Неспокойное сердце спокойного человека.

Пётр был безнадёжно влюблён. Каждый раз, когда он невзначай касался кожи — по телу бегала дрожь, посылая разряды в самое сердце. Когда он улыбался, так ярко растягивая пухлые губы, внутри что-то обрывалось раз за разом. Когда его голубые глаза так ярко сияли, отливали самым чистым морем на солнце — ему хотелось умереть. Позволить себе зайти глубже, наступить на осколки ракушек, которые обязательно пробьют ногу, но не побояться. Прямо сейчас объект его любви сидел рядом, забавно щурился, пытаясь рассмотреть написанное на доске. Гуменник не знал времени, когда не любил его. Может, когда они заходили в детский сад под ручку? Или когда ругались на счёт того, кто катается на синей качели, а кто на красной? Он не мог сказать точного дня. В один момент просто понял, что готов отдать всё, лишь бы Илья не хмурился. Лишь бы на лице его ярком всегда блестела улыбка, а не слёзы на глазах. Пусть качается на любых качелях, кроме эмоциональных. Пусть касается везде, где захочется, Пётр готов позволить ему всё. В один день он понял, что в глаза лучшего друга заглядывает дольше, чем нужно. Что позволяет играть с волосами, хотя никогда этого не любил. Именно тогда Малинин сказал, мол «Стоит тебе отращивать. Структура волос классная», и с тех пор регулярно поглаживал, что-то заплетал, приговаривая, что это его успокаивает. Раз другу нравится, а Пете приятно, разве это не прекрасное дружеское времяпровождения? В один зимний вечер, в канун нового года Гуменника пробило на болезнь. Отец был на службе далеко от дома, матушка тоже была занята на работе. Только он. Только Илья, наложивший ему на лоб холодную тряпку, проверяющий температуру каждый час, и извиняющийся за то, что он никогда никого не лечил. Какой же ты глупый, Илюш. Тогда его прикосновения особенно обжигали кожу. Тогда взгляд невольно скользил к губам, а в груди тлели пожары нежности к этому человеку. С тех пор стало намного проще объяснить то, с чем ты живёшь всю жизнь. Казалось бы, старший сын священника и врача, развивается в разных сферах, учится отлично, должно быть — гордость семьи. Является ли запретная любовь грехом? Гуменник долго думал об этом ночами, когда закрывал глаза, и видел только его. К ответу он так и не пришёл. Даже сейчас, когда приняв поражение, мохнатая макушка Ильи опустилась ему на плечи. Пётр усмехнулся, отметив, как колотится его сердце. Как неспокоен ритм спокойного человека, который был с корнями влюблён. — Ты странный. — вдруг произносит Малинин, заглядывая своими пронзительными глазами в чужие. Гуменник ничего не отвечает, только шутливо дёргает плечом, пытаясь сбросить лучшего друга. Но Илья, конечно, упёрся рогами. — Что с тобой, Петь? — голос показался странно обеспокоенным. Хотя, может в этом и нет ничего странного. Они ведь друзья. Лучшие. Малинин ткнул ему в щёку, явно пытаясь добиться ответа. Благо от этого Петра избавил звонок, оповещающий о конце учебного дня для некоторых классов. Он хотел было проигнорировать «липучку», но Илья решил действовать активнее — обвил его шею руками, как коала, и завис в нескольких сантиметрах от его лица. ... — Петь? Тебе плохо? — друг тут же отпустил. Видимо увидел ярко алые щёки. Гуменник мог контролировать выражение лица, темп дыхания. Но не красные щёки, уши и шею, когда Малинин активно пользуется стёртыми дружескими границами. — Медсестра уже наверняка не в школе.. — Ничего, — кратко, даже холодно отвечает Пётр. — Всё нормально. Илья пару минут повтыкал на него, но решил не давить дальше. Им ещё проводить следующие пару часов в компании друг друга, ругаться не очень хотелось.

***

Яркое закатное солнце, что греет на контрасте с апрельским ветром. К вечеру становилось прохладнее. Они шагали с Петей по парку, Малинин мог видеть, как играет свет в его глазах. Многие ошибочно считали их карими, но Илья давно выучил этот цвет — серо-зелёные. Тёмные, как и положено, в тени. И такие.. невероятные на солнце. Он не знал, что творится с другом. Неужели настал «тот самый» период? Голова гудела сразу же при этой мысли. Потому он не выдержал этого шума. Как они подошли к их лавке на набережной, Малинин сгоряча прямо выдал вопрос, без всяких предисловий. — И кто она? — в груди противно сжалось что-то глубокое. — Чего? Лицо Петра выражало искреннее непонимание ситуации. Брови поползли вверх, а губы сжались. Илья мог поклясться, что видел, как дёрнулось веко. — Она. Та, которая тебе нравится. — он не мог сдержать яда в голосе. Кто такая эта девушка, отнявшая у него счастливого лучшего друга, который всю жизнь с ним хохотал под глупые мемы? — Нет такой. Мне никто не нравится. — хрипло произносит Петя, будто бы сейчас рассмеётся. Наконец эта улыбка. Малинин сам не смог удержать уголки губ, предательски дрогнувшие вверх. Улыбка Гуменника с этими необычными ямочками на щеках было мёдом на душу Ильи. Ему так нравилось видеть, как друг улыбается. — Ты врёшь. — настоял он на своём. — Может, и нравится.. — буркнул вдруг Петя, стыдливо спрятав нос в воротнике своей куртки. Малинин тут же ухватился. В душе странное смешалось ощущение горя и.. чего-то тёплого. Неизвестного. Неужели он был рад отдать друга в рабство какой-то бабе? — Нет.. — и сразу ойкнул, поняв, что ответил себе вслух. Гуменник поднял взгляд, явно не понимая контекста, и ожидая дальнейших объяснений. Но у Ильи были другие планы. Раз уж словами его не взять, штурмовать Петра будут действиями. Горячая ладонь Малинина скользнула по прохладной Пети. А сам примкнул ближе, находя опору второй рукой на плече последнего. Поза не самая удобная, но до чёртиков приятно оказаться вот так.. близко. Илья был без ума от физического контакта их тел всегда, и просто позволял себе наслаждаться, не пытаясь дать этому название. Пётр снова раскраснелся. В груди Малинина что-то затрепетало, требуя продолжения. Требуя увидеть больше реакции на себя. Он сделал то, чего и сам не ожидал. Просто.. захотелось. Без задней мысли. Ткнулся холодным носом в шею Гуменника, уходя под ворот куртки. Голова закружилась от приятного аромата одеколона. — Илья.. — шумно выдыхает где-то сверху Петя. — Мм? — вопросительно спрашивает Илья, посылая вибрации по коже. — Что ты делаешь? В голове что-то щёлкает. Правда, Илья, что ты делаешь со своим лучшим другом прямо сейчас? — Греюсь. — отчасти честно говорит он. Всё-таки напротив реки было не тепло, когда солнце уже почти зашло за горизонт. Жилка под губами на шее Петра так быстро бьётся. Так же сильно, как и его сердце отвечает на эти удары. Словно их сердца разговаривали друг с другом на расстоянии. И язык их был до жути похож между собой. Рука, которая была на плече, прошлась выше, зарываясь в корни волос. Малинин совсем потерял опору, и просто позволил себе практически лечь на чужое тело. В голову стрельнула импульсивная мысль. Нет, Илья, ты не будешь этого делать. Нет.. Ему ничего не стоит, чтобы слегка вытянуть губы, и оставить.. влажный след на коже. Петя вздрагивает всем телом. А в голове, как на повторе, разносится тихий звук соприкосновения слюны и горячей шеи. Почему-то Малинину очень нравится этот дрожащий вздох. — Илья.. что ты делаешь? — сломлено повторяет Гуменник. — Я не знаю. — теперь уже честно отвечает Илья, продолжая гладить волосы Петра. — Тогда прекрати. — Не хочу. — резко, как удар под дых самому себе, признаётся он. Малинин заставляет себя оторваться от шеи, чтобы снова взглянуть на Петра. Точно, вопрос.. — Так кто она? — Илья, ты издеваешься? Илья хихикает, продолжая смотреть через глаза в самую душу. — Кто тебе нравится, Петь? — он с наслаждением наблюдал, как щёки Гуменника рдеют с каждой секундой, хотя казалось там, куда ещё больше? Взгляд случайно скользнул ниже. К губам. Сердце ушло вниз, забывая, что ему, вообще-то, нужно было биться. Это не скрылось от взгляда напротив. Он нутром ощущал ужасное желание разрушить границы. Видя, как эти самые губы приоткрываются, чтобы словить больше воздуха, Малинину требуется вся сила воли, чтобы не сделать глупостей. — Илюш.. — шепчет Пётр. Илья ломается. Он отчаянно жмётся к чужим губам, переминая их, будто целовал кого-то впервые. Петю — впервые. Его губы были сладкими, как сливочная клубника, обветренными, но желанными. Голова кружилась, а сердце продолжало истошно кричать, когда длинные пальцы зарылись в его кудри, другие поглаживали скулу. Поцелуи с одноклассницами были не такие. Их губы были даже противными. Да, девочки прекрасные и красивые, но Малинину казалось, что ему пока рано понять всю красоту первого поцелуя. В семнадцать лет он наконец понял что это за чувство — когда целуешь любимого тебе человека впервые. Даже если этим человеком был твой некровный брат. Часть твоей души, разделяющая с тобой всё, что вы прошли за всю жизнь. Они оторвались друг от друга только тогда, когда начали задыхаться. — Ты мне нравишься. — Что? — ровно таким же голосом, как и у Пети, произносит он. Удивление почти не ощущалось, на его место пришла щемящая душу любовь к этому человеку. — Нравишься, Илья.. — продолжает он, оставляя на уголке губ Ильи нежный поцелуй. — Как давно? — Я не знаю? Будто живу с этим всю жизнь.. Вот теперь-то Илья удивился. Он, значит, осознаёт свои чувства в последний момент, а его лучший д.. друг ли теперь? — И что с этим делать, Петь? — задаёт вполне логичный вопрос так спокойно, хотя внутри целый ворох чувств. — Посмотрим, — он прижимает блондинистую макушку обратно к себе. — мы найдём выход. Малинину было тепло. И это, пожалуй, единственное что волновало сейчас обоих. Впереди ещё много времени. Много опыта, приятного и не очень. Но они пройдут его. Пройдут вместе, держась за руки.