Фальшивая маска

***

Лололошка не помнил того момента, когда надел первую маску. Наверное, его просто устали бить. Не кулаками – взглядами. Взглядами матери, когда он, уставший после школы, не мог выдавить из себя улыбку в ответ на её рассказ о проблемах на работе. Взглядами одноклассников, когда он, погружённый в свои мысли, отказывался идти с ними в кино. Взглядами учителей, когда его искреннее «мне всё равно на эту контрольную» встречали как личное оскорбление. Без маски он был просто собой. Усталым. Отстранённым. Иногда безрассудным, иногда слишком доверчивым. Он не был плохим человеком – он просто не умел играть. Но общество, как выяснилось, не принимало настоящих. Ему было лет четырнадцать, когда мать в очередной раз, вздохнув, сказала: «Почему ты не можешь быть как все? Почему ты такой… холодный?» И он понял. Не «почему» – а «как». Он научился. Перед матерью он надевал маску заботливого сына. Улыбался, когда хотелось спать. Кивал, когда хотелось спорить. Спрашивал «как прошёл день?» с искренним интересом, хотя внутри была только пустота. И мать заметила перемену. Она стала с ним говорить, делиться, просить совета. И он давал. Добрые слова, поддержка, понимание – всё, что она хотела услышать. В школе – маска отличника и всеобщего помощника. Объяснит тему, даже если сам не понял. Поддержит разговор, даже если тема тошнотворно скучна. Улыбнётся учителю, даже если внутри клокочет злость на несправедливую оценку. Сработало. Учителя его зауважали, одноклассники перестали дразнить «чёртовым философом». В компаниях – маска души компании. Громкий смех, шутки в тему, готовность выслушать и поддержать. Всегда. В любой момент. Он стал тем, кого звали на вечеринки, кому писали в три часа ночи с панической атакой. Он отвечал. Всегда отвечал. Потому что маска не могла иначе. И так – годами. Каждая маска чуть отличалась, но суть была одна: никто не должен был увидеть того, кто под ней. Потому что тот, настоящий, усталый и отстранённый, с тёмными кругами под глазами и пустым взглядом в стену, никому не нужен. Никто его не полюбит, не примет, не поймёт. Он знал это. Проверил в детстве. Больше не хотел проверять. Третий курс университета. Новая группа, новые лица. Лололошка уже автоматически включил нужный режим – приветливый, открытый, слегка самоироничный. Он знакомился с переводными студентами, запоминал имена, улыбался. И когда к нему подошёл высокий парень с каштановыми волосами и оранжевыми глазами, он не придал этому особого значения. – Привет, я Джон. Перевёлся с экономического. – Голос спокойный, уверенный. Взгляд – прямой, изучающий. – Лололошка. – Он протянул руку, рукопожатие было крепким. – Добро пожаловать в наш цирк. Джон усмехнулся. И в этой усмешке Лололошка вдруг почувствовал что-то знакомое. Словно они уже встречались. Словно Джон тоже… умел. Но он отогнал эту мысль. Они быстро сблизились. Джон оказался тем, с кем легко. Он шутил, когда нужно, и замолкал, когда нужно. Он не лез в душу, но был рядом. Лололошка представил его своей компании, и Джона приняли сразу – он умел нравиться. Как и сам Лололошка. Но со временем Джон начал замечать странности. Первые звоночки – мелочи, на которые другие не обратили бы внимания. Но Джон, сам того не осознавая, был наблюдателен. Возможно, потому что сам иногда надевал маски – другие, не такие искусные, но всё же. И он видел трещины. Лололошка никогда не снимал очки. Даже в бассейне, куда они однажды поехали компанией, он надел специальные с наклейкой. «Фото боюсь», – отшутился он, но Джон заметил, как под очками – тени. Синяки, что ли? Или просто усталость? Лололошка постоянно переспрашивал. «Что? А, да, извини, задумался». И это «задумался» случалось всё чаще, даже посреди разговора. Он уходил в себя, на секунду, на две, а потом возвращался с той же улыбкой – но она уже не казалась Джону настоящей. – Ты как? – спросил Джон однажды, когда они сидели в столовой. – Нормально, – ответил Лололошка, жуя сэндвич. – А ты? – Я тоже нормально. – Джон не отводил взгляда. – Но ты выглядишь уставшим. Лололошка на секунду замер. Его пальцы сжали сэндвич сильнее. А потом он рассмеялся – тем самым громким, заразительным смехом, который всегда располагал к себе. – Да сессия просто, сам знаешь. Завалы. Джон кивнул, но внутри что-то скребло. Он видел, как Лололошка на переменах – стоит у окна, смотрит в никуда, и его лицо в эти моменты… пустое. Без выражения. А потом кто-то подходит – и щёлкает. Улыбка, живой взгляд, готовая шутка. Как переключатель. «Может, я выдумываю?» – думал Джон. Но с каждым днём сомнений становилось меньше. Лололошка никогда не говорил о себе. Не жаловался, не рассказывал о проблемах. На вопрос «как дела?» всегда отвечал «отлично» или «нормально». Он никогда не оставался с компанией допоздна – всегда спешил домой, на подработку. Куда – не говорил. Где живёт – тоже молчал. Джон знал только район. Однажды вечером они разошлись после пар. Лололошка, как обычно, быстро попрощался и ушёл, свернув в сторону общаги, но Джон знал, что тот живёт не в общаге. Он подождал минуту, потом пошёл следом, держа дистанцию. Лололошка шёл быстро, не оглядываясь. Свернул во дворы, потом в подъезд старой хрущёвки. Джон подождал с минуту, зашёл следом. Поднялся на третий этаж, увидел, как захлопывается дверь в квартиру 17. Он подошёл ближе, прислушался. Замок не щёлкнул. Не заперто. Сердце колотилось где-то в горле. Джон понимал, что это вторжение. Что он переступает черту. Но что-то тянуло сильнее страха. Он тихо нажал на ручку, приоткрыл дверь, скользнул внутрь и осторожно защёлкнул замок за собой. Квартира была маленькой, запущенной, но чистой. С кухни доносился голос Лололошки – он разговаривал по телефону. Джон замер в коридоре, невидимый за поворотом. – …да нет, мам, всё хорошо. – Голос Лололошки был тёплым, мягким. – Учёба нормально, друзья нормально. Денег хватает. Не переживай. Пауза. Видимо, мать что-то говорила. – Да, я помню, что обещал заехать. На выходных. – Он засмеялся – тем самым, привычным смехом. – Не, ну чего ты сразу, всё сделаю. Ладно, давай, пока. Короткие гудки. Тишина. А потом – вздох. Такой глубокий, как будто человек выдохнул весь воздух, который держал в лёгких годами. – Блять… – тихо, без эмоций, просто констатация факта. Джон услышал, как что-то (телефон?) приземлилось на мягкую поверхность. Шаги, скрип дивана. Он осторожно выглянул из-за угла. Лололошка сидел на диване, откинувшись на спинку. Голубые очки лежали рядом. Без них его лицо казалось чужим – под глазами залегли тёмные круги, синеватые, глубокие, как синяки после побоев. Взгляд был пустым, направленным в стену напротив. Он медленно стянул резинку с запястья и собрал каштановые волосы в маленький хвост на затылке – хотя всегда говорил, что ненавидит хвосты и любит распущенные волосы. «Обожаю короткие, они такие удобные», – вспомнил Джон его слова. И сейчас, глядя на этот хвост, он понял: это тоже была маска. Лололошка сидел так долго. Минуту, две, пять. Молча. Потом его губы дрогнули, и он прошептал, глядя в пустоту: – Когда это закончится?.. Когда я смогу просто быть… собой? Показать хоть кому-то… хоть ему?.. Джон замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что, казалось, разорвёт грудную клетку. Он понял. Всё. Сразу. Все эти маски, все эти переключения, пустой взгляд у окна, вечная усталость, которую Лололошка прятал за улыбкой. Он не был идеальным. Он просто выгорел. И носил личности, потому что боялся, что его настоящего никто не примет. Джон не стал больше прятаться. Он вышел из-за угла, стараясь ступать тихо, но Лололошка всё равно услышал. Дёрнулся, как от удара током, схватил очки, нацепил их дрожащими руками. – Что… ты… – Голос сорвался. – Как ты… – Дверь не заперта была, – сказал Джон, и его голос прозвучал удивительно спокойно, хотя внутри всё кипело. Лололошка вскочил, отступая к стене. Его лицо под очками было белым, как мел, только синяки выделялись ярче. – Ты следил за мной? – В его тоне смешались злость и страх. – Зачем? Какого хуя, Джон? – Я волновался, – просто ответил Джон, делая медленный шаг вперёд. – Ты никогда не говоришь о себе. Ты всегда… разный, что было для меня очень странно. И я хотел попробовать тебя понять и понять, что с тобой вообще происходит. – Понять что? – Лололошка почти кричал. – Что я псих? Что я шизофреник? Что я притворяюсь всё время, а на самом деле просто устал и хочу, чтобы все от меня отъебались? – Он замолчал, тяжело дыша. Потом тише, с горечью: – Ну, понял. Иди теперь, расскажи всем, какой я фальшивый. Джон не ушёл. Он подошёл ближе, остановился в шаге от Лололошки. И медленно, давая время отстраниться, обнял его. Прижал к себе, крепко, как будто боялся, что тот рассыплется. Лололошка замер, не дыша. Его руки висели вдоль тела. – Ты не фальшивый, – сказал Джон ему в макушку. – Ты просто… устал от всего и то всех и боишься. И это нормально. Лололошка не ответил. Но Джон почувствовал, как его плечи начали вздрагивать. Тихий, сдавленный всхлип. Потом ещё один. А потом Лололошка уткнулся лицом ему в грудь и заплакал – беззвучно, судорожно, как будто копившиеся годами слёзы наконец прорвали плотину. Джон молчал. Только гладил его по спине, по этим дёргающимся лопаткам, по волосам, собранным в дурацкий хвост. Они простояли так долго. Минуты, может, полчаса. Когда Лололошка наконец затих, Джон отстранился, заглянул в его красные, опухшие глаза. – Расскажешь? – спросил он тихо. Лололошка кивнул, вытирая лицо рукавом. Они сели на диван. Сначала неловко, потом ближе. И Лололошка начал говорить. Сбивчиво, с паузами, иногда замолкая на полуслове, глядя в стену. О детстве, когда он был собой и его за это ненавидели. О матери, которая отворачивалась. О том, как он научился быть нужным. О масках – для каждого, для любой ситуации. О том, как устал. Как иногда хочется просто лечь и не вставать, но надо, надо улыбаться, потому что люди ждут. О том, что он забывает, кто он на самом деле, потому что масок стало слишком много, и под ними уже ничего не осталось. Джон слушал. Не перебивал. Иногда сжимал его руку – когда голос Лололошки срывался. Когда тот замолкал, Джон задавал тихие вопросы – не давя, не лезу в душу, а просто помогая вытащить наружу то, что гнило внутри. Разговор затянулся далеко за полночь. Когда Лололошка выдохся, они просто сидели, глядя в тёмное окно, и молчали. Молчание было тяжёлым, но не враждебным. Оно было как бинт на свежую рану – сначала жжёт, потом легчает. Через несколько дней они снова встретились. Уже не в квартире, а в парке, у реки. Солнце садилось, окрашивая воду в оранжево-розовые тона. Лололошка смотрел на закат, его очки были на носу, но почему-то сегодня он казался… спокойнее. Меньше наигранности. – Джон, – сказал он, не поворачивая головы. – Можно… я тебе кое-что скажу? – Говори, – ответил Джон, стоя рядом. – Мне… нравится один человек. – Лололошка запнулся. – Очень. Сильно. С тех пор, как мы познакомились. Но я не знаю, как ему признаться. Потому что он знает меня… в маске. А я боюсь, что если сниму её, он… не примет. Он подумает, что я другой. И уйдёт. Джон молчал. Потом медленно повернулся к нему лицом. – А ты пробовал? – Что пробовал? – Снять маску перед ним. Лололошка вздохнул, горько усмехнувшись. – Нет. Слишком страшно. Он… он хороший. Слишком хороший. А я… – А ты – тоже хороший, – закончил за него Джон. – Без маски. Ты видел себя? Ты – добрый. Ты просто устал. Но это не делает тебя плохим. Лололошка повернулся к нему. Темно-синие глаза за голубыми очками блестели – от заката или от слёз. – Ты правда так думаешь? – Я знаю. – Джон шагнул к нему, взял за руку. – И тот человек… если он тебя не примет без маски, он тебя не заслуживает. Но я уверен, что примет. Потому что ты – это не твои улыбки. Ты – это тот, кто плачет на диване и боится одиночества. И это… это нормально. Это – по-настоящему. Лололошка смотрел на него, не дыша. А потом Джон притянул его за руку, обнял – так же крепко, как в тот вечер в квартире. И Лололошка выдохнул. Прямо ему в плечо, в ткань куртки, пахнущую цитрусами – свежо, горьковато, по-летнему. Он уткнулся носом в изгиб шеи Джона и почувствовал, как что-то отпускает. Не всё, но хотя бы немного. – Спасибо, – прошептал он. Джон не ответил. Только гладил его по спине. Лололошка медленно отстранился, всё ещё держась за его плечи. Его щёки горели, сердце колотилось как бешеное. Он смотрел в эти оранжевые глаза, такие близкие, и понимал: сейчас или никогда. Он быстро, почти испуганно, наклонился и поцеловал Джона в щёку. Коротко, неловко, как школьник. А потом отпрянул, готовясь бежать. Потому что это было глупо. Потому что он всё испортил. Потому что… Но Джон не дал ему отступить. Схватил за плечи, притянул обратно и поцеловал сам. В губы. Нежно, но уверенно, без тени сомнения. Поцелуй длился всего несколько секунд, но Лололошке показалось – вечность. Мягкость, тепло, запах цитрусов, и как мир схлопывается до одной точки. Когда Джон отстранился, его глаза смеялись. – Тот человек, про которого ты говорил… это я, да? Лололошка не мог говорить. Только кивнул, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу – но теперь другие, светлые. – Дурак, – сказал Джон, но ласково. – Я тоже. Давно. И я принимаю тебя. Любого. С маской или без. Но знаешь… без маски ты мне нравишься больше. Лололошка моргнул, и слеза скатилась по щеке. – Правда? – Правда. – Джон стёр эту слезу большим пальцем. – Ты хороший, Лоло. Даже когда уставший. Даже когда плачешь. Даже когда смотришь в стену и материшься. Это всё – ты. И мне этого достаточно. Лололошка не выдержал. Он бросился ему на шею, обнял так крепко, как никогда никого не обнимал. И Джон обнял в ответ. Они стояли на берегу, солнце медленно уходило за горизонт, окрашивая небо в багрянец и золото, а вода тихо плескалась у их ног. – Я боюсь, – прошептал Лололошка ему в плечо. – Я знаю. – Джон поцеловал его в висок. – Но мы справимся. Вместе. И в этом «вместе» было что-то такое, от чего страх отступил. Не исчез, но стал меньше. С ним можно было жить. С ним можно было идти дальше. Без масок. Или с ними – но уже зная, что есть тот, кто увидит и не отвернётся. Закат догорал. Два силуэта на фоне оранжевой реки слились в один.