О мышах и гарпиях

Ликомия абсолютно ничего не видит, и ее глаза скрыты аккуратной повязкой. Это не значит, что она слепа. Тиф возится в гнезде, пахнет болотом, мокрым пером и сырым мясом с тонкой, почти не ощутимой фруктовой ноткой. Его перья оглушающе громко шуршат, лезут во всё воспринимаемое пространство и вызывают желание чихать. Когти царапают по веточкам, хлюпают слегка влажной моховой выстилкой. Туша оленя, лежащая на краю и капающая кровью, все ещё источает тепло. Тепло идёт и от парящих в воздухе огоньков, необдуманно вызванных Тифом. Ликомии всё равно приятно. — Крылья вперёд, ладони вверх, — не то командует, не то просит Тиф. Невозможно читать интонации в монотонном голосе. Но Ликомия делает, как сказано. В рукокрылья осторожно, нежно опускается плод, который называют тут золотым яблоком, со вспоротой когтем кожицей. Спелое, сладкое, выведенное специально для неё. Чего уж кривить душой — почти все фрукты выведены специально для неё. Изменения тела часто ведут к смене питания. — Спасибо, — она зарывается длинной мордой в плод, чавкает сочной мякотью. На вкус похоже на всё и ни на что сразу, с отчётливым грушевым послевкусием. — Очень вкусно. Она облизывает нос, шевелит крупными ушами, цокает языком. Звук расходится, очерчивая образ мужа, но быстро заглушается влажным треском разрываемого мяса. Тиф отрывает куски зубами и когтями, громко дышит, шумно глотает. Не знай Ликомия, что её и когтем не тронут, испугалась бы до смерти. Она счастлива делить с ним гнездо, разделять трапезу, ведь наедине они встречаются крайне редко: она вся в детях, он весь в делах Рощи. Она наслаждается каждым моментом, нюхает, слушает, щупает пространство. Тифово гнездо постоянно расширяется, тяжелеет, обрастает свежей моховой выстилкой, в которой нет-нет и можно найти побелевшую от времени и хрупкую оленью кость. В нём спокойно, а под ним живёт свою дикую жизнь Роща, так же расширяется и меняется. Ликомия обгрызает крупную косточку, откладывает её в сторону. Она или пойдёт в компост, или даст начало новому дереву. В Роще ничто не мусор, в Роще всё идёт на пользу. Рукокрылья липкие от сладкого сока. — Будешь ещё? — Треск и хруст прерываются. Ликомия цокает, чувствует очертания повернувшейся головы. Перья встопорщены, встрёпаны. Пахнет кровью и парным мясом. На вопрос в голосе лишь намёк. — Давай. — Крылья вперёд. Тиф кладёт ей в ладони крупную, с доброе яблоко размером клубничину, пахнущую почему-то елью, мажет ласково маховыми перьями по ушам. — О, давно они не плодоносили. — Ликомия вгрызается в нежную, тающую на языке мякоть, сплёвывает зёрна к косточке от золотого яблока. — Смог исправить. Будут сезонно, как остальное. — Муж резко дёргает головой, втягивает, хлюпая, что-то из потрохов. — Питание тебе, питание птенцам. На душе теплеет. Забота мужа всегда такая: масштабная, но одновременно и личная. На теле тоже: кажется, огоньки подплыли ближе, окружили, будто кокон. Тиф затихает через время, с хрустом дерева скидывает оленя на ветки. Топает глухо, шуршит, шелестит, по-птичьи скрипит и скребёт когтями. Ликомии хочется отдохнуть в тёмном мире, и не пользуется она слепым зрением, предпочитая ему спелые плоды. Тиф подтаскивает что-то по выстилке гнезда, и неожиданно укладывается, устроив оперённую голову у нее на коленях. Приятная тяжесть и знакомый запах успокаивают. Хочется запустить ладони в пышный плюмаж, но они все в соке. — Всё хорошо? — вежливо спрашивает Ликомия, облизывая когтистые пальцы. — Да. Хорошо, — эхом отзывается Тиф. Вытягивает длинную журавлиную шею, упирается острым носом в живот. Перья на шее согревают ноги. — В Роще спокойно. Всё идёт правильно. Всё хорошо. — Вот и чудно. — Она кладёт ладони на лоб, туда, где остался ещё хохолок из огненно-рыжих волос, где мелкие перья слабо щекочут кожу. — У нас тоже все хорошо: доченька Селинэль недавно летать начала, у младшей дочки Рахирэля клыки прорезались, а у сына твоего, который от многохвостой, начали и перья, и шерсть расти. Такой красивый получается, просто подарок… — Я рад. — Тиф поднимает голову, давая переместить ладони на подбородок, распластывает крылья. — Ты прекрасный хранитель гнезда. — Правда? — Да. — Жалко, что она не видит его лица, а голос не раскрывает чувств. Впрочем, на откровенной лжи муж никогда не попадался. — Птенцы любят тебя. Ты любишь их. Ты любишь гнездо. Большего не стоит просить. Ликомия складывается почти вдвое, мелкими движениями облизывает пока ещё эльфийское лицо мужа. Иначе она не может — природа летучей мыши побуждает к именно такой ласке. У Тифа немного теплеют щёки. — Стой. Она замирает от неожиданной просьбы. — Что-то… Договорить не успевает. Тонкие сухие губы осторожно касаются носа, оставляя целомудренный поцелуй, такие же остаются на боках морды. Ликомия неловко морщит нос, пробует улыбнуться, но её изменённое лицо не позволяет таких движений. — Рот открой. Пожалуйста. Ликомия выполняет просьбу. Он не сестрица Проказа, которая и опушённый козлобородник может запихнуть. Взрослая оленуха уже, а разума порой как у ребёнка. Пауза неловко затягивается, пока Тиф возится рядом, непонятно что делая. Медно пахнет от его лица, медово от рукокрыльев Ликомии, и это смешивается в неподвижном вечернем воздухе. Языку слегка прохладно. На него Тиф и кладёт ягоду того, что здесь считается виноградом. Исчадья знают, из чего он на самом деле выводился и чьи черты вобрал в себя. Нижней челюсти осторожно касается по-птичьи горячая кожа лба. — Не жалеешь? — внезапно подаёт голос муж, толкается всем телом вперёд, укладываясь на колени уже грудью. Длинная шея росчерком пересекает грудь, голову он устраивает не то на её плече, не то на стенке гнезда. — А? — И ещё одну ягоду в открытый в вопросе рот. Тиф щёлкает языком, будто смешок издает. — Что здесь. Что оставила своих. Что изменилась. Над ответом она не раздумывает. — Нисколько. Приключений, тем более, мне уж на всю жизнь хватило. — О да, джунглей Чуульта ей хватило с запасом! Они до сих пор остались рядом с ней, в неместных ярких цветах у растений и рептилийных, чешуйчатых друидах. Люций смотрит на них задумчиво и будто бы с тоскою, такою сильною, что Ликомия может её чувствовать. — Не должна ты тогда была, — ворчит привычно Тиф. — Были другие. Моложе, привычнее. — А я была первой. — И ты вернулась. Не должна была, а вернулась. — Моё же сердце в Роще. И обнять шею, зарыться не слившимися с перепонкой пальцами в перо и пух. Под кожей пульсирует жила, гонящая живую птичью кровь. Роща под ними шумит, шелестит, рычит и кричит совиным криком. Ликомии протягивают ягоду за ягодой, целуют осторожно морду и край уха. Снова она убеждается в своих словах, снова благодарит молодую себя-эльфу за то, что взяла когда-то протянутую ладонь рыжего друида с хищным птичьим взглядом. Она не была слепа тогда. Не слепа она и сейчас.