белая летучая мышь

загадочный густой темный лес стоял стеной вдали даже от намека на что-то человеческое. ветки деревьев сплетались у верхушек острыми устрашающими лапищами, готовые загрести мертвой хваткой все живое, что поколышит их покой, и не пропускали к земле ни единого лунного луча. здесь всегда царила ночь, даже в полдень. в сердце этой чащи пряталось пугающе-глубокое синее озеро, и даже в нем вода стояло мертво – гладь приходила в движение лишь от редкого дуновения холодного и такого же безжизненного ветра. за озером, среди густых елей из скалы поднимался высокий старый замок, своими острыми, словно мечи, шпилями башен разрывая небу глотку. а дорожка к нему, хоть и простиралась, вымощенная камнем, но была такой непроходимой, что даже если кто-то вдруг и набрался бы смелости добраться сквозь лабиринты этой лесной чащи, к порогу не смог бы приблизиться даже на метр. само это место не принимало чужих шагов, здесь кончалась география, и начинались владения того, кто решил никогда больше не слышать ни стука в дверь, ни шороха за порогом. маленькие капли дождя начинали увеличиваться в размере, ветер с тоскливым завыванием набирал скорости, заставляя все вокруг трепетать, шуметь и тревожиться. где-то над верхушками бедственно качавшихся елей металась маленькая черная тень – летучая мышь. она то взмывала вверх, к самым тучам, где ветер был особенно колючим, то опускалась к злобным верхушкам деревьев, будто ища в этой местности что-то, чего она сама не видела в жизни, но отчаянно и любопытно хотела разглядеть. в ее движениях не читалось легкости и грации ее сородичей, лишь неумелые попытки справиться со скоростью, с которой ее уносило от направления полета, и какая-то животная (а может и не совсем животная) паника. отчаяние загнанного существа, которое слишком долго скиталось в одиночку. сережа – если это крошечное тельце имело право носить человеческое имя – дрожал всем своим существом. дрожали перепонки слабых, отвыкших от таких дальних полетов, крыльев, намокших и потяжелевших от первых капель. дрожала шерстка на брюшке, которую ветер задирал против роста. дрожало что-то глубоко внутри, там, где у обычных мышей бьется только животный инстинкт, а у него теплилось что-то большее – память? трепет? он не знал, но это что-то тянуло его, словно магнитом, в одном конкретном направлении. раньше он лишь бездумно летал от замка к замку, от одной колонии мышек к другой. но ни в одной его не принимали за своего, везде шарахались, чуя чужого, и ему приходилось спать, уткнувшись мордочкой в холодный камень, пока остальные сородичи грелись вокруг чужих тел. он устал быть странным. не таким, как другие. и в той внезапной загадочной чуйке, что сейчас вела его в напрягающе определенном направлении, он видел надежду. вдруг, там он найдет дом? ему слабо было знакомо это понятие. но, когда это слово пролетало в голове, размером с камешек, оно заставляло дрожать перепонки крылышек и хотелось издать жалобный, тоскливый писклявый звук. капли заставляли крылья тяжелеть с каждым взмахом, ветер выл все тоскливее, и, хоть у мыши и был мозг размером со спичечный коробок, она понимала, что стоит заканчивать поиски и прибиться уже хоть куда-нибудь. и пусть аура этого леса и была до жути пугающей и всем своим видом кричала, что туда ни единой душе нельзя приближаться даже на метр, сережа, вспомнив все, чему его учили, кажется, сотни лет назад, и собрав волю в свой маленький мышиный кулачок, ринулся через густые макушки елей в сторону высоких шпилей. на подлете к карнизу его чуть не сбило волной. но не ветром, чем-то другим: тяжелым, черным и тягучим, как смоль, волной человеческой – или не совсем человеческой? – тоски. каждый камешек, каждая щель и деревяшка этого жуткого здания, казалось, была пропитана приказом “не приближайся”. но сережа, маленький, упрямый комочек шерсти, никогда не умел читать чужие приказы. да и, когда у тебя нет ничего – ни стаи, ни дома, ни даже контроля над собственным телом, – терять уже нечего. он игриво пискнул и метнулся вниз, прямо в этот омут отчаяния. ставни витражных окон были наглухо заколочены, будто хозяин укрывался от смертельного урагана или смерча или еще какого бедствия. но ничего из этого на самом деле не было причиной, истинное было закопано гораздо глубже. сквозь едва видимую щель ставней проглядывалось приглушенное теплое свечение огоньков восковых свечей, расставленных по периметру главной залы. а под этим светом стройный, статный, немного сгорбившийся от тяжести своего бремени, загадочный и притягивающий взгляд силуэт. мышь поежилась от странного предчувствия, окатившего все тельце при виде этой таинственной фигуры. ледяной животный страх пробрался под кожу и почти заставил покинуть это жуткое место и лететь со всех крыльев искать более безопасное и надежное, но в нос ударил терпкий, мертвенный запах сладковатой древесины и чего-то… он исчезал так же быстро, как и улавливался, но было в нем что-то до боли знакомое, забытое в веках, не сказать, что родное, но заставляющее принюхиваться еще и еще в попытке узнать, в попытке вспомнить… а там, внутри, в главной зале все было иначе, не так как снаружи, где ветер гневал все живое, а дождь хлестал по камням и веткам, отскакивая в перепонки режущим звуком. здесь царила густая, глухая тишина – такая плотная, что можно потрогать руками. и в этой тишине, подсвеченный дрожащим золотом, сидел он. дима. его имя уже давно никто не произносил вслух, и он сам почти забыл его звучание. как и звучание чужих голосов, тени чужих силуэтов. отвергнув всех некогда близких, как он считал, существ, он заперся в своем одиночестве, больше не ища связей и не надеясь на чье-то расположение. когда-то – он сам сейчас уже и не вспомнит, в какие века – он был в окружении людей, близких ему по духу и мировоззрению. искренний, тонко чувствующий каждую эмоцию, он доверял и мог подпустить к себе любого, кто откроет перед ним свою душу и сердце, и был готов отдать всего себя до последней капли, впустить в свой маленький чуткий мирок и смотреть щенячьим преданным взглядом на тех, кто принимал и вдохновлял его. вот только он поздно осознал, что не всякий, кто кажется на первый взгляд искренним и чистым в своих намерениях, оказывается таковым на самом деле. и тогда его предали, забрали человеческую жизнь в обмен на пустое, холодное и равнодушное бессмертие. диму всегда будоражили готические мотивы, он много фантазировал и размышлял о вампирах, но он даже представить себе не мог, какой ценой ему дастся им стать. это случилось не в один день, предательство – оно как яд, который вливают по капле, и ты не замечаешь горечи, когда становится совсем поздно. те, кого он считал братьями по духу, с кем он делил ночи в разговорах о вечном, искусстве, о природе дружбы, переживаниях о влиянии славы и денег – они помогали раскрыть его талант, слушали, но не видели в нем друга. они видели лишь инструмент, красивый, изящный, одаренный – идеальный для их грязных дел и эгоистичных экспериментов. его обратили не для того, чтобы подарить вечность. его обратили, чтобы посмотреть, как он будет терять себя, как он – такой живой и искренний, такой настоящий – завязнет в болоте желчи и ненависти к себе, бултыхаясь, будет звать на помощь тех, кого считал близкими, и натыкаясь на пустоту, биться в истерике и панике. как он будет пытаться сохранить свою человечность, когда тело требует крови. и он выжил, смог выбраться из болота. но та часть его, которая умела доверять и отдавать свою любовь, умерла в том подвале навсегда. с тех пор его мир сжался до размеров этого замка, который он всю жизнь строил себе метафорически, но все никак не мог зайти. сейчас же он – его единственный хозяин и житель. он зашел в него, закрыв за собой все двери на сотни замков, и поклялся, что больше ни одно живое и неживое существо не переступит его порог и границу к его сердцу. в эту ночь, как и сотни других одинаковых, знакомых ему до каждой минуты, ночей, дима зажег фитили бордовых высоких свечей и расположился за роялем. длинные бледные пальцы лежали на клавишах, застывшие в напряжении. он помнил ноты, даже слышал какие-то мотивы в своей голове, которые отзывались теплом где-то под ребрами. но они то и дело ускользали, ускользали, оставляя после себя только холод, жгучую пустоту и зияющую чернь, как на выжженых полях. он давно уже забыл, что такое муза, какой она может быть, и где ее отыскать. иногда во снах ему являлся силуэт – ни женский, ни мужской – расплывчатый, высокий, с резкими очертаниями и бесконечно буйствующий. он громко истерически смеялся искренним, какой бывает только у детей, смехом, прыгал вокруг него, легко хватаясь за запястье, леденя руку серебряными колечками на тонких пальцах, и утягивал в танец. дима не знал, кто это, не знал, существует ли этот силуэт в реальности, или он – всего лишь плод его измученного одиночеством сознания. но каждое пробуждение после такого сна оставляло странное послевкусие, щемящее грудь, словно тоска о чем-то, чего никогда не было, что должно было случиться, но по какой-то чудовищной ошибке прошло мимо. призрачное воспоминание о сне заставило пальцы вдруг задрожать над клавишами, и каменные стены одинокой обители, каждая трещина, каждая складка гобеленов, заполнились низким, тягучим, тяжелым звуком. он не был радостным или грустным, он был голодным. голодным до жизни, до тепла, до чего-то, чему дима сам не знал названия. он играл не для кого-то – уже давно смирился, что никто и никогда не услышит его трудов, кроме этих безжизненных стен. он играл, чтобы заглушить тишину, ноющую меж ребер. и не знал, что в этот самый момент сквозь щель в ставнях на него смотрели два крошечных глаза, в глубине которых – если бы кто-то смог заглянуть – пылал такой же голод. мышка все также неподвижно и завороженно глядела в щелочку. черно-синие глазки выделяли из темноты контур – острые скулы, длинный узенький подбородок, черные, вьющиеся до таких же стройных и угловатых плеч блестящие локоны. несмотря на мертвенную бледность его лица, которого будто целую вечность не касался румянец страсти или жизни, они были до невозможного прекрасны. глубокие, пышущие зеленью глаза были прикрыты тяжелыми от бессонницы и тоски веками, что делало взгляд его еще таинственнее, еще грустнее. взглянув в него и задержавшись дольше позволительного – хотя, если бы он знал об этом, то и того бы не позволил – мышь чуть не откинуло назад, вниз по склону, до того сильную и трогающую боль вызывали эти зеленые искорки. сережа наблюдал за ним. невозможно было понять характер существа, совершенно погруженного в самого себя. это присутствие тайны и ауры загадочности пробуждали в сереже желание разгадать его. и это чувство подогрел звук, доносящийся от рояля. звук знакомый, будто он слышал его когда-то не мимолетом, будто он был причастен к тому, чтобы такие же звуки вылетали из похожих инструментов. будто он рождал такое, играл, дрожал когда-то над ним также, как сейчас дрожат эти стройные неуверенно скользящие по клавишам пальцы неизвестного существа. и эта музыка не просто была, она щекотала что-то внутри, тянула за ниточки, нашептывала знакомые слова, хоть текста и не было слышно. она звала его. и сережа почувствовал, что все эти столетия он летал одинокий, отвергнутый, сквозь дожди и ветра, сквозь чужие замки и чужие гнезда только ради того, чтобы услышать именно эту мелодию, вырывающуюся из-под этих рук. он не мог больше ждать и сорвался с места вдоль ставней, царапая оконные рамы и старую древесину. звук выходил жалкий, почти неслышимый из-за дождя, но он старательно скребся, все его крошечное тельце требовало ближе, ближе, я здесь, ты ждал меня? впусти, ну же… но вампир сидел, не шевельнувшись и не поведя глазом. он не слышал. или не хотел слышать? но сережу это только заставляло еще сильнее впиваться коготками в витраж, пытаясь заполучить внимание. внутри закипала детская злость на это упрямое, глухое существо, которое заперлось в своем коконе и даже не подозревает, что кто-то рвется к нему сквозь дождь и ветер. но тихие поскрябывания были бесполезны, и теперь мышка взмыла вверх и с размахом ударилась тельцем о ставню. глухие, жалкие удары раздавались раз за разом все громче, все отчетливее и отдавались ему самому звоном в ушах и болью в крыльях, но он не останавливался. ну же, посмотри на меня, заметь… внутри, дима на мгновение замер, прекратив игру, прислушиваясь к шуму, в котором, казалось было что-то постороннее. ритмичный, навязчивый стук. ветер ведь совсем не так шумит? он прислушался, но не желая разбираться и скинув это на очередные слуховые галлюцинации, смахнув прядь с лица, продолжил дальше барабанить по клавишам, уже не так уверенно, но всю ту же навязчивую мелодию. в какой-то момент мелодия внутри вдруг зазвучала громче, и сережа, позабыв о своей злости, вдруг закружился. танцем это было назвать сложно, просто его крошечное тельце отзывалось на каждую долетавшую до его острого слуха ноту, как листок на ветру. он то взмывал вверх, то опускался вниз, дребезжа в такт льющейся мелодии, то застывал и будто дирижировал крылышками, как оркестром. со стороны это, наверное, выглядело безумно – маленькая летучая мышь исполняет пируэты, кружась в своем странном танце под дождем напротив заколоченного окна – но сережу это мало волновало, когда его перепоночки ласкали такие приятные звуки, хотелось только идиотски кружится на ветру в пьянящем ощущении того, что он наконец-то дома. за ставнями, внутри, дима снова сбился с ритма, краем глаза уловив какие-то резкие, неестественные движения за окном. он повернул голову и замер на секунду, заметив бьющуюся до этого в его окно мышку – так вот кто это был? – сейчас кружившуюся в такт его музыке. это было так нелепо, так по-детски неуклюже, что дима уже хотел отвернуться, закатив глаза и шумно выдохнув от незванных в его края гостей, но что-то зацепило его взгляд. какие-то неправильные движения были у этой мыши, слишком осмысленные для простого зверька. на мгновение их взгляды даже встретились сквозь щель – черно-синие бусинки и уставшая зелень. мышь замерла в воздухе, будто ее заметили за чем-то постыдным, и тут дима, сам не понимая зачем, дернул уголком губ. это не было улыбкой, так, слабый намек на эмоцию на бледном лице, но для того, кто не улыбался целую вечность, даже это было чем-то большим. он сразу же одернул себя, нахмурился, давая понять, что ей тут не рады, и отвел взгляд, возвращаясь к игре. снаружи, прижавшись к окну мышь издала самый жалобный, самый разбитый звук за всю ее ненужную жизнь. ты не слышишь, ты такой же как и все… и в очередной раз разочаровавшись во всем, развернулась, чтобы улететь подальше, чтобы продолжить свой одинокий полет и больше никогда, никогда не вестись на чьи-то зеленые глубокие и грустные глаза. но ветер снова донес до него обрывок мелодии, той самой, что будила в нем что-то…человеческое? пусть так. и сережа, проклиная себя, свою слабость, уязвимость, и никому ненужное сердце, развернулся и полетел обратно. ладно, не слышишь через окно? я найду другой путь. обогнув крышу, он кружил над десятками башенок, заглядывая в каждую щель в попытке найти хоть какую-то лазейку. в одну из щелочек даже попытался пролезть, но она оказалось слишком узкой даже для такого крошечного тельца и он, чертыхаясь и недовольно шипя, еле выбрался из нее, чуть не лишившись крыла. держаться на ветру становилось все невыносимее, казалось, еще один круг – и он рухнет на один из острых шпилей и закончит свое жалкое существование у порога затхлого замка обозленного на весь мир вампира, о котором он так ничего и не узнает. по всем сложившимся в голове факторам, убирать мышиные трупы со своего порога, хозяин этого страшного места, хотел меньше всего, а сережу, отчего-то, его желания сейчас заботили больше надвигающейся смерти, поэтому он направил все остатки своего животного внимания на поиск еще одной лазейки. и наконец взгляд зацепился за широкую каменную трубу, уходящую куда-то вниз, в самое сердце замка. ни дыма, ни тепла из нее не шло – камин внутри не топили уже, наверное, целую вечность. но оттуда тянуло запахом – тем самым, терпким, сладким и одновременно горьковатым, который он почуял еще там, у окна. он завис над отверстием, вглядываясь в темноту. оттуда веяло сыростью и страхом. он может застрять и так и остаться висеть там между небом и залом, в котором сидел сейчас он. и никто так и не узнает, никто не вспомнит. но еще страшнее сейчас было развернуться и не узнать, кто же этот он. сережа зажмурился и нырнул головой в манящую неизвестность. крылья задевал шершавый камень, сажа налипала и пачкала мокрую шерстку, забивалась в нос и уши. труба пошла под уклон, и сережа уже не летел, а катился кубарем, царапая бока, и беспомощно перебирая крыльями. он все падал и падал, пока не ударился о холодную золу, сердце колотилось, все тело саднило от ушибов и ранок, и он лежал – беспомощный, мокрый, жалкий комочек, дрожащий в темноте. он поднял голову, и в глазах все плыло, но он сумел различить уже знакомые очертания – залу с горящими свечами, черный рояль и этот силуэт… мышонок даже не успел испугаться, как фигура уже стояла прямо перед ним, высокая, величественная, от нее веяло холодом и безразличием. она смотрела на него не удивленно, не злобно. равнодушно – и от этого было хуже. — проваливай, — сухо пронеслось эхом, и в голосе не было ни одной эмоции, будто он разговаривает не с живым существом, а с надоедливым сквозняком, с тем, что не имеет права здесь находиться. опять эта фраза, режущая по живому, напоминающая, что он хоть и имел черный окрас, был белой летучей мышью среди всех. глупо было надеяться, что здесь его кто-то ждет, но все равно его слова ранили сильнее, чем падение о камень. дима с легким раздражением сузил глаза, и бросил: — ты меня слышал, — произнес он тем же безжизненным тоном, — я не знаю, как ты сюда попал, мне все равно. я никого здесь не жду, так что убирайся. он развернулся, собираясь вернуться к роялю, одиночеству, спокойствию. но тут сережа, сам не понимая, что делает, возмущенно пискнул. коротко, требовательно, если бы он умел говорить, это бы значило “эй, а ну-ка стой!” дима замер и медленно обернулся через плечо, его бровь чутка приподнялась – и это было первое проявление хоть какой-то эмоции за все время: — че ты пискнул? — спросил он и в голосе промелькнуло что-то похожее на… интерес? вряд ли, скорее на претензию за то, что вековая тишина его дома была нарушена чьей-то дерзостью. сережа смотрел на него снизу вверх, все еще дрожа, и все внутри кричало бежать, улетать, никогда не возвращаться, он злой, нелюдимый, и если выбрал это одиночество, то это его проблема. но что-то заставило его открыть рот и выпустить писк, в этот раз длиннее. целая тирада на мышином языке о том, какой он напыщенный, как много из себя строит, что у него никогда не будет друзей, если он продолжит так жить, что вообще-то, он мог ему хотя бы помочь отряхнуться от сажи и дать лимона из вежливости, ну и что играет он неплохо, кстати. дима слушал, скрестив руки на груди, будто перед ним взбесившийся призрак, или у него температура под 40 и он в самом тупом сне, и, когда мышь наконец перестала пищать, вампир, недовольно закатив глаза, выдохнул: — ты закончил? — тон его был все такой же ровный, но уже с какой-то слабо заметной издевкой. сережа растерянно моргнул. дима все-таки развернулся и, подойдя к окну, отодвинул одну из ставней, кинув пренебрежительный взгляд на гостя. — тогда на выход. решив всё-таки не гневать его больше, мышонок отряхнулся от грязи, и вылетел в отведенную ему щелку. облегченно выдохнув, дима отошел от окна, то ли забыв, то ли еще по какой-то неведомой ему самому причине, не заколотил деревянную ставню и поплелся обратно к роялю. но играть дальше не смог, в голове путались какие-то странные мысли. попытавшись сбросить наваждение, он отправился спать, желая забыть сегодняшний визит наглого, ворвавшегося в его пустую, одинокую жизнь, лохматого черного пушка. но во сне, вместо привычного силуэта, он видел блеск синих, будто совсем человеческих, глаз. силуэт теперь превратился в летучую мышку, мило висевшую вниз головой. она тихо смотрела ему в самую душу, которую он сам запрятал за кучей запретов и замков, и молчала. но в этом молчании были ответы на все вопросы, накопившиеся у димы за сотни лет собственного молчания. ему хотелось подойти, даже погладить, но он не мог пошевелиться. а сережа, наворачивая круги вдоль башен замка, придумывал план, как на этот раз попасть в неприступный замок, ведь теперь все, что заботило его маленькую косматую головушку – вскрытие замков того, кто, выгоняя его прочь, стрелял в него зелеными глазками с какой-то надеждой, которую искренне пытался спрятать. и того, кто все-таки оставил приоткрытой ставню. он заметил это, кружась уже с час, вынюхивая и прислушиваясь к каждому шороху. аккуратненько пролезая через нее, сережа, стараясь сильно не шуметь, влетел в хозяйские хоромы, еле сдерживая победный радостный писк. облетев под потолком залу, изучив каждый ее угол, летучая мышка приземлилась на черный глянцевый рояль. поежившись от плохо уловимых воспоминаний, она опустилась лапкой на одну из клавиш, заставив инструмент выдать протяжную громкую ноту. боязливо покрутив черной головкой по сторонам и убедившись, что хозяин не проснулся, сережа пробежался синими глазками по нотной тетради, и что-то закопанное, что заставили его забыть, сейчас рвалось из него наружу. он уже охотнее прыгал по черно-белым прямоугольничкам, возбужденно подмахивая то одним, то другим крылышком. музыка текла, обволакивала стены замка приятной, сладкой, как мед, мелодией. где-то в глубине замка, в комнате без окон, дима открыл глаза. сначала он не понял, что его разбудило, просто лежал в темноте, глядя в потолок и чувствуя странное тепло на лице. он поднес руку и почувствовал влагу – живые, горячие, настоящие слезы текли из его глаз, и он не мог их остановить. последний раз он плакал, кажется, в другой жизни, еще до обращения, до предательства, до того, как поклялся себе никогда больше ничего не чувствовать. а теперь слезы лились сами, против воли, против всех его запретов и замков, потому что он услышал эту мелодию. его мелодию, которую он не мог дописать чертовы сотни лет, потому что, сам того не понимая, ждал. ждал кого-то, в ком она отзовется, кто услышит его и вдохнет в его музыку жизнь, о которой он сам забыл, в которую уже не верил. и сейчас кто-то крошечный и наглый, взял и дописал ее за него. для него. дима поднялся, ноги сами повели его по темным коридорам к источнику звука, он не думал ни о чем, просто шел, как зачарованный. в дверях он остановился. на рояле, неуклюже перебирая клавиши, сидел он – сережа. он не знал его имени, но оно будто всегда сидело в его голове, кружило мыслях, действиях, в каждой ноте этой песни, в каждом шорохе замка, от которого он нервно вздрагивал. он ненавидел и забыл всех, кого знал. другие вампиры тоже были ему врагами, но вся его сущность жила все эти века в напряжении, в мнимом ожидании, в заблокированном знании, что где-то по свету летает такой же одинокий, обращенный вампир, которого заточили в теле летучей мыши, не научили контролировать форму и бросили скитаться по свету, беспомощного и маленького. ничего этого дима, конечно, не знал. но, глядя на настырные попытки глупого черного комочка заполучить его внимание, бьющегося в его окно до последнего, как никто другой, и не бросившего их даже после отказа, внутри все сжималось, скручивало все органы обжигающим узлом. в нем давно уже не должно было оставаться ничего человеческого, но сейчас он будто сам был одним горячим, растопившимся сердцем, стучавшим в такт мелодии, которую отбивали эти крохотные лапки. он все еще стоял в дверном проеме, боясь пошевелиться, спугнуть это первый за всю его нечеловеческую жизнь момент искреннего, неподдельного счастья. но набрав наконец воздуха в легкие, хрипло прошипел: — ты… почему ты еще здесь? почему ты это делаешь? — голос дрожал, впервые не от злости, открывая другому свою уязвимость. сережа дернулся от неожиданности, и черная шерсть на брюшке встала дыбом в ожидании, что его снова прогонят, накричат или вообще выбросят за окно, не церемонившись. — я…, — начал он на своем, но увидев в глазах напротив удивление, почувствовал, что дима понимает его, и слова полились сами, — потому что, мне кажется, мы похожи. я знаю, что такое, когда тебя предали. но если вот так закрыться от всех, то можно многое пропустить, поверь, я летал и видел. там столько всего крутого. вот ты был в париже? — трепетал без остановки сережа. — зачем мне, — начал дима, но мышка не успокаивалась. — там должны услышать твою музыку. везде должны услышать её, она такая красивая и ты… ты тоже красивый, — каждое слово отдавалось внутри димы звонким щелчком. звуком срывающихся внутри замков, которые, казалось, заело, и ничего во всем свете не могло найти к ним заветного ключа. ничего, кроме этого лохматого черного чудика, говорившего такие все это время нужные ему слова. он не подбирал их специально, просто его боль так отзывалась ему самому, что они находились сами. дима молчал, стоял и смотрел на сережу, и в его груди происходило что-то невозможное. то, что он считал мертвым – оживало. замки, один за одним продолжали с грохотом срываться, открывая в нем чувство свободы, запуская в легкие воздух, заставляя вспомнить каково это – дышать полной грудью без страха принять в нее острое ножевое. он наконец-то сорвался с места и сделал шаг, потом еще один. и еще, наклонившись так, чтобы их оказались на одном уровне. зеленые, влажные от пролитых слез, и синие, горящие надеждой. — останься, — прошептал дима, — живи со мной, покажи мне этот твой париж… и все остальное, что я пропустил. сережа смотрел на влажные дорожки, что лились из глаз этого холодного, отрешенного и равнодушного существа, совсем как человеческие, и чувствовал, как внутри него самого тоже что-то отпускает, что-то, что было зажато в тисках все эти бесконечные годы скитаний. он аккуратно, проверяя границы дозволенного, сделал маленький шаг в сторону диминой холодной ладони, и та дрогнула. к ней так давно никто не прикасался. его рука вытянулась, разрешая, запуская в свое пространство этого наглого мышонка, и тот, перебирая лапками, подполз по плечу, согревая теплом своего тела холодные щеки того, кто на его глазах переставал быть ледяной глыбой. дима прижался щекой к теплой, пахнущей дождем, шерстке, и закрыл глаза. его тело все еще мелко дрожало, но он уже не сдерживал слез, пусть льются, теперь ему не страшно. он нежно поглаживал маленькую головку вдоль шерстки, отчего сережа мелко вздрагивал сам, но с каждым прикосновением все ближе льнул к заботливой руке. потом, выпуская всю свою нежность из оков, дима взял его, как ребенка в обе руки, и посмотрел каким-то убийственно искренним, полным любви, взглядом, уткнувшись носом в его макушку, потеребил его и оставил слабый поцелуй на лбу мышки. больше он никогда не даст ему летать под дождем и ветром, пачкаться в саже и ранить свои красивые крылья, теперь он будет заботиться о нем, как никто и никогда этого не делал, а тот – давать в ответ свою преданность и любовь. — спасибо, — прошептал он куда-то в мягкое брюшко, — спасибо, что остался. добро пожаловать в замок, теперь он твой, навсегда. сережа не шевелился, только тихонько, едва слышно пискнул и заурчал, как умеет только тот, кто слишком долго был один и наконец нашел свое место. а потом лизнул его в нос, крошечным, шершавым язычком, которым потом еще залижет все оставшиеся раны димы. у них теперь столько времени, чтобы увидеть париж, чтобы написать музыку, такую, которая заденет струнки таких же израненных, как они души, в которой они найдут свое исцеление, какое нашли эти двое друг в друге.