Экзистенциальный дом

      В других частях Германии деревья только начинали просыпаться, а на тропе Философов уже царила весна — вдоль дорожки росли миндаль, вишня, лимоны и апельсины, молодая трава светилась зеленью, ветер доносил ароматы цветущих садов. Под ногами раскинулся Альтштадт, краснея черепичными крышами. Впереди возвышались величественные руины Гейдельбергского замка. Неккар искрился, отражая небо.       Элайза остановилась у каштана, глядя на набухшие почки, и коснулась коры.       — Иоганн, посмотри на это дерево. Спиноза сказал бы, что это conatus — врожденная склонность всего на свете продолжать существовать и развиваться.       Иоганн подошел ближе, прикрывая ее зонтом — зонт Элайзе был не нужен, но ему было так спокойнее, так что она не возражала.       — То есть, инстинкт выживания? Из твоих уст это звучит как поэзия.       — Для Спинозы нет разницы между телом и духом, — она покачала головой. — Этот каштан цветет не потому, что хочет выжить или боится зимы, а потому, что в этом его суть. Его божественная необходимость. Это не ради выживания, а ради цветения… я понимаю это так.       — Божественная необходимость… Значит, то, что я не могу перестать тобой любоваться — это мой conatus? — задумчиво спросил он, переводя взгляд с каштана на Элайзу.       — Именно, — кивнула она, поправляя его воротник. — Ты не можешь иначе. Это очень интенсивная форма интеллектуальной любви к Богу по Спинозе.       «Клянусь не перед Богом, а перед тобой, Элайза»…       Она моргнула, прогоняя наваждение. Их свадьба — лучший и последний день в ее жизни — для нее произошла недавно, может, месяц назад, а для него… Элайза осмотрела мужа еще раз. Выглядел он уже не как живой мертвец, но тени из-под глаз не исчезли, и безумный блеск из взгляда — тоже.       — Здесь, — провозгласил Иоганн, указывая зонтом на пологий склон в стороне от основной дорожки, защищенный от ветра старой каменной кладкой, увитой плющом. — Угол наклона поверхности составляет идеальные пятнадцать градусов для полулежачего положения.       Элайза внимательно смотрела, как он расстилает плед в синюю клетку и извлекает из корзины две фарфоровые тарелки.       — Мы могли взять бумажные салфетки, как все нормальные люди, — заметила она, присаживаясь и расправляя юбку.       — Одноразовый картон для девушки с таким интеллектом? — шутливо возмутился он, выкладывая на тарелки ломтики холодного ростбифа и свежую спаржу. — Это же преступление. Не спорь, лучше продолжим о твоем Спинозе. Как он относился к… скажем, десертам?       — Возможно, он считал их частью радости, которая сопровождается идеей внешней причины, — Элайза чуть склонила голову набок. — Знаешь, что это такое? Эта радость?       — Что?       — Любовь, — улыбнулась она. — Но у Спинозы не лучшее мнение об этом. Он призывал к осознанной любви.       — Элайза, просвети своего ограниченного хирурга: как этот шлифовальщик линз умудрился рационализировать самое иррациональное состояние человека? — нахмурился Фауст.       Элайза отломила кусочек спаржи.       — Спиноза считал любовь аффектом, который делает людей пассивными. Мы становимся рабами своих чувств, мы зависимы, мы боимся потерять объект любви, а значит — мы несчастны. Он называл это рабством и считал, что любовь должна быть в идеале не к человеку, а к Богу или к Природе. Это когда ты любишь потому, что понимаешь совершенство того, что любишь.       — Ну да, ты совершенна, — пожал плечами Фауст. — Все правильно.       Элайза смущенно поправила прядь волос.       — Если рассматривать нас сквозь призму «Этики», и если субстанция едина, то мое «Я» — это лишь определенный модус, временное состояние бесконечности, и твое «Я» — такой же модус. Познающий и познаваемое сливаются, поэтому, когда я думаю о тебе, мой разум расширяется до твоих границ. Ты — идея внешней причины, которая стала внутренней необходимостью моего существования, та часть порядка Вселенной, через которую я понимаю саму себя.       …то есть, мысленно перевел Иоганн, она считает их частью одной системы, как органы в организме. Он встроен в ее когнитивные и эмоциональные процессы, занял важное место в ее психике, и взаимодействие с ним — часть ее саморефлексии и формирования идентичности.       Если еще проще — он стал для нее очень важным человеком, сильно на нее влияет, и через отношения с ним она лучше понимает себя. И он — часть ее жизни и внутреннего мира.       Иоганн застыл, глядя на Элайзу с восторженно-благоговейным ужасом. Потом снял очки и потер переносицу.       — Дорогая… Это было самое изощренное и запутанное признание, которое я когда-либо слышал. И…       — Погоди, — перебила она, войдя во вкус. — Это по Спинозе. Перейдем к Канту. По Канту наше сосуществование — это вопрос практического разума. Я добровольно подчиняю свою волю такому максимуму, согласно которому твое бытие становится моим категорическим императивом. Я признаю в тебе вещь в себе, которая непостижима, но абсолютно священна, и уважаю моральный закон внутри тебя, потому что этот закон настолько созвучен моему собственному, что мы образуем своего рода царство целей. Это долг, возведенный в степень высшей свободы.       Иоганн выглядел так, будто его только что ударили током, а потом сразу же вручили Нобелевскую премию. Она сказала, что выбирает его осознанно, уважает как отдельную личность и хочет строить отношения на взаимном уважении.       Он и так все это знал, но как она это сказала!       — Теперь Ницше! — глаза Элайзы заблестели еще ярче. — Сейчас узнаешь, что скажет тебе Заратустра. По Ницше, ты — моя Сверхзадача. Это Amor Fati. Мы — созидающая стрела, пущенная в сторону Сверхчеловека, и мое бытие рядом с тобой — это священное «Да» самой жизни.       Иоганн моргнул. То есть… их отношения для нее — источник мотивации, роста и смысла жизни. Она принимает все, что с ними связано, не жалеет об этом, и рядом с ним чувствует, что по-настоящему жива.       — Элайза… — хрипло прошептал Фауст. — Ницше в твоем исполнении — это прямой укол адреналина в миокард. Боже, у меня даже клетки начинают делиться в два раза быстрее.       — А теперь — Шопенгауэр, — Элайза провела кончиками пальцев по его щеке.       — Любимая, пощади, — засмеялся он. — Это же тот самый, который считал, что жизнь — это чередование страданий и скуки? Мой эндорфиновый баланс и так на пределе. Я же просто рассыплюсь на атомы. Может, лучше…       — Молчи и слушай, — снова перебила она. — По Шопенгауэру весь этот мир — лишь Воля. Это слепая, ненасытная, бессмысленная сила, которая заставляет людей метаться, желать и мучиться, и природа обманывает нас чувством особенности другого человека, чтобы мы продолжали бесконечный цикл жизни. Но в этом бессмысленном океане боли ты — мой единственный объект чистого созерцания, и когда я смотрю на тебя, Воля внутри меня затихает. Если мы вместе заперты в этой камере пыток под названием жизнь, то я выбираю смотреть на твое лицо, пока гаснет свет Вселенной.       То есть… на фоне общего внутреннего напряжения и неудовлетворенности он успокаивает ее и снижает стресс. Жизнь тяжелая и часто бессмысленная, но с ним ей спокойно, он единственный, рядом с кем она перестает страдать и просто живет, и хочет быть с ним до конца.       Иоганн застыл. Элайза почти видела, как у него в голове вертятся шестеренки, переводя с философского на человеческий. Или сначала на медицинский, а потом на человеческий.       — Любовь моя, это… это чудовищно, — наконец проговорил он. — Это безнадежно. Это… самое прекрасное, что я когда-либо осознавал. Ты сейчас сказала, что я — единственное оправдание того, что ты вообще согласилась родиться в этом мире?       — Сначала родиться, потом воскреснуть… примерно так, — хихикнула она. — И это не все.       — Давай, добей меня, — нервно усмехнулся Фауст. — Кто остался? Хайдеггер?       — Хайдеггер, — кивнула Элайза. — Так вот. Человек — это Dasein. Мы заброшены в этот мир без нашего согласия, и единственное, что делает нас подлинными, — это осознание нашей конечности.       — Опять смерть? — нахмурился он. — Любовь моя, я вижу ее каждый день, я…       — Нет, слушай! — она прижала палец к его губам. — Хайдеггер говорит, что подлинное существование начинается там, где человек принимает свою смерть как самую непередаваемую возможность. И ты — мое Dasein. Тот горизонт, на фоне которого все остальное вообще обретает право быть. Только рядом с тобой я становлюсь Существующей, только рядом с тобой мой экзистенциальный дом, и только в твоей тишине звучит голос Бытия.       Фауст оцепенел, быстро переводя. Он — главное, что придает ее жизни ощущение реальности, устойчивости и смысла. С ним она чувствует себя по-настоящему живой, он придает смысл всему, что с ней происходит, а без него все как будто перестает существовать.       Она только что сказала, что он — центр ее мира.       — Контрольный выстрел… точно в гипоталамус, — Иоганн зажмурился и встряхнул головой.       — Так что ешь ростбиф, — подытожила Элайза. — Иначе все это превратится в пустую софистику. Мой экзистенциальный дом не имеет никакого метафизического права разваливаться по кирпичикам из-за банальной гипогликемии, и я не намерена проводить свое подлинное бытие на пепелище.       Это переводилось уже гораздо проще: заткнись и жуй, а то от тебя одни кости остались и на тебя смотреть больно.       Кивнув, Иоганн послушно принялся за свой ростбиф.