Потом придумаю

На отполированном до зеркального блеска белоснежном мраморе пола лежала одна-единственная капля. Она была черной, густой, почти смолянистой. Вместо того чтобы растекаться, она сохраняла форму идеальной, тугой сферы. Поверхность капли была упругой, подрагивающей от собственного напряжения. Из самой ее глубины пробивался тусклый багровый свет. Он слабо пульсировал, как удаленное, затухающее сердце. Каждый импульс света был чуть короче предыдущего. В комнате стояла абсолютная тишина, которую нарушали лишь два звука. Первый — мерное, гулкое тиканье маятника напольных часов где-то в тени. Второй — ровное, тяжелое дыхание Натаниэля. Воздух был холодным, стерильным, лишенным запаха. Он обжигал легкие. Натаниэль смотрел вниз. На отполированной поверхности пола, в искаженном, выпуклом отражении капли, как в дьявольском зеркале, плавало его собственное лицо. Оно не выражало ничего — ни былого величия, ни злобы. Только полную, выжженную опустошенность. Под глазами залегли синюшные тени, кожа натянулась на скулах, губы побелели и покрылись мелкими трещинами. Следы крайнего истощения. «Ад пахнет серой. Земля — гнилью и тленной надеждой» А эта комната… здесь не пахнет ничем. Как будто смерть уже произошла, и все просто забыли убрать тело», — пронеслось у него в голове. Мысль прозвучала тихо и бесстрастно, как заученная строка. Кабинет Ичиро Мориямы был воплощением строгого минимализма: дорогие, холодные на ощупь материалы, прямые линии, ни единой лишней детали. Стены — серый бетон, отшлифованный до гладкости стекла. Пол — тот самый белый мрамор. Один массивный стол из черного дерева, два кресла. Это было похоже не на крепость, а на стерильный операционный зал. Сам Ичиро стоял у огромного панорамного окна, спиной к комнате, наблюдая за бесчисленными огнями ночного города. Его фигуру облекал идеально сшитый тёмный костюм, а не традиционные одежды якудза. Воротник рубашки был безупречно чистым, ткань на плечах лежала без единой складки. В его позе читалась не ритуальная важность, а деловая собранность. Он стоял неподвижно, руки сцеплены за спиной. Не оборачиваясь, ровным, лишенным эмоций голосом, который идеально сливался с тиканьем часов, он произнёс: — Говорят, демоны любят торговаться. Скрипят зубами, требуют души в уплату, играют в слова, выискивая лазейки. Каждый разговор — это сделка. Каждое обещание — ловушка. А ты? Будешь тратить мое время на торг? Голос Натаниэля прозвучал глухо, без колебаний и какой-либо интонации. Звук шел из глубины груди, будто он читал текст с внутренней каменной плиты. — У меня нет ничего, что могло бы представлять для тебя ценность. Ни влияния, ни связей. Кроме моих способностей. А у тебя есть единственное, что мне требуется: приказ. Четкий мандат, который заменит мне ад. Я не буду тратить время на торг. Я буду слушать. Ичиро, не спеша, развернулся. Его лицо было спокойным, черты — точными и резкими, как вырезанные из слоновой кости. Он сделал несколько шагов к массивному столу. Его пальцы, длинные и ухоженные, с коротко подстриженными ногтями, один за другим положили на глянцевую столешницу три предмета. Первый — тонкий, желтоватый свиток, свернутый в тугой рулон и перевязанный черным шелковым шнуром. Материал был неестественно плотным, с едва уловимым рисунком пор — человеческая кожа. На ней были выжжены темные, угловатые символы. Они слегка дымились, издавая слабый запах паленого. Рядом он поместил кинжал. Его лезвие из матового, тусклого серебра — ангельский клинок — не сверкало, а, казалось, поглощало свет вокруг себя, создавая вокруг лезвия легкую, струящуюся дымку. Рукоять была обтянута черной кожей ската. Третьим предметом стала массивная чернильница, вырезанная из цельного осколка черного обсидиана. Ее грани ловили и преломляли свет, создавая внутри темное, неподвижное зеркало. Ичиро заговорил методично, четко расставляя акценты. Каждое слово было взвешено и отмерено. — Условия контракта просты и не подлежат интерпретации. Твоя кровь его скрепляет. Твои уникальные способности поступают на службу дому Морияма, а конкретно — в мое личное подчинение. Твое тело и твоя воля — отныне под моей защитой. Защитой от твоего… создателя. «Пффф. Защита. Какое убогое, смешное слово» Он просто меняет одного тюремщика на другого и дает этому звучное название», — пронеслось в голове Натаниэля. Внешне он лишь медленно кивнул, его взгляд был прикован к предметам на столе. Он заметил, как пыль медленно оседает на глянцевую поверхность рядом со свитком. Затем Ичиро указал указательным пальцем на конкретный пункт в развернутом свитке. Кожа под его ногтем была безупречно чистой. — Обрати внимание. Пункт 7.4: Обязательства действующей стороны прекращаются немедленно и безоговорочно по выполнении условий первичного мандата. — Он специально провёл подушечкой пальца под словом «первичный», оставив легкий матовый след на пыльной поверхности кожи. — Это – смещение моего отца с поста главы семьи. После успешного выполнения… мы пересмотрим наши дальнейшие отношения. Уставший до глубины души, изможденный и жаждущий любого выхода, Натаниэль ухватился взглядом за эту неконкретную формулировку. Он увидел в ней слабину, потенциальную лазейку, просчет в расчетливом плане. Его пальцы слегка дрогнули. «Он намеренно оставляет себе путь, чтобы избавиться от меня в будущем» Значит, и у меня будет возможность найти свой выход», — подумал он. Он не осознал, что расплывчатое «пересмотрим отношения» не означает «разорвем». Оно может означать что угодно. В том числе — «ужесточим контроль». Ичиро медленно повернулся к нему лицом. Его глаза, темные и непроницаемые, не выражали ни жестокости, ни удовольствия — только чистый, безличный расчет. Он смотрел на Натаниэля не как на личность или даже угрозу, а как на сложный актив, оценивая его функциональность и потенциальную окупаемость. Взгляд скользнул от лица Натаниэля к его рукам, задержался на осанке, вернулся к глазам. Ичиро взял со стола матовый клинок. Без тени сомнения или страха, быстрым и точным движением он провел острием по своей ладони. Лезвие вошло в плоть с тихим шелковым звуком. Алая, человеческая кровь густой струйкой потекла по его коже, заполнила линии на ладони и тяжелыми, алыми каплями стала падать в чашу чернильницы из обсидиана. Каждая капля ударялась о черное стекло с отчетливым, звонким звуком. Впервые за всю встречу в глазах Натаниэля вспыхнуло что-то живое, дикое — инстинктивный, неконтролируемый голод при виде свежей крови. Зрачки сузились в точки, веки дрогнули. Это тут же сменилось острым, тошнотворным отвращением к самому себе за эту мгновенную, животную реакцию. Он стиснул челюсти, чувствуя, как напряглись мышцы на шее. Ичиро молча протянул ему окровавленный клинок, держа его за рукоять, лезвием к себе. Натаниэль взял его иначе. Он сжал ладонью прямо за лезвие, с силой сдавив холодный металл. Острое серебро впилось в плоть с глухим хрустом. Черная, густая, как смола, кровь сразу же сочилась между его пальцев, заливая рукоять, и тяжелыми, медленными каплями падала в чернильницу, смешиваясь с алой кровью Ичиро. Жидкости не сливались, а закручивались в медленную, противоборствующую спираль, словно две змеи. Раздалось тихое, но отчетливое шипение. Воздух в комнате внезапно наэлектризовался, запахло озоном после грозы и горячей медью. Волосы на руках Натаниэля встали дыбом. Тело Натаниэля изменилось. Его кожа налилась темным, серо-стальным оттенком, будто покрылась пеплом. На лбу проступили и вытянулись два массивных, изогнутых рога, их поверхность была испещрена мелкими трещинами, как старый бивень. Его глаза вспыхнули опасной, ледяной голубизной, свет которой, казалось, прожигал насквозь хрупкую человеческую душу. Два кожистых крыла, плотных и жилистых, с острыми сочленениями и тонкой сетью сосудов под мембраной, с громким шелестом, похожим на разворачиваемый пергамент, расправились из-за его спины, отбросив огромную, колеблющуюся тень на неподвижную фигуру Мориямы. Длинный хвост с костяным заостренным наконечником нервно дернулся, ударив по ножке стула с сухим стуком. Натаниэль с хрустом повернул голову, разминая шею, позвонки щелкнули один за другим. Крылья слегка затрепетали от напряжения и плотно сложились за его спиной, упираясь остриями в пол. Он провел рукой по своим волосам, растрепал их, неловко задев за основание рога и на мгновение сморщившись от непривычного, тупого давления внутри черепа. Ичиро никак не прокомментировал трансформацию. Он лишь внимательно, с холодным интересом инженера, осматривающего новое оборудование, окинул взглядом его новый облик. Взгляд скользнул по размаху крыльев, оценил толщину рогов, задержался на хвосте. Он слегка наклонил голову, запоминая детали. Сосредоточившись, Ичиро окунул острое перо из вороньей кости в чернильницу, наполненную их смешанной кровью. Чернила легли густо, почти вязко. С нажимом, без единой дрожи, он поставил отчётливую печать клана Морияма внизу свитка — стилизованный цветок с шипами. В тот самый миг, когда чернила коснулись поверхности кожи, Натаниэль вздрогнул всем телом, как от удара током. Его крылья распахнулись на мгновение, хвост дернулся, сбивая с ног пустой стул. Это была не боль. Это было ощущение ледяного металлического обруча, который внезапно, с огромной силой сжался вокруг его диафрагмы, перехватывая дыхание, и тут же так же внезапно ослаб, оставив после себя лишь леденящий память о своем существовании. В груди осталось физическое ощущение сжатия, как от слишком тугого ремня. Первый пробный «зов цепи» — фантомное прикосновение невидимого, но абсолютно реального ошейника. — Что это было? — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, пытаясь вдохнуть полной грудью. Воздух со свистом прошел через сжатые легкие. Ичиро в это время вытирал руки белоснежным льняным платком, глядя на него с легким, почти научным любопытством. Он внимательно наблюдал за реакцией демона. — Подтверждение активации контракта. Теперь ты физически чувствуешь связь. Со временем привыкнешь к этим импульсам. Они будут напоминать тебе о твоих обязательствах. О том, где твой новый дом. — Он сделал небольшую паузу, аккуратно сложив испачканный кровью платок. — Я предполагал, что тебя должны были подготовить к подобным ощущениям. — Он вообще не рассчитывал, что я добровольно подпишу какой-либо контракт, — Натаниэль с усилием сделал акцент на первом слове, давая понять, что его хозяин даже не рассматривал такой исход. Его голос стал грубее, в нем появился низкий, гортанный оттенок. Морияма младший лишь коротко кивнул, приняв к сведению эту информацию. Уголок его рта дрогнул на миллиметр — единственный намек на удовлетворение. — Теперь можешь идти. Детальные инструкции получишь позже. Меня вызывает отец. Я не хочу, чтобы он узнал о тебе раньше положенного времени. Я распоряжусь, чтобы тебя отвезли в твое новое жилище. Дверь кабинета с тихим, но четким щелчком высокоточной механики закрылась за Натаниэлем. Он остался один в пустой, холодной и безликой прихожей. Его правая рука была все еще сжата в кулак, из которого по-прежнему сочилась тонкая струйка черной крови. Она капала на белый мрамор, оставляя крошечные, идеально круглые пятна. Он медленно, почти с усилием разжал пальцы. На ладони, поверх еще свежей, затягивающейся раны от клинка, уже проступал бледный, едва заметный, но четкий шрам. Он имел неизгладимую форму родового символа — герба клана Морияма. Кожа вокруг шрама онемела. «Дом. У меня снова есть дом. Это клетка» Но даже в самой прочной клетке есть дверь. Пункт 7.4. Выполню его — и тогда… тогда я смогу дышать по-настоящему», — промелькнула у него в голове мысль, и он с силой снова сжал кулак, чувствуя, как под пальцами выступает рельеф шрама. Шрам ответил тупой, давящей пульсацией. Человек от Мориямы ждал его в стерильном белом холле, сливаясь с тенью у лифта. Он был не просто невзрачным — он был человеческим воплощением серости. Среднего роста, среднего телосложения, ни одной выделяющейся черты лица. Волосы темные, коротко подстриженные, кожа бледная, без единой родинки или шрама. Его черный костюм был сшит безупречно, но из дешевой синтетической ткани, которая не мнется и не блестит. Руки в тонких белых хлопчатобумажных перчатках были сложены перед собой. Он не двигался и почти не дышал, превратившись в еще один безмолвный элемент обстановки — стойку для зонтов или пожарный щит. Натаниэль молча наблюдал за ним, прислонившись к холодной мраморной стене. Он чувствовал под пальцами шероховатость полированного камня и едва уловимую вибрацию лифтовых шахт, уходящих вглубь здания. Воздух пах озоном от кондиционеров и сладковатой химической отдушкой чистящих средств. Он смотрел, как человек не моргает. Веки опускались и поднимались с такой редкостью, что это напоминало движение механизма, а не живого существа. На груди у него не было видно дыхания. Только через длинные промежутки времени костюм на груди слегка надувался и опадал. Ровно через пятнадцать минут, без предварительного вздоха или изменения позы, человек отделился от стены. Его движения были экономичными, лишенными всякой индивидуальности. Он не шагнул, а плавно перенес вес тела с одной ноги на другую и оттолкнулся, скользящим шагом подойдя на точно выверенную дистанцию — полтора метра. Не слишком близко, но так, чтобы его было прекрасно слышно. Он остановился, поставив ноги параллельно, как солдат. Не поднимая глаз, он произнес короткую, отточенную фразу на японском, его голос был ровным и безэмоциональным, как голос автоответчика, без высоких или низких частот: — Пожалуйста, следуйте за мной. Натаниэль фыркнул, и из его ноздрей вырвалось легкое облачко пара в холодном воздухе. Он медленно перевел взгляд с человека на потолок, где в матовом пластике светились безжалостно белые лампы. Если бы он не обладал способностью мгновенно понимать и воспроизводить любой человеческий язык, эта ситуация выглядела бы идиотски. Он представил, как стоит здесь, с рогами и хвостом, а этот болванчик повторяет одну и ту же фразу на непонятном наречии. Эта способность была одной из немногих, за которые он был хоть немного благодарен своей проклятой природе. Демонов вызывали повсюду: в душных подвалах Нью-Йорка, в заброшенных храмах Киото, в песчаных пустынях Каира. Либо это делали посвященные, члены закрытых кланов вроде Мориямы, знавшие, с чем имеют дело. Либо — самонадеянные идиоты, нашедшие ритуал в интернете и решившие позабавиться. С последними было проще. Они кричали, пахли страхом и потом, и их можно было запугать до полусмерти, просто щелкнув когтями. В любом случае, без знания языков заключать контракты было бы невозможно. Пришлось бы объясняться жестами. Мужчина развернулся на каблуках, поворот на сто восемьдесят градусов, и пошел, не оглядываясь, абсолютно уверенный, что его приказу последуют. Его туфли на резиновой подошве не издавали ни звука на скользком полу. Натаниэль с отстраненным презрением наблюдал за его спиной. За идеально прямые швы пиджака, за то, как воротник рубашки на миллиметр выступает над тканью. Зачем с ним разговаривать? Этот человек был просто функцией, живым инструментом, болванчиком, запрограммированным на выполнение приказов. Он не был стражем. Он был курьером, холодильником на ножках, ожившей папкой для документов. Мысль заставила его внутренне передернуться. «Чем ты, в сущности, от него отличаешься, Веснински? Ты тоже цепной пес. Просто твоя цепь немного короче и надета на шею покрепче». И он снова почувствовал ее — ту самую, невидимую. Фантомное давление холодного металлического обруча где-то в районе диафрагмы, сковывающее дыхание. Оно не причиняло боли, но было постоянным, унизительным напоминанием. Словно кто-то положил тяжелую гирю из свинца ему на солнечное сплетение, и он вынужден был постоянно напрягать мышцы, чтобы не согнуться. Новый ошейник. Новый хозяин. И этот хозяин прислал за ним немую тень в дешевом костюме. Ему следовало отказаться от этой унизительной экскурсии. Ему нужно было просто потребовать у Ичиро адрес и добраться до места самому. Переместиться в клубке теней, пройти сквозь стену, просто расправить крылья и улететь в ночное небо, разбив это огромное окно — способностей было предостаточно. Мысль пришла слишком поздно, сейчас уже было не время для споров. Контракт был активен. Импульс уже прошел. Неподчинение могло вызвать новый, более сильный сигнал. Что ж, ладно. По крайней мере, он сможет посмотреть на этот жалкий человеческий муравейник с комфортом. Он не сомневался, что машина будет дорогой и броской. «Майбах», «Роллс-Ройс», бронированный «Мерседес» с тонированными стеклами. Тщеславие и жажда статуса были самыми предсказуемыми из человеческих пороков, а уж у отпрыска могущественного клана это качество должно было быть развито особенно ярко. Он лениво оттолкнулся от стены плечом, оставив на идеально отполированной поверхности легкий, матовый след от тепла своего тела. И пошел за безмолвным проводником, на лице застыла маска скучающего безразличия, но глаза сузились, сканируя периметр. Его собственные тяжелые шаги гулко отдавались в безлюдном холле, каждый удар подошвы по мрамору — четкий, властный звук, контрастирующий с идеальной тишиной шагов человека впереди. Он намеренно ступал чуть громче, чтобы подчеркнуть разницу между собой и этим призраком. Между существом и функцией. Между псом, который знает, что он на цепи, и тенью, которая даже не подозревает, что она — тень