I want it bad

      Марин, и так замученный, уставший после целого насыщенного событиями, общением и съёмками дня, уже с час сидит и нарезает влог, обещанный подписчикам, ведь после отдыха на плечи навалится слишком много работы, чтобы хватило времени на монтаж. Аркаша протирает полотенцем волосы, садится на его двуспальную кровать позади, опирается на свободную руку. — Сколько тебе ещё? — мягко спрашивает, разглядывая волосы на затылке и мятую чёрную футболку. — Не знаю, минут тридцать ещё точно. Или час, чтобы завтра было меньше, — тихо, почти шёпотом. Аркаша откладывает полотенце, подсаживается ближе и легонько похлопывает по плечу, упирается в него подбородком. На макбуке виднеются строки нарезанного материала и застывший кадр, где они идут вдоль яркой улочки, обсуждают произошедшее в пекарне и смеются. Марин ставит на паузу. — Удобно? — чуть поворачивает голову и не сдерживает улыбки. — Да ваще, — усмехается Аркаша и съезжает ладонью на спину, поглаживает спокойно. Марин от этого спать хочет только сильнее. — Ты не помогаешь, — подмечает он, возвращаясь к монтажу. — Я и не пытался, — отвечает друг с тёплой, ленивой улыбкой. — Моя задача — уложить тебя спать, а не подбадривать. — Я заметил, — так же нежно, с плескающейся радостью на губах и в голосе.       Аркаша щурится от яркости, поэтому сочетанием клавиш приглушает. Марин на это молчит, реагирует только мелко дёрнувшимися уголками губ.       Момент, отматывает. Снова пересматривает, снова возвращает к началу куска. Аркаша продолжает поглаживать по спине, смотрит, ждёт терпеливо. Марин лёгкими выученными за столько-то лет движениями работает с программой, скептически смотрит на каждый кадр, оценивает. Аркаша зевает, передёргивает плечами и, не найдя в ближайших двух метрах своего телефона, берёт маринов. — Посмотри-ка, — наводит на него фэйс-айди. — Что тебе там нужно? — спрашивает с улыбкой. Аркаша пожимает плечами. — Мемы в тиктоке. Хз. Скучно сидеть тут. — Сочту за оскорбление, — говорит — и Аркаша щипает его за плечо. — Ау! За что? — тихо смеётся. — Работай, — по-простому, с довольной улыбкой.       Марин только закатывает глаза (не то чтобы недовольно), щёлкает дальше, просматривает одно и то же снова и снова, пока Аркаша листает тикток. — Блин… — под нос. — Херня какая-то.       Аркаша отрывается от телефона не сразу, лениво переводит взгляд на экран, потом на него, потом снова на экран. — Что такое? — Вот здесь, — и включает отрывок снова. Голос в моменте выжатый, но не критично. Аркаша поджимает губы. — Хуйня. И не вырежешь, потому что придётся вырезать последние минут семь, а записывать отдельно или текстом пояснять — тоже херня.       Аркаша тянется к тачпаду, прижимается грудью к чужой тёплой, уставшей спине и возвращает, прослушивает снова. — Да норм. — Не-е… — Не, реально норм, в твоём стиле. — Да как-то слишком выжато, нет? — Не знаю, а как ты хочешь, чтобы было? — Да нормально, без такого голоса. — Ну так скажи, я не понимаю. — В плане? — поворачивается к нему. Аркаша откладывает телефон, садится ровно и разворачивает к себе Марина. — Скажи мне, как ты хочешь, чтобы было.       Марин упирается перед собой ладонями в кровать, смотрит с интересом. — Типа… — и начинает фразу. Аркаша перебивает. — Нет, ну ты говоришь точно так же, как в видео. — Ну-у-у… — Давай, — подбадривает и накрывает ладонью чужое плечо. Марин теряется. — Без этого всего, просто скажи мне.       Аркаша смотрит прямо в глаза, ждёт ответа, а у Марина что-то глючит в голове. Может, от перенасыщения или усталости, давящей не то что на плечи, а на всё тело. Он теряется.       Взгляд самопроизвольно то тянется к глубоким карим, смотрящим особенно ласково и щадяще в этот вечер, то к веснушкам, разбежавшимся по щекам и носу, то к мягким губам, растянувшимся в снисходительной улыбке.       Марин напрочь забывает, что вообще должен сказать сейчас. Аркаша молча ждёт, склоняет голову, чтобы разобраться в заинтересованности напротив, но ничего не говорит. Ладонь на плече ласково сжимается, потом скользит дальше. — Я забыл, что надо сказать, — неловко признаётся Марин. Аркаша по-доброму усмехается, но не отодвигается. Они странно близко, и это почему-то ощущается иначе, неординарно. — Ты помнишь?       Аркаша мотает головой, а в каждом его движении прослеживается мягкость, замедленность, слабость, но и вместе с тем расслабленность, спокойствие, хотя то, что они делают сейчас должно вызывать, как минимум, замешательство. Пальцы на спине медленно поглаживают, подталкивая — и Марин неожиданно быстро поддаётся.       У Аркаши просто губы красивые. Ну, не в плане, что он там их поцеловать хочет, а в плане, что реально просто красивые. Ну правда. Просто красивые. Такие пухловатые, мягкие на первый взгляд, покусанные, приятного оттенка. Просто красивые, ничего больше. — Так что? Скажешь? — тихо, с нежностью.       Так близко.       Марин смотрит, не отводя взгляд, не скрывая мыслей и желания, едва сдерживает силу притяжения, вдыхает глубоко, тщетно пытаясь прийти в себя. — Я… — а голос осип. Аркаша тает и плавится на глазах. Он явно заметил, как поплыл Марин, и совсем не против происходящего. — Можно? — само срывается с губ.       Аркаша смотрит ещё теплее, кивает.       Сердце замедляет свой ход, взгляд замирает, застревая на чужих губах. — Прям…? — быстро взглянуть глаза в глаза для подтверждения происходящего. — Прям, — кивает с улыбкой, едва слышно.       Марин тянется. Время тормозит, ощущения сводят с ума. Первое касание едва ощутимо, тёплое, невыносимо осторожное. Слишком много. От прикосновения всё тело будто пробивает током, но не резким, а нежным, расплывающимся. Губы у Аркаши правда мягкие, податливые — и от этого внутри всё проваливается. Дыхание, застопорившееся на долгие секунды, сбивается, руки слабеют — и Марин подаётся ближе, потому что по-другому уже не хочется.       Всё так слишком: слишком близко, слишком лично, слишком неправильно, ведь они друзья.       И всё это тянет только сильнее.       Марин сорвано выдыхает в поцелуй, теряется и через мгновение решается: будто проверяя границы, углубляет, бережно, нежно. Пальцы едва отрываются от постели, цепляются за рукав чужой футболки. Ладонь на спине крепко держит, прижимает ещё ближе. Аркаша не отталкивает, не останавливает, не переводит в шутку, только отвечает, принимает полностью таким, какой он есть: расстерянным, уязвимым, чувственным. Марин подаётся вперёд, пока внутри всё плывёт.       Всё так медленно, тепло и до дрожи сладко.       Мурашки бегут по рукам, когда в голову закрадывается очевидная мысль: это Аркаша. Это Аркаша его сейчас целует, это его губы, его прикосновения, его желание. Колени слабеют.       Не спеша, беззащитно, но с нарастающей уверенностью. Марин наклоняет голову, прижимается ближе, углубляет поцелуй и сильнее сжимает край футболки, потому что просто поцелуев — уже мало.       Разделённое дыхание, бессилие перед влечением, просьба в касаниях, головокружение от звуков, ненасытных, бесчестных.       Они отстраняются на секунду, даже на её долю, и потом снова, и снова, и снова.       Марин из-под дрожащих ресниц улавливает движения его губ, румянец на светлой коже, линии смявшейся футболки — и не находит причины остановиться. — А как же монтаж? — не без улыбки спрашивает шёпотом Аркаша, когда Марин тянет на кровать дальше.       Он тихо выдыхает, пока мозг пытается обработать вопрос и найти, что ответить. — Подождёт, — и тянет его ещё ближе.       Гаснет экран ноутбука — и они погружаются в полную темноту.