Echoes of Memory

— Как тебя зовут? — Какой у тебя номер эксперимента? Его дни всегда начинались с одних и тех же двух вопросов: Как его зовут? Какой у него номер эксперимента? Он просыпался от сигнала, возвещающего включение громкоговорителя. Его заставляли сесть и повернуться к стеклу, за которым уже ждали учёные, задавая одни и те же два вопроса каждый чёртов день. Если бы всё правда зависело от него, он бы уполз в самый дальний тёмный угол и лежал там, часами несчастно уставившись в стену. Что угодно, лишь бы не смотреть на их отвратительные лица. И какое-то время он так и делал. Но им это не понравилось. Они начали бить его током каждый день, пока он покорно не стал садиться у стекла, ожидая их предсказуемых вопросов. Не смотреть на них было единственным актом неповиновения, который ему ещё позволяли. — Ты можешь сказать, кто ты? Удар о стекло. Трещина расползается по нему, как тонкая паутина. — Войдите и узнайте. Позже он пожалеет о своей вспышке злости. Это им тоже не нравилось. После вопросов наступало время еды. В его камере открывался люк, и мясо бросали в специальную миску, прикреплённую к стене. Как объедки, брошенные собаке. Сначала он отказывался есть. Прежде он никогда не был особо привередлив, разве что терпеть не мог некоторые овощи, но вид сырого, окровавленного мяса вызывал у него отвращение. Как они могли ожидать, что он это съест? Он же не животное! Но в конце концов голод взял верх, и он заставил себя проглотить это, когда понял, что ничего другого ему не дадут. Только чтобы осознать, что его рот больше не работает так, как прежде. Он не мог его закрыть. У него не было зубов, чтобы жевать, и языка, чтобы чувствовать вкус. Только скользкое ощущение мяса, сползающего по его новому горлу. Его первый обед закончился лужей рвоты на полу камеры. После жалкого подобия завтрака наступало время телевизора. Его сажали перед экраном, заставляя снова и снова смотреть одни и те же серии каждый новый день. Каждый раз, когда на экране появлялся фиолетовый кот, появлялись и буквы — мигая так ярко, что ему казалось, будто они навсегда выжглись в его сетчатке. КЭТНАП. КЭТНАП. ЭТО ТЫ. ТЫ — КЭТНАП. Нет, это не так! Меня зовут Теодор! Теодор Грэмбелл! Друзья зовут меня Тео! Он снова и снова кричал это у себя в голове. Даже говорил вслух, пока они не вынуждены были его усыпить. И с каждым разом голос, с которым он родился, высокий мальчишеский голос, который он знал, а не этот жуткий низкий шипящий звук, становился всё тише, и сомнения начинали брать верх. Он правда Тео? Осталось ли хоть что-то от того семилетнего мальчика, которым он был? Все взрослые говорили ему, что он Кэтнап. Эксперимент 1188. Никогда Теодор. Они никогда так его не называли. А взрослые ведь не могут ошибаться, правда? Взрослые всегда правы. Так ему всегда говорили воспитатели в Приюте… Приют… у него начинала болеть голова каждый раз, когда он пытался задуматься об этом. Воспоминания становились расплывчатыми. Его комната в Доме Милом Доме. Школа. Игровой дом. Лица его друзей. Спустя время всё это становилось мутным. Всё начинало исчезать из его памяти. А были ли они вообще настоящими? Он уже ни в чём не мог быть уверен… Вместо воспоминаний о его спальне появились стены его новой комнаты — нет, его камеры. Комната, из которой нельзя выйти, не комната, в конце концов. Это клетка. Вместо лиц друзей и воспитателей появились лица учёных, зависающих снаружи, за стеклом, день за днём. Вместо собственного лица чудовищная кошачья маска в отражении стекла и мультяшный персонаж, танцующий на экране напротив. Иногда ему казалось, что они пудрят ему мозги. Он не знал как, но подозревал, что они могли. Он не помнил моменты, когда его усыпляли, но всегда помнил, как просыпался на полу клетки, с настолько раскалывающейся от боли головой, что тему казалось, будто она раскалывается надвое и мир вращается перед его глазами. Когда он трогал свой затылок — его пальцы, нет, его когти всегда нащупывали свежие швы, аккуратно прошитые сквозь искусственный мех его нового тела. Мысль о том, что кто-то копается у него в голове, пока он спит, была ужасающей. Напоминала ему фильмы ужасов, которые старшие дети доставали каким-то образом и смотрели тайком от воспитателей, пока те не обращали внимания. Ему хотелось плакать, только чтобы осознать, что больше он не может этого сделать. Ему хотелось бежать к воспитателям, к мисс Харпер, к мисс Грейбер… только чтобы осознать, что их здесь тоже больше не было. Ему хотелось забраться на кровать, скрутиться комком под одеялом и спрятаться от мира. Только… у него больше не было кровати. Его тело стало слишком большим. Он спал на полу, укрываясь теми огрызками тряпок, что ему соизволили дать. Иногда кто-то приходил поговорить с ним. Всегда ненадолго. Ему не задавали те два вопроса, которые он слышал каждое утро и каждый вечер перед отбоем. Вместо этого его спрашивали, как он себя чувствует. Как он адаптируется. Болит ли у него что-то ещё, как в первые дни после операции. Какой глупый вопрос. Конечно, его тело всё ещё болит. Это не его тело! Но ему говорили, что теперь оно его… После вопросов и записывания его ответов (если он вообще отвечал) человек уходил, и телевизор снова включался. Ночи были хуже всего. Раньше он боялся темноты. В Доме Милом Доме ему всегда оставляли ночник, помогающий ему засыпать. Да, старшие мальчики смеялись над ним. Называли трусом, специально рассказывали ему страшилки перед отбоем. Иногда он даже дрался с мальчишками из-за этого. Но в конце концов всё равно спал с ночником. Иначе он просто не мог. Он не мог заснуть по-другому. Здесь ночника не было. Учёным было наплевать. Они оставляли его в темноте, не слушая его испуганные мольбы. В их глазах он больше не являлся ребёнком, кем-то достойным сочувствия. Человечности. Он являлся просто вещью. Экспериментом. Теперь он видел в темноте лучше, чем когда ещё был человеком. Он мог видеть белоснежность стен, зловеще светящуюся в темноте спящего завода. Но это не делало его менее напуганным. Менее несчастным, когда тени смыкались вокруг него. В моменты стресса, как он вскоре понял, из его рта выходило какое-то вещество, какой-то шлейф красноватого дыма. Он не знал, что это такое и что оно делает. Когда он рассказал учёным, испуганный и считающий, что от этого он умрёт — они заверили его, что всё нормально. Он ведь видел, как Кэтнап в мультике выпускает дым, чтобы усыпить друзей, не так ли? Ну вот, и здесь всё так же. Когда ему удавалось уснуть — его сны были полны кошмаров. Иногда ему снился несчастный случай с зелёной рукой. Иногда операция, превратившая его в… это. А иногда… иногда ему снился тот случай. Именно они оставили дверь незапертой. Как он мог не воспользоваться таким предоставленным ему шансом? Он хотел уйти. Это всё, что он пытался сделать. Покинуть лаборатории. Вернуться в Приют, в свою старую комнату. Но его уход заметили. Послали за ним людей. И он… он испугался. А потом… потом он разозлился. Выстрелы транквилизаторов ранили очень больно. В него никогда раньше не стреляли, и он думал, это бывает только в фильмах. В фильмах это выглядело так круто. Ковбои на лошадях, произносящие остроумные реплики и стреляющие в друг друга из револьверов. Однако реальность… реальность была совсем другой. И когда его захлестнула ярость — что ж, он уже не мог себя остановить. Эти люди причинили ему боль. Мучили его. Превратили его в это. А теперь они стреляли в него. Пытались не дать ему уйти. Не дать ему уйти домой. Он почти не помнил, что было дальше. Он не помнил, как охотился на них по одному. Не помнил ужаса на их лицах, как их пальцы запутывались в спусковых крючках их оружия. Он не помнил их мольбы, их жалкие попытки уговорить его успокоиться. Но помнил, как легко его новые когти разрывали их плоть. Насколько удовлетворяюще, насколько самооправдывающим это ощущалось, причинить им боль в ответ. Насколько захватывающе было в тот момент осознать ту силу, которой он на самом деле владел, силу, которой у него не было раньше, когда его задирали и пинали другие дети на площадке, силу, которую он не был способен использовать пока прутья решётки отделяли их друг от друга. Ужас пришёл много позже. Осознание того, что он натворил. Он никогда… Никогда никого не ранил настолько сильно. Никогда не… никогда никого не убивал. Никогда даже не думал о подобном! И всё же… Образы тел преследовали его во сне и в каждый миг бодрствования. Он просыпался в слезах. Просыпался в реальности, где он правда теперь стал монстром. Совсем не таким, каких он видел по телевизору. Просыпался и желал, что смог бы вернуть время вспять. Хотел вернуть всё назад. Что он бы снова мог стать человеком. Завод вокруг него был тёмным и тихим. Ночное время. Он обнаружил, что снова сидит посреди комнаты, слишком уставший, чтобы бодрствовать, но не в силах уснуть, и потому вынужденный выживать, когда просто потеряет сознание. Он невидяще уставился на стену, зная, что спустя пару часов они вернутся, задавая те же самые вопросы, что задавали каждый день. — Как тебя зовут? — Какой у тебя номер эксперимента? — Тео. Он вздрогнул, резко выпрямивляясь. Этот голос… зовущий его по имени… по имени, которое когда-то принадлежало ему… он знал его. Но… он не мог быть здесь… — Ты меня слышишь? Он поднял голову, и его пустые глазницы зашарили по углам комнаты. — Прототип. — Друг. Мягкий вздох облегчения донёсся из скрытых динамиков. Одновременно нечеловеческий и человеческий. — Я так боялся, что опоздал. — произнесла мешанина из голосов, и, несмотря на постоянно меняющиеся интонации, в нём отчётливо слышалось сожаление. — Я боялся, что ты меня не узнаешь, или забудешь, кто ты есть. Он не сказал Прототипу, что это практически произошло. Не сказал ему, как с каждым днём ему становилось всё труднее помнить, кем он был раньше. Как он почти сдался. Почти сломался. Как он почти стал Кэтнапом. — Я положу этому конец. — сказал Прототип, и было отчётливо слышно, что он говорит серьёзно. — Я спасу тебя. Вас всех. Но мне нужно время. Информация. Мне нужна твоя помощь, Тео. Если ты готов довериться мне ещё раз. Исход их прошлого совместного плана вспыхнул у него в голове. Зелёная рука. Агония от электрического разряда. Смутное воспоминание о том, как его подхватывают бережные руки и уносят в безопасное место. Его друг, вероятно, боялся, что он больше не сможет ему доверять. Не после того, что случилось в прошлый раз. Но бояться было не нужно. Он знал, что этот инцидент не его вина. И он помнил то, что было самым главным — Прототип спас его тогда, когда он наверняка бы погиб. И теперь он собирался спасти его снова. Спасти их всех. — Да. Если Прототип и удивился его быстрому ответу, то он этого не показал. Но в его голосах чувствовалось облегчение, когда он заговорил вновь, и следующие его слова прозвучали с настойчивой срочностью. — Мне нужно, чтобы ты пока подыграл им, Тео. Как бы это ни было тяжело, но сделай это ради меня. Говори им то, что они хотят услышать, и твои нынешние мучения прекратятся. Тебя переведут в Приют, где ты станешь моими глазами и ушами, пока я не приведу план в действие. Я не буду лгать тебе. Это займёт время. Может, годы. Это будет больно. Это будет трудно. Ты можешь начать терять надежду. Но я обещаю, что я спасу тебя. Сможешь сделать это для меня, Тео? Он поднял взгляд, уставившись в верхний угол своей камеры. Когда он ответил — в его голосе не было ни тени сомнения. — Да.

***

— Как тебя зовут? Сначала он не ответил, а его мысли были где-то далеко. Голос раздался снова, уже с раздражением. Он не дал ему договорить. — Как… — Имя? — Э-э… да, твоё имя. Пожалуйста. — Имя… М-моё… м-моё имя… Его глаза вспыхнули белым. — …Кэтнап. Ответил Тео.