Трещина в полу

      Пол в туалете был ледяным. Не просто холодным – казалось, он высасывал тепло из кожи, вгрызался в позвоночник сквозь истончившуюся за годы старую мантию. Из старых раковин капала вода, из-за этого практически весь пол был залит водой, а плесень на стенах стала естественным узором этого места. Наверное поэтому этот туалет был закрыт и сюда уже давно никто не ходил. Это было одно из немногих мест в замке, где Снейп чувствовал себя в безопасности. До сегодняшнего дня…       Северус чувствовал каждую неровность своей спиной, каждую трещину на кафеле, выбоину - острым краем впивающуюся в кожу сквозь рубашку. Во рту - привкус железа, его собственной крови с чем-то горьким, подступающим из глубины желудка.       Пошевелить запястьями Снейп не мог. Чье-то заклинание прибило его руки к полу, словно гвоздями. Он пытался скрести пальцами по швам между плитками, пытаясь вырваться, но его усердия едва оставляли заметные бурые от крови полумесяцы на грязном кафеле. Он чувствовал, как крошки известкового раствора забиваются под ногтевые пластины, как холод проникает всё глубже, добираясь до костного мозга. Тело отказывалось слушаться, превратившись в чужую, враждебную оболочку, в которой он был заперт. Дрожь была неконтролируемой, унизительной - она выдавала его страх громче любого крика.       - Смотри-ка, Бродяга, он дрожит, как лист осины, - голос Сириуса Блэка звучал особенно мерзко, растягивая гласные с той особой, аристократической брезгливостью, которую он, по иронии судьбы, ненавидел в своей семье, но с упоением применял к жертве. В его интонации слышалось сытое довольство хищника, который уже разодрал добычу и теперь просто наблюдает за её агонией. Блэк сидел на широком каменном подоконнике, закинув ногу на ногу, и болтал носком начищенного до зеркального блеска ботинка в такт собственным мыслям. Он разглядывал Северуса так, словно тот был не человеком, а чем-то, что можно рассматривать с холодным научным интересом, попутно комментируя его уродство.       В горле у Снейпа стоял ком, плотный и колючий, словно он проглотил ежа. Он пытался сглотнуть, протолкнуть его вниз, но слюна стала вязкой, как испорченное зелье для бальзамирования - густая, липкая, с привкусом паники. Воздух застревал где-то в трахее, не доходя до легких, превращая каждый вдох в осознанное, мучительное усилие. Грудная клетка ходила ходуном, но кислорода всё равно не хватало. Только не плакать. Только не при них. Просто дыши. Дыши, чёрт возьми. Но слёзы, горячие и предательские, уже скапливались в уголках глаз, размывая очертания трёх фигур, нависающих над ним, как грифы над падалью.       - О, смотри, Джеймс, кажется Нюня распустил нюни, - Блэк театрально прижал руку к сердцу, - ты смотри, расстроился что мы его нору нашли!        Поттер, стоявший ближе всех, лишь хмыкнул. Он поправил растрепавшиеся волосы - жест победителя, отточенный до автоматизма перед зеркалом в гриффиндорской башне, - и медленно, с наслаждением растягивая момент, присел на корточки прямо перед лицом Снейпа. Золотой снитч на его груди, закреплённый на мантии, тускло блеснул, отражая дрожащий свет факелов. Этот блеск почему-то раздражал Северуса больше всего - символ славы, успеха, всеобщего обожания, всего того, чего у него никогда не будет, сейчас маячил в нескольких дюймах от его лица, пока он лежал, распластанный на грязном полу.       - Ну что ты, Нюниус, - прошептал Джеймс, наклонившись ближе, и от его тона, интимного, почти ласкового, заговорщицкого, у Северуса внутри всё оборвалось и ухнуло в кислотную бездну желудка. Губы Поттера осторожно коснулись губ Снейпа, кожу сразу обожгло дыхание, пахнущее мятной жвачкой и чем-то сладким. Северус резко одернул голову, в моменте жалея, что не укусил Джеймса или не плюнул ему в лицо… А такой шанс был!        - А ты не такой уж и страшный, когда молчишь. Знаешь, я ведь замечал, как ты на меня смотришь в Большом зале. Думал, я не вижу? Думал, твои взгляды такие незаметные? Решил, что имеешь на это право?       Снейп зажмурился изо всех сил. Разумеется это было неправдой. Наичистейшая ложь в самом отвратительном её проявлении! Он смотрел на Поттера с ненавистью и с чёрной, концентрированной завистью, которая разъедала его изнутри хуже любой кислоты. С желанием испепелить, уничтожить, стереть с лица земли эту самодовольную ухмылку. Но никогда - с тем, в чём его сейчас обвинял этот самодовольный мерзавец. Никогда. Это была ложь, удобная ложь, которую они сочинили, чтобы оправдать собственную жестокость. Снова… Опять.       - Открой глаза, Нюня! - приказал Поттер, и чужая ладонь, горячая и сильная, с длинными пальцами ловца, грубо сжала его челюсть, заставляя разомкнуть веки. Пальцы впились в кожу, надавили на желваки так, что захрустело, - или мне позвать Сириуса? Ему, знаешь ли, скучно. А когда Сириусу скучно, он становится очень и очень изобретательным.       Слева послышался сдавленный смешок Петтигрю. Мелкий, юркий, с вечно потными ладонями и бегающим взглядом, он стоял у двери в одну из кабинок, вжимаясь в косяк, найдя, кажется, лучший угол для обзора.... Его глазки-бусинки, маленькие и глубоко посаженные, горели нездоровым, лихорадочным любопытством. Он то и дело облизывал пересохшие губы, нервно переступая с ноги на ногу. В его позе читалось нетерпение, какое-то гаденькое предвкушение, от которого у Снейпа по спине побежал второй слой мурашек, холодных и липких.       - Т-с-с, Хвост, - шикнул Блэк, не оборачиваясь, но явно чувствуя возбуждение приятеля, - не спугни момент. Ты только посмотри на его ключицы. Они же торчат, как у ощипанной птицы. Кожа да кости. Тощий…       - Ты же вроде любишь кости, Бродяга? - Джеймс расстегнул пару пуговиц рубашки у Северуса и, проведя рукой от ключицы до горла, слегка сжал его, лишая свою жертву нормального потока кислорода. Снейп невольно закашлял, только тогда Поттер соизволил разжать ладонь, - просто фарфор. Кто бы мог подумать под этими сальными патлами и вечной грязью, есть такая нежная кожа.       От этих слов - нежная кожа - Снейпа передернуло так, словно его ударили током. Спазм прошел по всему телу, от макушки до кончиков дрожащих пальцев. Мерзость подступала к горлу вместе с желчью, обжигая пищевод. Они обсуждали его тело, как мясники обсуждают разделку туши, как оценщики в ломбарде рассматривают подержанную вещь.       - Заткни свою поганую пасть, Поттер! - прохрипел Снейп, собрав остатки гордости в кулак. Слова царапали пересохшее горло, выходили с трудом, словно он толкал камни. Голос сорвался на середине фразы, прозвучал жалко, слишком жалко. Он ненавидел себя за этот срыв едва ли не больше, чем их.       - О, он ещё и разговаривает, - Джеймс расхохотался, и смех этот, гулкий и торжествующий, эхом прокатился под высокими сводами старого туалета, заставив Северуса сжаться в ожидании неизбежного продолжения, - ты слышал, Бродяга? У Нюньчика прорезался голос. Знаешь, что будет, если ты закричишь, Снейп? Ничего. Абсолютно ничего. Сюда никто не ходит - это же туалет Плаксы Миртл, ты в курсе? А даже если и придёт какая-нибудь заблудшая душа… - Поттер сделал театральную паузу, наклоняясь ещё ближе, так что Северус вновь почувствовал жар его кожи, - ты же знаешь, тебе никто не поверит. Ты - грязный слизеринский урод, который вечно суёт нос в чужие дела. Так все и скажут: сам напросился. Сам виноват.       Это была правда. Леденящая, убийственная, беспощадная правда их мира, мира, где значок Гриффиндора на мантии служил индульгенцией на любую жестокость, а бедность и нелюдимость - приговором. Снейп знал это. Знал с первого курса, с того самого дня, как Поттер впервые скинул его с метлы на глазах у всей школы, и никто даже не пошевелился, чтобы помочь. Он проглотил эту правду тогда, глотал её каждый день на протяжении пяти лет, и сейчас она встала поперёк горла острым, негнущимся куском.       Дальше время потеряло линейность. Оно перестало быть рекой, текущей из прошлого в будущее, и превратилось в череду рваных, удушливых фрагментов, нанизанных на нить бесконечного, всепоглощающего ужаса. Сначала его перевернули лицом вниз. Снейп попытался брыкаться, инстинктивно, как загнанное в угол животное, но Блэк со скучающим видом, даже не глядя на него, придавил его лопатки коленом к полу, навалившись всем весом. Удар вышиб из легких остатки воздуха, в глазах потемнело, а позвоночник пронзила острая, простреливающая боль. Колено Блэка, твёрдое и безжалостное, вдавливало его в грязный кафель, не давая ни вздохнуть, ни пошевелиться. Чулки окончательно сползли, обнажая бледные, покрытые цыпками и синяками икры.       - Прошу… - голос предательски дрожал, гордость уступила место страху. Вернее самому настоящему животному ужасу, - прошу, Джеймс, не надо…       Резкая боль. Она пришла не сразу. Сначала был шок - ледяное, обжигающее прикосновение сквозняка к открытым участкам кожи, которые никогда, никогда не предназначались для чужих взглядов. Стыд, острый и парализующий, смешался со страхом, образуя гремучую смесь, от которой отказывал разум. Затем - давление. Нестерпимое, выворачивающее внутренности наизнанку, разрывающее его на части изнутри. Ощущение, что его тело перестало быть его телом, превратилось в чужую территорию, по которой маршируют вражеские войска, вытаптывая всё живое. Снейп вскрикнул и инстинктивно выгнулся. Слёзы лились рекой. В ушах звенело. Боль была не только физической - она была экзистенциальной, она переписывала саму его суть, превращая из человека в вещь.       Рот Северуса был зажат. Чья-то ладонь - он не видел чья, потому что лицо было вжато щекой в грязную, липкую от многолетней грязи плитку, - запечатала крик, превратив его в жалкое, сдавленное мычание. Паника накрыла с головой, как чёрная, ледяная вода в озере в середине зимы - резко, без предупреждения, лишая способности мыслить рационально.       Я не могу дышать. Я не могу дышать... Я сейчас умру. Они убьют меня прямо здесь… Лили. Лили… нет нет нет… пожалуйста, не думай о ней сейчас. Только не о ней. Только не сейчас…       Перед глазами плыли радужные круги, расплываясь в мутные пятна. Гипоксия и страх смешались в тошнотворный коктейль, который пульсировал в висках и заставлял желудок сжиматься в болезненных спазмах, в такт ритмичных толчков.       Слёзы текли непрерывным потоком, горячие и солёные, смешиваясь с пылью и грязью на полу, превращаясь в серые разводы на бледных, ввалившихся скулах. Он не мог их остановить, не мог даже сморгнуть как следует - веки словно налились свинцом. Он слышал их разговор над головой, словно сквозь толщу воды, сквозь вату, которой были заложены уши от напряжения.       - …ну же, Питер, не жмись, как девица на выданье. Твоя очередь. Ты же хотел доказать, что ты не крыса, а настоящий мародёр? Вот он, твой шанс. Покажи, на что способен. - Джеймс, а вдруг он расскажет? Вдруг пойдёт к Дамблдору? Ты же знаешь, он любит ябедничать, эта скользкая тварь… - Кому, Хвост? Директору? - смешок Блэка, полный такого презрения, что даже у Снейпа, несмотря на его состояние, кровь застыла в жилах, - да он скорее язык себе откусит и проглотит, чем признается, что его, такого умного и ядовитого, нашего дорогого гения-зельевара, отодрали в сортире, как последнюю шлю… - Не надо, Сириус, - это голос Люпина. Тихий, безжизненный, доносящийся откуда-то со стороны двери. Римус стоял, опершись руками о край старой, покрытой паутиной трещин, раковины, и, сжав в руке какой-то кусок пергамента, смотрел в мутное, заляпанное зеркало. Но не на своё отражение - он смотрел куда-то сквозь него, внутрь себя, в какую-то бездну, которую сам себе вырыл. И он не вмешивался. Никогда не вмешивался. Всегда стоял в стороне, опустив глаза, делая вид, что это его не касается.       Его молчаливое соучастие было, пожалуй, самым страшным - потому что он, единственный из них, казалось, понимал, что они творят, и всё равно ничего не делал, - просто… просто покончим с этим. Быстрее.       Покончим с этим. Как с надоевшим, затянувшимся уроком. Как с грязной, но необходимой работой, которую нужно просто доделать и забыть.       - Пожалуйста… я ничего не скажу, - Северус снова что-то попытался сказать, хотя прекрасно понимал, что это бесполезно, - Джеймс, я умоляю тебя... прошу, дай мне уйти… пожалуйста...       Его слова вновь остались без внимания, так как Снейпа накрыла новая волна. На этот раз это был Питер. Мелкий, суетливый, с вечно влажными, дрожащими руками, от которых пахло чем-то прогорклым. Его прикосновения были робкими и в то же время жадными, торопливыми, словно он боялся, что у него отнимут игрушку. И от этих прикосновений, от его нервного, прерывистого сопения прямо над ухом, от того, как он бормотал что-то себе под нос - не то оправдания, не то грязные ругательства, - Северусу стало по-настоящему, до дрожи в коленях, страшно. Потому что Поттер и Блэк были жестоки от пресыщенности, от скуки, от ощущения собственной вседозволенности. А Петтигрю был жесток от собственной ущербности, от глубокой, застарелой ненависти к самому себе, которую он вымещал на единственном, кто был ещё слабее. В его близости, в его влажном дыхании на шее чудилось что-то совсем гнилое, безнадёжное, какая-то червоточина, которая разъедала всё, к чему прикасалась.       - Смотрите, он затих, - заметил Поттер почти с удивлением, когда тело Северуса перестало судорожно дергаться в тщетных попытках освободиться. Теперь оно лишь безвольными, слабыми толчками подчинялось чужому, чуждому ритму, словно сломанная кукла в руках жестокого ребёнка. Глаза Снейпа были прикрыты, воспалённые, красные от слёз, но взгляд остекленел, потерял всякое выражение, кроме бесконечной, космической пустоты. Он ушел. Он не был больше в этом грязном, вонючем туалете. Он парил где-то под самым потолком, маленькая испуганная тень, прижавшаяся к паутине в углу, и смотрел сверху вниз, как кучка мародёров, весёлых, красивых, успешных, топчет в грязи его бессмысленное, никому не нужное тело.       В какой-то момент - он не мог бы сказать, сколько прошло времени, минута или час, - всё закончилось. Или ему показалось, что закончилось. Звуки стали доноситься глуше, как сквозь толстое стекло. Голоса Мародёров слились в неразборчивый гул, в котором можно было угадать лишь отдельные, мерзкие слова - «хорош», «хватит с него», «пошли отсюда, воняет».       - Эй, Снейп, - Блэк наклонился, ухватил его за сальные, спутанные волосы и рывком приподнял голову над полом. Корни волос заныли от боли, но Снейп почти не почувствовал её - слишком много боли уже скопилось внутри, она переполняла его до краёв, и новые порции просто выплескивались наружу, не задерживаясь, - скажи «спасибо», сучка. За тёплый приём. За комплименты. На этот раз ты был просто очарователен, не то что на той неделе, честное слово. Такой… податливый. Может, повторим как-нибудь на выходных? Устроим свидание?       Северус ничего не ответил. С губ сорвался только тихий, сиплый выдох, похожий на предсмертный хрип. Воздух выходил из лёгких толчками, словно продавливался сквозь сломанные рёбра. Внутри него что-то окончательно сломалось - не кость, не орган, не то, что можно залечить заклинанием или зельем. Сломалось что-то гораздо более важное, фундаментальное. Вера в то, что хоть где-то существует справедливость. Что взрослые придут, спасут и накажут обидчиков. Что завтрашний день будет лучше, чем сегодняшний.       Перед тем как провалиться в небытие, он услышал удаляющиеся шаги, смех Блэка, обрывок фразы Поттера: «…не расскажет, кишка тонка». А затем - звук захлопнувшейся двери, гулкий и окончательный, как крышка гроба.       И наступила тишина.       

***

      Сознание возвращалось медленно, нехотя, словно выталкивало его из тёплой, безопасной темноты обратно в холодный, враждебный мир. Сначала вернулось ощущение пола - ледяного, твёрдого, неумолимого. Затем - запах. Тяжёлый, спёртый воздух туалета, пропитанный сыростью, плесенью и… чем-то, от чего желудок сжался в болезненном спазме.       Снейп с трудом разлепил веки. Ресницы слиплись от высохших слёз, и мир предстал перед ним мутным, раздвоенным. Он лежал на боку, подтянув колени к груди, в позе эмбриона - беззащитного, уязвимого. Где-то на границе восприятия капала вода - мерный, монотонный звук, отсчитывающий секунды его позора.       Попытка пошевелиться вызвала волну такой острой, простреливающей боли внизу, что он застонал сквозь стиснутые зубы. Стон получился тихим, жалобным, похожим на скулёж побитой собаки. Он попытался опереться на локоть, приподняться - и тут желудок взбунтовался окончательно.       Спазм был внезапным и неудержимым. Снейпа скрутило пополам, выворачивая наизнанку. Его вырвало прямо на грязный кафель, рядом с собственной головой. Желудок был почти пуст - он не ел с самого утра, слишком нервничал, - поэтому наружу выходила лишь жгучая, горькая желчь, смешанная с вязкой слюной и кровью из прокушенной губы. Рвотные позывы сотрясали всё его тощее тело, выматывая последние остатки сил. Каждый спазм отдавался дикой болью в измученном, растерзанном нутре, напоминая о том, что с ним сделали.       Когда позывы наконец стихли, оставив после себя лишь противный, кислый привкус во рту и дрожь во всём теле, Снейп снова уронил голову на пол, в нескольких дюймах от лужицы собственной блевоты. Холод плитки отрезвлял, не давал снова провалиться в спасительное беспамятство.       Он лежал и смотрел в одну точку, на трещину в полу. Мыслей не было. Только ощущения: холод, боль, грязь, стыд, вонь собственной рвоты. И где-то на самом дне, под толщей этого липкого, удушающего болота - ненависть. Чистая, концентрированная, холодная, как жидкий азот. Ненависть, которая обещала, что однажды, когда-нибудь, он заставит их заплатить. За каждую секунду. За каждое прикосновение. За каждый смешок. За каждое «Нюниус». С процентами. С кровью. С дерьмом.       Справедливость? Нет. Справедливости не существует. Есть только месть. И это - единственное, ради чего теперь стоило дышать, шевелиться, жить. Единственное, что у него осталось…       

***

      Гарри стоял, вжавшись в холодную стену туалетной кабинки, и не мог заставить себя дышать. Его собственная грудь, даже здесь, в чужом воспоминании, сжималась так, будто на неё навалили каменную плиту. Он смотрел на тело - на бледного, тощего юношу, скорчившегося на грязном полу в луже собственной крови и рвоты. Чёрные волосы слиплись от пота и слёз. Остекленевшие глаза безучастно глядели в никуда.       Это сделал мой отец… Сириус…       Ужас был не просто в увиденном. Ужас был в том, что Гарри узнавал их смех. Он слышал его в рассказах о школьных проделках, в хвастливых байках Сириуса о «старых добрых временах». Только теперь этот смех обрёл совсем другое значение - леденящее, тошнотворное.       - Развлекаетесь, Поттер?       Гарри дернулся, словно от удара. Рядом, в полумраке воспоминания, стоял взрослый Снейп. Настоящий. Чёрная мантия, белое как бумага лицо и горящие ледяной яростью, полной ненависти глаза. Он даже не взглянул на самого себя, лежащего на полу. Он смотрел только на Гарри - на сына своего мучителя.       - Я… я не знал, - выдохнул Гарри. Слова вырывались сами, жалкие, бессвязные, - клянусь, профессор, я не хотел… Я думал, это просто дуэль, или…       - Приятным человеком был ваш отец, не так ли? - перебил его Снейп. Голос его был тихим, почти ласковым, но каждое слово жгло, как раскалённое железо. - Герой. Душа компании. Вы ведь именно так его себе и представляли, да, Поттер? Благородный рыцарь, который никогда бы не опустился до…       Он не закончил. Лишь коротко, презрительно выдохнул, и этот выдох сказал больше любых слов.       Гарри открыл рот, чтобы снова попытаться - что? Опровергнуть? Объяснить? Извиниться? Но что можно сказать человеку, чью жизнь твой отец растоптал в грязном сортире на потеху друзьям?       Ледяная рука Снейпа с силой сжала плечо Гарри. Хватка была почти болезненной, в ней читалась вся многолетняя, выдержанная ненависть, которую Снейп не мог выплеснуть на Джеймса Поттера, но мог - на его сына.       Мир схлопнулся. Мелькнули серые стены, и вот они уже стоят в кабинете зельеварения. Омут Памяти мерцал серебром, в камине потрескивали дрова.       - Уроки окончены, - отчеканил Снейп ледяным тоном, - Вон из моего кабинета! И не смейте никогда больше сюда входить.       Гарри попятился к двери, спотыкаясь о собственную мантию. У самого выхода он обернулся - просто чтобы убедиться, что кошмар кончился.       Снейп стоял к нему спиной, вцепившись побелевшими пальцами в край стола. Плечи его были напряжены так, словно он держал на них всю тяжесть мира. А потом он чуть повернул голову - самую малость, ровно настолько, чтобы свет от камина упал на его лицо.       И Гарри увидел. На бледной, впалой щеке блестела влажная дорожка. Одна единственная слеза, которую Снейп то ли не успел, то ли не счёл нужным по какой-то причине стереть. Она скатилась к углу плотно сжатых губ и затерялась где-то в тени.       Гарри замер, не в силах отвести взгляд. Профессор Снейп - ядовитый, жестокий, несгибаемый профессор Снейп - плакал. Беззвучно. Почти незаметно. Но плакал.       Внезапно дверь захлопнулась за спиной Гарри сама - то ли заклинанием, то ли сквозняком. В тёмном коридоре он прислонился лбом к холодной каменной стене и зажмурился. Но эта картина никуда не исчезла, мысленно он всё ещё видел этот ужас и не знал, что ему теперь делать…