсом и скопившейся на веках солью. Это жжётся в глазах, и он наскоро протирает лицо, ничуть не теряя равновесия, когда опускает руку на место. Приятно знать, что тебя удержат. Толчки становятся быстрее, они не протянут долго в таком состоянии. Яркие вспышки под веками синхронизируются со звуками тел, и он почти перестаёт дышать, когда к члену добавляется большой палец. Он хрипит, ему хочется развоплотиться, его разбирает на атомы. Рука плотно хватается за его ягодицу. Его сейчас разорвут на две части или остановится его сердце. Но этого не происходит, и член только быстрее вбивается в его тело, а палец так правильно массирует его дырку. Он знает, что это конец, и его накрывает таким спектром эмоций, что звон в ушах заглушает все остальные звуки. Он кончает, ни разу к себе не прикоснувшись, и чувствует, как внутри разливается горячая вязкая сперма. Его колени наконец дают сбой. Он получает мягкий поцелуй в лоб, и его кудри сминают одной рукой. Он приоткрывает глаза и обнаруживает себя на том же столике, растянувшимся по его поверхности. Его руки безвольно касаются пола, он чувствует ворсистость ковра под коленями и то, как тянет поясницу. Он ни на что не жалуется. Они не будут обсуждать это после и то, к чему приведёт их ещё одна встреча. Но они никогда не прощаются. Только холодные руки Дэвида чуть огладят его поясницу, а потом он закроет за собой дверь, повесив табличку «Не беспокоить». Майкл сегодня точно проспит часов десять, обнаружив наутро вежливо оставленную визитку массажиста на том же стеклянном столике.