Море

Тебя зовут Энни Креста. Ты из Четвёртого Дистрикта. У тебя есть мама и младший брат. Тебе семнадцать лет. Тебе семнадцать лет, это твоя шестая жатва, и тебе отчаянно хочется верить, что, если удача была на твоей стороне пять лет, то ей ведь правда ничего не стоит побыть там ещё разочек. Ты опускаешь голову, чтобы не смотреть, не видеть, как Нерсея Моррей опускает руку с наманикюренными ногтями в стеклянный шар с вашими именами. В наступившей тишине тебе кажется, что ты слышишь, как шуршат бумажки под её пальцами. (Эти несколько секунд томительного ожидания — словно накрывающая побережье зловещая тишина перед цунами, словно струйка сыпучего песка, вытекающего из полной горсти, словно затишье перед бурей) А потом звучит имя и толпа вокруг тебя расступается, отхлынув во все стороны, словно океанская волна с берега. Ты хочешь сделать вдох, но тебя как будто окунули с головой в ледяную воду, в ушах шумит странный гул, а перед глазами всё расплывается мутноватыми пятнами. Нет. Нет. Нет. Сейчас ты оттолкнёшься, выплывешь, сделаешь вдох — и всё это окажется дурацким сном. Но миротворцы хватают тебя и ведут к сцене, и ты спотыкаешься на последней ступеньке. Тебя подхватывают, и, подняв голову, ты видишь обеспокоенные бирюзовые глаза. Финник Одэйр. **** Конечно, ты знаешь его. Жить в Панеме и не слышать о Финнике Одэйре нельзя. Красавчик, любимец Капитолия, самый молодой победитель Игр. В четырнадцать лет собственноручно заколовший восьмерых трибутов, глядя им в глаза. Не вылезающий из Капитолия и постелей влиятельных капитолийцев. Не сходящий с экранов, всегда в центре сплетен, скандальных историй и вечеринок. Продавшийся Сноу, чтобы купаться в роскоши, пока многим детям из его Дистрикта нечего есть. Конечно, ты знаешь Финника Одэйра. *** Лица матери и брата не выходят у тебя из головы, пока серебристая лента поезда увозит тебя прочь от моря и родного Дистрикта. Прощальные судорожные объятия. Обречённый ужас в глазах. Ты убеждаешь себя, что они справятся. Осенью начнётся учебный год, и мама вернётся к работе. Им нужно только протянуть до конца лета. Мама может плести корзины вместо тебя, а брат будет рыбачить. Ты сама показывала ему дальние пляжи и учила прятаться от миротворцев. Он справится. У него нет выхода. Ни у кого из вас нет. Ты не пытаешься остановить слёзы. Ты плачешь о доме, о Дистрикте, о море. Ты жалеешь о том, что на прощание даётся так мало времени, и ещё больше о том, что оно проходит в Доме Правосудия. Тебе хочется пробежаться босиком по пляжу, вдохнуть солёного морского воздуха, открыть скрипящую дверь вашей лачуги. Съесть ломоть солёного зеленоватого хлеба, услышать смех брата, вместе с матерью усесться за штопку сетей. Но поезд уносит тебя в Капитолий. Если бы не эпидемия, свалившая половину старшекурсников Академии, у вашего Дистрикта были бы добровольцы. Профи, умеющие выживать, создавать альянсы и вести себя перед камерами, всю свою жизнь готовящиеся к тому, чтобы убивать. Не ты. Не твой напарник с милыми ямочками и длинными кудрями, расплакавшийся за обедом. А пока ты можешь лишь надеяться, что на Арене всё закончится быстро. Пока вас подвергают всевозможным косметическим процедурам, наряжают в цветные тряпки, откармливают и таскают на тренировки. (Это ведь так важно, чтобы у вас были красивые трупы.) (Капитолийцы будут с восторгом смотреть на то, как два десятка детей будут убивать друг друга, но боже упаси, если в кадре сверкнёт необработанная кутикула или не удалённый где-то волос.) (Ты знала, что Игры — это боль, насилие, ужас, кровь и смерть-смерть-смерть-двадцать-три-раза-подряд, но ничто не могло подготовить тебя к этому уровню лицемерия.) (Им нравится смотреть, как вас убивают.) (Не меньше чем привязываться к вам, любоваться, выбирать фаворитов.) (Они с аплодисментами встречают ваш поезд, а потом с таким же восторгом будут приветствовать вашу гибель.) (Тебя тошнит.) *** Три дня тебя и твоего напарника Каспиана таскают по тренировкам, — словно бы это могло вам чем-то помочь, — безнадёжные, — читается в презрительном взгляде Нерсеи, — и тебя выводит из себя невозмутимая насмешливая приветливость Финника Одэйра. Если с Нерсеей всё ясно — бедняга не привыкла к тому, чтобы вместо Профи ей доставались такие бесполезные и заурядные рыбацкие дети — то отношение Финника сбивает тебя с толку. Словно переменчивый капризный морской ветер, его невозможно просчитать. Он шутит за столом, искусно поддерживая с Нерсеей светскую беседу обо всё и ни о чём, пересказывая капитолийские сплетни, не давая опуститься мрачной тишине. Он даёт вам советы по выживанию и продумывает стратегии для интервью, ведь он как никто другой знает, как нравиться. Он искренен и насмешлив, то давая надежду, то разбивая, ухитряясь поддерживать вас, в то же время сохраняя странную горькую обречённость. Тебя передёргивает от отвращения, когда ты замечаешь, как он по вечерам проскальзывает прочь из гостиной, возвращаясь под утро с помадой на шее и запахом чужих духов на теле; когда он не то что бы заигрывает с тобой, но пробует на тебе слащавые фразы и томные улыбки; когда он с таким цинизмом рассуждает, у кого из трибутов какие шансы. И в то же время ты не можешь отрицать его обаяния, когда в нём открывается вдруг иная, добрая, искренняя сторона, когда он с такой теплотой говорит о Мэгз, помогает справиться Каспиану с паническими атаками или шутит над собой, не заботясь об амплуа идеального красавчика. Это не сыграешь. И ты не понимаешь, откуда у этого капитолийского сахарного мальчика столько боли в глазах. *** Шестьдесят, пятьдесят девять, пятьдесят восемь. — Даже не пытайся, — говорит Финник, обнаружив тебя в ночь перед Играми на балконе. — Силовое поле. Строго говоря, ты и не собиралась. Четвёртый этаж, максимум сломанные ноги. Но, раз уж ты оказалась с ним наедине, этот момент может быть подходящим. — Я не смогу убивать. Сорок четыре, сорок три, сорок два. — Кто знает. Я раньше тоже думал, что некоторые вещи сделать не смогу, — негромко говорит Финник. Под глазами синеватые тени, на шее — очередной отпечаток помады. "Например?" — хочешь спросить ты, но не спрашиваешь, зачарованная этими мерцающими бирюзовыми глазами, похожими на бездонные озёра боли. Тридцать один, тридцать, двадцать девять. — Они убили моих родителей, когда я попытался отказаться. Следующими стали бы друзья, Мэгз... Финник обрывает сам себя, с досадой мотнув головой, но прежде, чем он сменит тему или предложит идти спать, ты делаешь шаг вперёд и обвиваешь его руками. Зарываешься носом в его рубашку и плачешь, и спина Финника тоже подозрительно подрагивает. Пятнадцать, четырнадцать, тринадцать. Уж лучше умереть на Арене, чем это. Вынести на совести груз двадцати трёх смертей. Быть проданным бесконечной веренице богатых извращенцев, лишиться возможности распоряжаться своим телом, быть вечно выставляемым напоказ. Зная, что на кону — жизнь твоих близких. И зная, что для твоих земляков ты навсегда останешься предателем. И ты понимаешь: ты уже никогда не сможешь смотреть на Финника Одэйра прежними глазами. Пять, четыре, три, два, Гонг! Тебя зовут Энни Креста. Тебе семнадцать лет. Ты из Четвёртого Дистрикта. Ты на Арене. Ты не будешь убивать. *** Удивительно, но к пятому дню на Арене ты всё ещё жива. В первый же день ты чудом не застреваешь в болоте, и, спасая жизнь, оставляешь там рюкзак с водой и припасами. Всё твоё тело чешется от липкой вязкой грязи, но ты идёшь вперёд. Тебя трясёт, но ты запрещаешь себе плакать, чтобы не потерять ни капли влаги. Ночью ты коченеешь от холода, и с трудом удерживаешься от того, чтобы разжечь костёр. Ты гадаешь, как там Каспиан. Утром второго дня ты наблюдаешь, как парень из Шестого приканчивает пару из Третьего. Тебя он не замечает — как-никак, ты до сих пор покрыта грязью, и в зарослях тебя не разглядеть. Парень забирает у жертв еду, но оставляет рюкзаки и спальники. Тебе неловко и стыдно забирать вещи мёртвых, но ты утешаешь себя тем, что им уже всё равно. Ещё пара часов — и ты сама уже не чувствуешь себя живой. Твоё горло словно забито песком, потрескавшиеся губы кажутся бумажными на ощупь и каждый новый шаг даётся тебе с трудом. Когда уже почти к вечеру ты наконец выбираешься к ручью, то не плачешь от облегчения только потому, что плакать нечем. Уплетая сырыми свежепойманных рыб — спасибо найденной в вещах трибутов из Третьего проволоке — ты продолжаешь вспоминать ту ночь перед отправкой на Арену. Финник увёл тебя с балкона обратно в вашу гостиную — с аквариумом во всю стену. Это успокаивает — вода и рыбки напоминают тебе о доме. С другой стороны, ты не можешь не чувствовать себя такой же рыбкой. Пусть яркой и пока что живой, но всё же — пленницей. "Я хочу спрыгнуть до удара гонга, — сказала ты Финнику. — Один взрыв — и всё. Вряд ли я успею что-то почувствовать. Это лучше, чем если меня зарежут профи". Утром четвёртого дня тебя будят вопли Каспиана. Ты бежишь на звук — но не находишь ничего, кроме небольшой хохлатой птички, с любопытством косящей на тебя чёрным глазком. Сойка-говорун, творение Капитолия. Она открывает клюв — и ты слышишь искажённый от боли вопль Финника. Ты разворачиваешься и мчишься прочь, а вслед тебе несутся крики матери и брата. "Энни, ты не понимаешь. Это система, и идти против неё в одиночку бессмысленно. Они не допустят такого очевидного плевка в свою сторону. Энни, послушай, я знаю, какого тебе. Ты думаешь, я не хотел положить этому конец? Ты думаешь, мне не приходило в голову, что мёртвым быть проще? Энни, не будь такой наивной. Твоя смерть... она сделает только хуже. Подумай о своей семье. Оступишься ты — платить будут они. Знаешь, если бы у меня были братья или сёстры, я бы точно сделал всё, чтобы стать победителем и избавить их от Жатвы". Ты выбегаешь обратно на берег — и резко тормозишь. Ещё один переродок, огромный, четверолапый, похожий на волка, смотрит на тебя немигающими глазами. С его оскаленных клыков капает желтоватая слюна. Ни до реки, ни до дерева ты не доберёшься. Это конец. — Ааааа! С воплем, один в один как тот, что ты слышала минуты назад, Каспиан выскакивает из леса и вонзает топор в шею переродка. Тогда ты спросила, как не сойти с ума на Арене. И он научил тебя этому простенькому трюку. "Если вдруг почувствуешь, что крыша начинает сползать, что ты не понимаешь, что с тобой, — начни вспоминать то, что знаешь точно. Ну, я, например, частенько повторяю: Я Финник Одэйр, мне девятнадцать лет, и я обожаю сахарные кубики. Это, конечно, не панацея, но может помочь удержаться на плаву". *** Тебя зовут Энни Креста. Ты трибут. Это седьмой день на Арене, и ты жива. Вас осталось десять. Четырнадцать — многие гораздо более подготовленные, сильные, опытные — уже погибло. Вы с Каспианом держитесь вместе. Вчера утром у вас появился союзник — чуть не утонувший угрюмый парень из Седьмого, которого вы не сговариваясь вытащили из реки, наплевав на опасность. Профи ранили его в голень, и он не смог бы плыть долго, но за прошедший день вполне оклемался и теперь учит Каспиана работать топором. (Долгая история. Каспиан получил топор от Оливии — девушки из Седьмого. Он держал её за руку, пока она умирала). Поджаривая рыбёшек и наблюдая за мальчишками, ты вспоминаешь брата. Мечтаешь о море, о доме, о какой-то иной, лучшей жизни, в которой нет места Играм. Хочешь снова увидеть Финника. Позволяешь себе надеяться, что всё будет хорошо. А потом появляются Профи. *** В детстве ты любила ходить на пляж с мамой и братом. Отец умер так давно, что ты его почти не помнишь. Знаешь только, что он погиб, спасая тонущих рыбаков. Так бывает в вашем Дистрикте. Море — ваш дом, иногда — навечно. Но вы не боитесь. Да, оно опасно, порой и смертельно, но без него вы не можете. Вы учитесь плавать раньше, чем ходить, и этим всё сказано. Для вас море — это всё. *** Это не море, но всё-таки вода. Ручей. Ты лежишь на берегу ручья. В ручье. В воде. Под водой. Над водой. Вода течёт сквозь тебя, и она прозрачная-прозрачная, синяя-синяя, алая-алая. Ты не знаешь, какой сегодня день. Не знаешь, сколько лежишь тут, открытая любым опасностям. Не знаешь, когда в последний раз ела. Тебя зовут... Тебя зовут... Тебя зовут Мерион, и твою кузину Оливию убили Профи. Тебя зовут Каспиан, ты мертва, и ты никогда не вернёшься домой к морю. Тебя зовут Девочка-с-Секирой-из-Второго, и ты смеёшься, отрубая этому слабаку голову. Тебя зовут Энни Креста, и голова с мягкими ореховыми кудрями, в которых запутывается солнце, падает к твоим ногам. Это вода, вода, кровавые потоки алой воды всюду, заливают тебя, растекаются ручьями, наполняют моря. Ты тонешь, уходишь под эту красную воду, ты видишь и маму, и брата, и Финника, и эту жуткую круглую голову с кудрявой густой копной. Тебя хватают за руку и тащат. "Шевелись", — сипит Мерион, за секунду до этого сбивший бревном троих Профи. Он прихрамывает и, кажется, почти задыхается, пока вы преодолеваете десяток метров до обрыва. — Мне в любом случае жить не для кого, так что пусть это будешь ты! За Оливию, за того парня, за меня! Поняла? Ты киваешь, хотя и не можешь уловить в его словах ни капли смысла. Толчок — и ты летишь вниз с обрыва в воду. Секунд через десять ты слышишь хриплый крик и выстрел пушки. ... Ты лежишь, свернувшись в клубок, в ручье, и вода омывает тебя со всех сторон. *** Ты плывёшь, огибая бывшие верхушки деревьев, и вода омывает тебя со всех сторон. Позже, когда тебя заставят смотреть на запись твоих Игр, ты узнаешь, что тот парень из Шестого, убивший трибутов из Третьего, позже сошёл с ума от жестокости и начал пожирать жертв. Организаторы не хотели победителя-каннибала. Это мешает рейтингам. Они хотели, чтобы его убила лавина. Тогда победительницей стала бы Девочка-с-Секирой. Они не думали, что лавина вызовет землетрясение. Они не знали, что дамба не устоит. Они не знали, что Арену затопит, и что всё сведётся к тому, кто из трибутов лучше плавает. Они не знали, что им придётся короновать тебя, сумасшедшую Энни Кресту, два дня рыдавшую в ручье, а потом столько же времени скрывавшуюся под корягой в лесу, и не сумевшую прикончить никого за все Игры. Но никто не плавает лучше тебя, Энни Кресты из Четвёртого. *** Тебя зовут... Тебя зовут... Тебе говорят: Энни, повторяй за мной: меня зовут Энни Креста, я из Четвёртого Дистрикта, я победи-... Энни, ты слышишь меня? Энни, я здесь, я с тобой, всё хорошо, ты в безопасности. Энни, пожалуйста. Энни, я знаю, ты здесь. Это всё ещё ты. Энни, пожалуйста, держись. Не уходи. Ты нужна мне. Энни, посмотри на меня. Вот так. Всё хорошо. Я с тобой. Тебя зовут Энни Креста. Ты из Четвёртого Дистрикта. Ты победительница. Спустя две недели Финник добился того, чтобы ты понимала, кто ты, где ты и с кем ты. Ты можешь вставать с постели, ходить, есть без капельниц. Тебя вылечили от переохлаждения за все те часы, что ты провела, борясь за жизнь в наводнении. Однако часть тебя осталась на Арене, и прежней ты уже не будешь. Отныне ты — сумасшедшая. Ты не знаешь, что может спровоцировать срыв. Это могут быть кудри того орехово-карамельного цвета, что у Каспиана. Это может быть душ. Это может быть стейк с кровью в тарелке Нерсеи. Ты зажимаешь уши руками, опускаешься на корточки и кричишь, чтобы хоть как-то заглушить хохот девочки-с-секирой и предсмертный крик Каспиана. Во время интервью ты не способна ответить ни на один вопрос. В твоей голове плещется море. Но ты срываешься и кричишь, когда играет гимн. Гимн = выстрел пушки. Выстрел пушки = смерть. Ты не хочешь умирать. Ты срываешься и кричишь, и когда тебя пытаются заставить посмотреть твои игры. На втором дубле тоже. На третьем. К пятому даже у Цезаря заканчивается терпение. Финник вмешивается и уводит его в сторону, что-то обсуждая. Затем возвращается к тебе и, осторожно обхватив за плечи, заставляет взглянуть на него. Энни, не думай о камерах. Не думай о зрителях. Просто смотри на меня. Мы всё переиграли, интервью не будет. Сделаем монтаж, как будто ты смотришь Игры. Энни, посмотри на меня. Тебе нужно только выдержать коронацию. Сноу подойдёт, оденет тебе корону, и всё. Не смотри на него. Смотри на меня, я буду стоять в первом ряду. Окей? Земли уплывает у тебя из-под ног, когда подходит Сноу, ты тонешь в запахе крови, но послушно смотришь над его плечом на Финника. Вечером Нерсея приносит тебе шёлковое облегающее платье, расшитое жемчугом. Ночью тебя привозят в какой-то дом, где немолодой толстяк с неприятным лицом приказывает тебе раздеться. Ты запускаешь в него графином. Ты хочешь перерезать себе вены одним из отлетевших осколков, но едва видишь кровь, как начинаешь кричать. Ты не знаешь, чем всё закончилось, но просыпаешься уже в поезде. Больше тебя не пытаются никому продать. Приехав домой, ты узнаёшь почему. С тобой они решили расплатиться по-другому. Тебя зовут Энни Креста. В детстве ты любила ходить на пляж с мамой и братом. Позавчера ты отказалась спать с министром. Вчера твоих матери и брата не стало. *** Тебе снятся кошмары. Ты тонешь в каждом из них. Ты приезжаешь в свой дистрикт, но иногда тебе кажется, что ты там больше не своя. Люди сторонятся тебя, избегают, перешёптываются, и шум их голосов отравляет шум моря. Для элит, профи ты сумасшедшая, опозорившая дистрикт своей слабостью. Для рыбацких семей ты тоже чужая, победительница, купившая право жить за счёт чужих смертей и купающаяся в роскоши. (Они не знают, что ты отдала бы всё на свете, чтобы вернуться в рыбацкую хижину вместо этого безликого дома, слишком громадного для тебя одной, давящего на тебя своими стенами) Тебе больше не нужно плести корзины, чтобы зарабатывать на хлеб. Не нужно помогать по хозяйству матери или учить рыбачить брата. Ты одна. Твоей семьи больше нет. (Тебя тоже) Ты задыхаешься в этом тяжёлом доме, слишком капитолийском, выхолощенным, пустом. Ты уходишь бродить по пляжу — и падаешь на песок, зажимая руки руками, когда вода напоминает тебе о потопе и о Каспиане. Ты бегом возвращаешься домой, и заканчивается всё тем, что ты целыми днями лежишь, свернувшись в ванне без воды, и бодаешь лбом её глянцевый бок. Тебе снится, что ты разучилась плавать. Что ты утонула. Что победительницей стала Девочка-с-Секирой. Что может быть ужаснее, чем дочь Четвёртого Дистрикта, утратившая море?.. Ты больше не купаешься, но всё же вытаскиваешь себя на море. Ты не думаешь, что сможешь когда-нибудь взглянуть на него прежними глазами, и всё же ты не можешь позволить себе лишиться его. Ты собираешь ракушки и вплетаешь их в сетки, а потом развешиваешь по всему дому, упрямо делая его из капитолийского своим. Ты любишь шторм. Неправильный, гибельный, мрачный. Отражающий бурю у тебя на душе. В одну из тревожных тёмных ночей, когда за окном ревут и пенятся волны, ты набираешь камней и идёшь к обрыву. Кусок известняка размером с дыню царапает сколами тебе ногу, когда ты привязываешь его к голени. Для другой ты находишь гранит. Набиваешь булыжниками карманы. Когда-то тебе рассказывали древнюю до-Панемную легенду о рыжеволосой Русалочке. И стала она пеной морскою — так она заканчивалась. Ты смотришь на бурлящие внизу буруны, и у тебя кружится голова. Небо затянуто тучами, но луна пробивается достаточно, чтобы ты видела, как вспениваются иссиня-чёрные волны, разбиваясь о скалы внизу. Ты гадаешь, утонешь ты или разобьёшься. Ты делаешь ещё шаг к пропасти. А потом ты слышишь отчаянное "Энни!", и Финник Одэйр собственной персоной оттаскивает тебя назад. Вчера тебе снилось, что утонул Финник. Что он забыл свою рыжеволосую Русалочку, что чужие, мрачные морские утопленницы утаскивают его на дно. Финника не было три месяца. Финник опускается на колени, развязывает впившиеся в кожу верёвки, и ты не знаешь, реальность ли это или бред. Тебя шатает, и его пальцы на миг сжимаются на твоей лодыжке. Вытряхнув из твоих карманов гальку, Финник без лишних слов подхватывает тебя на руки. Ты скучала. Ты открываешь глаза у жарко натопленного камина, укутанная в плед и с чашкой мятного чая в руках. Это дом капитолийский по планировке, но уютный, обжитой, старый, пропитавшийся солью и морем. С фотографиями и картинами на стенах, плетёной мебелью и ракушечными панно. Дом Мэгз. Старушка, явно недавно поднятая с кровати, снова уходит наверх, а Финник опускается рядом с тобой. Он рядом. Он любит тебя. Он остался в Капитолии, чтобы ублажить тех капитолийцев, кто остался недовольным твоим отъездом, кто рассчитывал на твою компанию. Он вернулся. Ты первая тянешься к его губам, и это первое невесомое прикосновение похоже на поцелуй морского бриза. Ты не хочешь давить. Ты помнишь это омерзение, когда тот капитолиец пытался добиться доступа к твоему телу, и на месте Финника после такого ты бы не захотела целоваться ни с кем и никогда. Но уже через секунду Финник сам наклоняется к тебе, его губы с горячей трепетной нежностью накрывают твои, и ты впервые чувствуешь себя целой. Твои пальцы запутываются в его волосах, и Финник шепчет, как он боялся не успеть. Его руки пахнут морем. (Нет, в эту ночь между вами не происходит ничего. По капитолийским меркам. Но для тебя это ничего — это всё) *** Когда тебя накрывает подступившая волна воспоминаний, Финник единственный, кто может тебя успокоить. Когда вы всё-таки доходите до этого, Финник говорит, что ты единственная, чьи прикосновения не отзываются болью. Когда вы вместе, вам хорошо. *** Во время Тура победителей ты знакомишься с Джоанной. Она со всей прямотой спрашивает, знаешь ли ты, что Финник был в её постели. Ты знаешь. Тебе всё равно. Ты знаешь, что это было до знакомства с тобой. И потом, он был в постелях у многих. Ты не ревнуешь. Ты знаешь, что это ничего не значит. Ты любишь Финника, а он любит тебя, и это всё, что имеет значение. *** Медленно, ты привыкаешь к своей новой жизни. Другие победители заботятся о тебе, а Мэгз вообще практически берёт тебя и Финника к себе под крыло. Ты украшаешь дом пледами и ракушками, создавая в нём уют, и тебе нравится смотреть, как проясняется лицо Финника, когда он приходит к тебе. Когда у тебя срывы, он качает тебя на коленях и сцеловывает твои слёзы — а порой и отнимает ножи и уворачивается от посуды — бывает и такое. Ночью он крепче прижимает тебя к себе, стараясь не расставаться с тобой ни на миг. Иногда Финник порывисто заговаривает о своём отце, о том, как тот любил его мать, и ты видишь, как он ненавидит Сноу за невозможность такого семейного счастья. Вам нужно скрываться. Сноу не должен знать о вас. У Финника уходят недели, чтобы прокопать тайный ход между вашими домами. Дважды в год Финник на несколько месяцев уезжает в Капитолий, каждый раз возвращаясь ещё чуточку более сломленным. Зато потом вы снова вместе, ты обретаешь способность не видеть во всём призрак Игр, а он — искренне смеяться. Часто вы сидите втроём в доме Мэгз у камина, Финник приобнимает тебя за плечи и рассказывает Мэгз что-то забавное, а та беззубо смеётся. Ты не вслушиваешься в слова, но тебе достаточно их лиц и голосов, чтобы чувствовать себя в безопасности. Потом Игры выигрывает Огненная Китнисс и мальчик, чем-то напомнивший тебе Каспиана. Финник становится собраннее и озабоченнее, и всё чаще уходит. Всякий раз, уезжая в Капитолий, он держит твои руки в своих и обещает сделать всё, чтобы защитить тебя. Потом наступает Квартальная Бойня, и ты падаешь, кричишь, зажимаешь уши руками, чтобы не слышать настойчивый голос Нерсеи. Только сейчас ты в полной мере осознаёшь, как глупо было полагать себя в безопасности. Но Мэгз защищает вас обоих — ценой своей жизни. А потом прилетают планолёты. *** Тебя пытают. Не так, как Джоанну или Пита — у тех на коже нет ни одного живого места. Тебя заставляют пересматривать твои собственные Игры и игры Финника. Смертоносные блики на лезвии секиры. Карамельные кудри Каспиана, обрамляющие скатившуюся голову. Тит из Шестого, с аппетитом запихивающий в себя тела убитых. Быстро прибывающая вода. Вода лесного озера, где в камышах притаился в засаде Финник. Сеть из лозы, опутывающая безуспешно вырывающихся трибутов. Взмахи трезубца недрогнувшей рукой, и реки, реки, реки крови. Ты тонешь в них, становишься ими, эта кровь из твоего измученного сердца, не знающего, где Финник и жив ли он. "Жив, конечно, — шипит Джоанна. — Иначе зачем им тебя тут держать?" Только это не даёт тебе утонуть совсем. И он жив. И его руки обхватывают тебя уже не во сне, а наяву. Идёт война, но вам всё равно. Близится свадьба. После стольких лет вы наконец-то можете обрести своё долго и счастливо. *** Спустя пару дней ты задумчиво говоришь мужу, что хочешь ребёнка. Он смотрит на тебя так, будто не верит своим ушам, и ты уже готовишься выслушать, что сейчас не время. Но ты слишком давно хотела семью, настоящую, большую, где будешь и ты, и Финник, и двое, нет, трое, нет, пятеро ваших маленьких копий с бронзово-медными волосами и бирюзово-зелёными глазами. И они вырастут на солнечных пляжах Четвёртого, и научатся плавать раньше, чем ходить, и никогда не будут участвовать в Играх. — От меня? — наконец изумлённо произносит Финник, и это настолько абсурдно, что ты швыряешь в него подушкой, а потом начинаешь хохотать, уткнувшись ему в плечо. Ты знаешь, что, что бы он ни думал, как бы ни боялся и как бы ни стыдился своего прошлого — он будет замечательным отцом. *** Я должен уйти, говорит Финник. Небольшое задание. Не волнуйся, Китнисс и Гейл со мной, всё будет хорошо. Будет, соглашаешься ты. А потом тебя извещают — Эннимнетакжаль, онпогибкакгерой — и ты тонешь, тонешь, тонешь, погружаясь в крик и боль, и вода вокруг тебя чёрная-чёрная. *** Ты голосуешь. Ты голосуешь: против, — и, хотя тебе хочется кричать и зажимать уши ладонями, ты стараешься быть спокойной и рассудительной. Ты десять дней как вдова. Твой муж был разорван заживо выводком переродков, погиб так, как больше всего боялся жить — с десятком чужих жадных рук на теле. Внутри тебя словно сотни секир, распиливающих твоё сердце, но ты стараешься быть спокойной и рассудительной. Пока остальные приговаривают капитолийских детей к новым Играм. Может, ты и сумасшедшая, но не настолько. А они — да. Теперь ты видишь, что имел в виду Финник, когда говорил, что ты здравомысленней их. *** Зачем ты живёшь теперь? Ты не вставала с постели первую неделю после его гибели. Плакала. Кричала. Смотрела в стену. Захлёбывалась и задыхалась. Тонула. А потом в твою комнату ворвалась Джоанна и стала заставлять тебя есть. Ради сына. Джоанна остаётся с тобой и в Четвёртом — Джоанна Мейсон, которая боится воды, остаётся в водном дистрикте. Ты помогаешь ей справиться со страхом, приучаешь к морю, держишь за руку, когда Джоанну накрывают панические атаки, как тебя саму когда-то держал Финник. Ты уже через это проходила. Ты боялась, захлёбывалась, тонула — но выплыла. Ты живёшь. Ради Финника, Мэгз, ради двадцати трёх трибутов, ценой жизни которых куплена твоя собственная, ради мамы, отца и брата, ради сына. Он рождается в Четвёртом Дистрикте, как вы с Финником того и хотели, и Астрид Эвердин принимает твои роды. А потом вы плачете — две вдовы, носящие что угодно, кроме чёрного. Ты осваиваешься в послевоенном мире. Телевизор ты не смотришь, зато Джоанна пересказывает тебе новости. Иногда приезжают Китнисс и Пит, Бити мастерит удобную коляску, один раз к тебе даже заглядывает Энобария. У тебя нет нужды в деньгах, и сплетённые корзинки ты не продаёшь, а раздаёшь даром. Каждый день, даже в жару, когда раскалённый песок обжигает твои не-русалочьи ноги, вы выходите с сыном на море, и его бирюзовые глаза сверкают от восторга. Порой ты всё ещё срываешься — например, когда тебе исполняется двадцать пять — столько, сколько было Финнику, — и ты понимаешь, что он так навсегда и останется двадцатипятилетним. Ты будешь взрослеть, меняться, стареть, жить дальше, — а он никогда не узнает, какой ты стала матерью, какие книги ты читаешь и где у тебя появятся морщинки. Ещё тяжелее сознавать то, что Финник не увидел сына. Потому что каждый день, вспоминая его терпеливый голос и тёплую улыбку, ты всё больше убеждаешься, что он был бы отличным отцом. Но он так и не пробыл им ни дня. И ты плачешь, и бьёшь тарелки, и кричишь, сползая на пол и зажимая уши ладонями. Но с обрыва не прыгаешь — и пока этого достаточно. Ты снова возвращаешь себе море. По каплям, по крупицам песка, по пригоршням ракушек. Море — не их, не Капитолия, не распорядителей. Оно — твоё, домашнее, ласковое, омывающее твои раны. Оно может быть бушующим, опасным, со злыми штормами — и всё же оно родное, синее, прохладное, мудрое, вечное. Они не заберут его у тебя. И твой сын учится плавать раньше, чем ходить, как и положено сыну Четвёртого. Твоё море спокойно.