Помнить

      Рассвет. Хуа Чэн открыл глаза и первым делом повернул голову. Се Лянь спал рядом — белые одежды сбились, волосы разметались по подушке, ресницы отбрасывали длинные тени на бледные скулы.       Красиво. Невероятно красиво.       Но Хуа Чэн не мог вспомнить, какого цвета его глаза.       Он замер, прогоняя сонную одурь. Только что, во сне, он видел их совершенно чётко — тёплые, как осенний чай, с длинными ресницами, которые трепетали, когда Се Лянь смущался. А теперь — ничего. Пустота. Словно кто-то аккуратно выскреб цвет из памяти, оставив только знание: «Они карие. Я знаю, что они карие. Но я не помню этого».       — Сань Лан? — Се Лянь пошевелился, не открывая глаз, и потянулся к нему рукой. — Ты дрожишь.       Хуа Чэн поймал его ладонь, прижал к своей щеке. Тёплая. Живая. Настоящая.       — Всё в порядке, гэгэ. Просто приснилось кое-что.       Он впервые за долгое время соврал Се Ляню.       Постепенно на следующий день исчезли и губы.       Точнее, Хуа Чэн всё ещё мог представить их форму — тонкую линию, чуть более полную нижнюю губу, которую Се Лянь имел привычку покусывать, когда волновался. Но ощущение цвета, той странной бледной розовости, которая появлялась только когда Принц мёрз или смущался, — стёрлось. Словно кто-то взял ластик и провёл по картинке.       Хуа Чэн сидел на краю кровати, глядя на отражение в тёмном лезвии Эмина, и пытался воссоздать лицо Се Ляня по памяти. Глаза — карие, да, но какие именно? С золотыми искрами? С глубокой влажной темнотой, как у оленя? Нет. Нет, не так. Неправильно.       Он зажмурился до боли, сжимая край стола так, что дерево затрещало.       — Сань Лан? — голос Се Ляня раздался с порога. — Ты не надел повязку на глаз.       Хуа Чэн резко перевел взгляд на него. Се Лянь стоял в проёме, держа поднос с завтраком, и выглядел… обычно. Но Хуа Чэн с ужасом понял, что не может вспомнить, как тот выглядит, когда улыбается.       Улыбка Се Ляня. Та, редкая, настоящая — не вежливая и для всех, а та, от которой в груди разливалось тепло, предназначенная лишь его мужу. Когда уголки глаз собирались в морщинки, а губы расплывались в мягкой, почти детской радости.       Пропала.       — Я спросил, ты в порядке? — Се Лянь поставил поднос и приблизился, касаясь прохладными пальцами его лба.       Хуа Чэн поймал его руку и прижал к своему лицу, ловя каждый миллиметр: длинные пальцы с тонкими мозолями от меча, выступающие костяшки, шрам на среднем, который Се Лянь получил в десять лет.       Лицо стиралось. Но руки он помнил. Пока что.       — Всё хорошо, гэгэ. Просто голова болит.       Се Лянь посмотрел на него с подозрением. Он всегда чувствовал ложь Хуа Чэна, так как слишком хорошо изучил его.       — Ты долго не ел, — сказал Се Лянь тихо. — Ты почти не ешь и не спишь. И ты перестал смотреть мне в глаза.       Хуа Чэн вздрогнул. Правда. Он перестал смотреть, потому что боялся увидеть чужое лицо. Потому что каждое утро открывал глаза и понимал: сегодня он помнит меньше, чем вчера. Завтра он забудет цвет волос. Через неделю — форму носа. Через месяц — сам факт, что Се Лянь — мужчина. А потом — само имя.       И Хуа Чэн, непревзойденный Князь Демонов, повелитель призраков, тот, кто восемьсот лет ждал своего бога, — впервые в жизни почувствовал ледяной, парализующий ужас.       Не смерти. Не вечного одиночества.       А того, что он проснётся однажды и увидит перед собой незнакомца, который назовётся его мужем.

***

      На пятый день Хуа Чэн взял нож.       Не Эмин — тот был слишком острым, слишком быстрым. Обычный серебряный нож для бумаги, который Се Лянь использовал для каллиграфии. Хуа Чэн сидел в дальней комнате храма, куда никто не заходил, и смотрел на своё предплечье.       Кожа была безупречной — призрачная регенерация всегда работала быстро, оставляя лишь слабый розоватый след на пару часов. Хорошо. Значит, можно повторять.       Он закрыл глаза и попытался представить лицо Се Ляня.       Карие глаза. Нет, подождите. Не просто карие. Тёплые. Светлые, как янтарь, когда он стоит на солнце, и тёмные, как старый мёд, когда он грустит. Ресницы — длинные, чуть загнутые вверх, с более тёмными кончиками. Брови — изящные, но не тонкие, с лёгким изломом в минуту удивления.       Хуа Чэн провёл кончиком ножа по коже. Глубоко. До крови. И одновременно с болью в голове вспыхнуло — ярко, чётко, идеально — лицо Се Ляня. Каждая родинка. Каждая морщинка у глаз. Тень от ресниц на скулах.       Он выдохнул, дрожа, и посмотрел на свою руку. На предплечье алела тонкая линия. Не рисунок — просто порез. Но память… память вернулась.       На минуту.       Потом боль утихла, и лицо снова начало расплываться, как чернила в воде.       Хуа Чэн поднял нож и сделал второй порез. Рядом. Третий. Четвёртый.       Кровь текла по пальцам, капала на шёлк одежды, но он не замечал. Потому что с каждым движением ножа — с каждым спазмом боли — память становилась ярче. Чётче. Устойчивее.       Он вырезал на собственной коже улыбку Се Ляня.       Сначала линию губ. Потом изгиб щеки. Потом — родинку под левым глазом, ту самую, которую Хуа Чэн целовал каждую ночь.       Кожа регенерировала слишком быстро — порез затягивался за пару минут, стирая рисунок вместе с болью. Поэтому Хуа Чэн понял: нужно глубже. Нужно сильнее. Нужно, чтобы боль была острее, резче, чтобы она отпечаталась не только на коже, но и в самой сути его существа.       Он взял Эмин.

***

      Се Лянь нашёл его через час.       Храм был пуст — Хуа Чэн специально ушёл далеко, в самую дальнюю пагоду, где никто не ходил. Но Се Лянь всегда находил его. Как иголку в стоге сена. Как луч света в кромешной тьме.       Он вошёл и замер.       На полу в луже крови сидел Хуа Чэн, прислонившись спиной к колонне. Его рукав был разорван до плеча, и вся кожа предплечья представляла собой месиво из порезов — глубоких, хаотичных, но в этом хаосе угадывался рисунок. Се Лянь прищурился, и сердце его остановилось.       Это было его лицо.       Вырезанное на коже. Кривое, искажённое болью и дрожащей рукой, но узнаваемое — глаза, нос, губы, даже прядь волос, падающая на лоб. Вся правая рука Хуа Чэна от запястья до локтя была покрыта слоями шрамов — старые затянулись, поверх них шли новые, на них — ещё новые.       — Сань Лан, — голос Се Ляня был ледяным. Не гневным — ледяным от ужаса. — Что ты сделал.       Хуа Чэн поднял голову. Его единственный глаз был мутным, красным от боли и бессонницы, но когда он посмотрел на Се Ляня — на лице расцвела слабая, почти безумная улыбка.       — Запомнил, — выдохнул он. — Я помню твои глаза, гэгэ. Карие. С золотыми искрами на солнце. И ресницы — они длиннее, чем у любого, кого я видел. И когда ты моргаешь, кажется, что бабочка садится на цветок.       Се Лянь упал на колени рядом с ним, схватил за запястье, разглядывая кровавое месиво.       — Ты сошёл с ума, — прошептал он. — Ты… это же проклятие. Я чувствую его. Стирание памяти. Но почему? Кто? Зачем?       Хуа Чэн покачал головой.       — Не важно. Я нашёл способ. Боль возвращает воспоминания. Чем сильнее боль, тем ярче картинка. Если я буду резать себя каждый день, я запомню тебя навсегда.       — Это не способ! — Се Лянь закричал. — Ты не можешь каждое утро вырезать моё лицо на собственной плоти!       — Могу, — спокойно ответил Хуа Чэн. — И буду. Потому что лучше тысяча порезов, чем проснуться и не узнать тебя.       Он поднял дрожащую руку и коснулся щеки Се Ляня. Пальцы были в крови, и на бледной коже остались красные отпечатки — словно Хуа Чэн пытался запечатлеть его лицо не только в памяти, но и на самом теле любимого.       — Гэгэ, — сказал он тихо. — Я забыл цвет твоих глаз три дня назад. Я забыл форму твоих губ вчера. Сегодня утром я проснулся и не мог вспомнить, как ты смеёшься. Ты понимаешь? Я забыл твой смех, гэгэ. Самый прекрасный звук в мире — и он исчез из моей головы, как вода сквозь пальцы.       Его голос дрогнул впервые.       — Я не позволю этому случиться снова. Даже если придётся выжечь твоё лицо на собственных костях.

***

      Се Лянь потратил три дня на поиски источника проклятия.       Он перерыл библиотеки Небес, допросил всех духов, каких смог найти, и в конце концов нашёл ответ в древнем свитке, который даже Юши Хуан не решалась открывать.       Проклятие Забвения. Древняя магия, сотканная из боли разлуки. Оно заставляло жертву постепенно забывать самого любимого человека — черта за чертой, воспоминание за воспоминанием. Но у него была особенность: чем сильнее жертва мучилась физически, тем медленнее работало проклятие. А если боль была достаточно сильной — память не просто сохранялась, а становилась гипертрофированной, ярче, чем была изначально.       Хуа Чэн интуитивно нашёл противоядие. Но плата была чудовищной.       — Есть способ снять его, — сказал Се Лянь, входя в комнату. Хуа Чэн сидел на кровати, перевязывая свежие порезы на левой руке (правую он уже изрезал до кости — пришлось ждать регенерации). — Но ты не захочешь его слышать.       — Говори.       — Нужно, чтобы я сам наложил на себя встречное проклятие. Я должен забыть тебя в ответ. Не постепенно — сразу. Полностью. Все воспоминания о Хуа Чэне исчезнут из моей головы, и тогда разорвётся связь.       Хуа Чэн замер.       — Нет.       — Это единственный способ.       — Я сказал нет, — голос Князя стал низким, опасным. Красная аура заполнила комнату, заставив стены задрожать. — Ты не сделаешь этого. Я не позволю.       — А я позволю себе смотреть, как ты каждое утро режешь себя? — Се Лянь шагнул вперёд, спокойный, как гладь озера перед бурей. — Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я не замечаю, что под одеждой твоё тело превратилось в одно сплошное полотно шрамов? Что ты перестал есть, потому что боль от голода отвлекает от боли в памяти? Что ты не спишь, потому что боишься проснуться и не узнать меня?       Он опустился на колени перед Хуа Чэном и взял его израненные руки в свои.       — Ты готов умереть ради меня. Ты уже умирал. Ты ждал меня восемьсот лет. Ты стал призраком, ты прошёл через чистилище, ты убивал и был убит. Всё ради меня. Теперь позволь мне сделать что-то ради тебя.       — Позволить тебе забыть меня? — Хуа Чэн рассмеялся — горько, надломленно. — Это не «что-то», Се Лянь. Это смерть. Ты для меня — единственное, что осталось. Если ты забудешь меня, я… я не знаю, кем я буду. Пустым местом. Тенью без света.       — Тогда найди меня снова, — прошептал Се Лянь. — Как тогда. Найди меня, Хуа Чэн. Ты всегда находил.       Хуа Чэн смотрел на него — на это лицо, которое так отчаянно пытался сохранить, вырезая на собственной плоти. С каждым днём черты расплывались всё быстрее, даже сквозь боль. Проклятие адаптировалось. Ему требовалось всё больше порезов, всё глубже, всё мучительнее. Ещё неделя — и ему придётся ломать себе кости, чтобы запомнить улыбку. Ещё месяц — и никакая боль не поможет.       Он знал это. Знал с самого начала. Просто не хотел признавать.       — Если ты забудешь меня, — сказал Хуа Чэн тихо, — я стану чужим для тебя. Ты будешь смотреть на меня и видеть незнакомца. Ты будешь… бояться меня. Или ненавидеть. Или, что хуже всего — тебе будет всё равно.       — Нет, — Се Лянь покачал головой. — Даже без воспоминаний.. моё сердце помнит. Оно помнит тебя. Оно всегда будет помнить.       — Ты не можешь этого знать.       — Могу. — Се Лянь поднял руку и коснулся щеки Хуа Чэна. — Потому что я люблю тебя не за воспоминания. Я люблю тебя за то, кто ты есть. И даже если я забуду каждую минуту, проведённую с тобой — я всё равно влюблюсь в тебя снова. С первого взгляда. Как тогда. Как всегда.       Хуа Чэн закрыл глаз.       — Ты обещаешь?       — Обещаю.

***

      Они сделали это на рассвете.       Се Лянь сидел в центре пентаграммы, начерченной его собственной кровью, и читал древние слова — те самые, которые должны были стереть из его сознания образ Хуа Чэна. Навсегда.       Хуа Чэн стоял в дверях и смотрел.       Он не плакал. Он запоминал.       Каждую морщинку на лбу Се Ляня, когда тот сосредоточенно произносил сложные слоги. Каждый мускул на его шее, напряжённый от усилия. Каждую прядь волос, упавшую на лицо. Как свет свечей пляшет в его глазах — тех самых карих, с золотыми искрами, которые Хуа Чэн вырезал на своей руке уже двадцать семь раз.       Он запоминал. Впитывал. Врезал в самую глубину своего существа, туда, куда не достанет никакое проклятие.       Потому что теперь память была не только в его голове.       Она была на его коже. В его шрамах. В его костях. В каждом кусочке плоти, которую он разрезал, чтобы сохранить лицо своего бога.       Се Лянь произнёс последнее слово.       Свечи погасли.       И когда в комнате снова зажгли свет, Хуа Чэн увидел, как Се Лянь смотрит на него.       Пустым, вежливым, незнакомым взглядом.       — Простите, — сказал Се Лянь, вставая и отряхивая одежды. — Вы кто?       Хуа Чэн улыбнулся. Кровь сочилась из-под его рукавов, капала на пол, но он не замечал.       — Меня зовут Хуа Чэн, — сказал он. — И я собираюсь влюбить Вас в себя заново. С Вашего позволения.       Се Лянь моргнул, смущённый странным теплом в груди — там, где не должно было быть ничего, кроме пустоты после ритуала.       — Это… весьма самонадеянно, — ответил он удивлённо и неуверенно, но почему-то не убрал руку, когда Хуа Чэн протянул свою, чтобы помочь ему выйти из пентаграммы.       Хуа Чэн сжал его пальцы — тёплые, живые, настоящие — и почувствовал, как память вспыхивает в голове ярче, чем когда-либо.       Потому что боль была всё ещё здесь. И пока она была здесь — он помнил всё.       Каждую секунду.       Каждую улыбку.       Каждое «Сань Лан», сказанное шёпотом в темноте.       И он готов был помнить вечно — даже если для этого ему придётся резать себя каждое утро до скончания времён.       Потому что любовь — это не счастье.       Любовь — это выбор. И Хуа Чэн выбрал боль.

***

      Прошло три месяца.       Се Лянь проснулся от того, что кто-то нежно гладил его по волосам.       — Сань Лан? — спросил он сонно, и тут же замер, удивлённый собственными словами.       Хуа Чэн, сидевший на краю кровати, улыбнулся — той самой улыбкой, которую Се Лянь не мог помнить, но которую его сердце узнавало всегда.       — Доброе утро, гэгэ, — сказал он.       На его обнажённой руке — той, что лежала поверх одеяла — не было ни одного шрама. Только гладкая, бледная кожа.       Хуа Чэн научился помнить без боли.       Се Лянь, даже забыв его, всё равно каждую ночь находил дорогу в его объятия.       Некоторые вещи сильнее проклятий, смерти, они навсегда.       Даже когда память умирает.