Рота Н-6. Три вершины

Шорох раздвижной шторы, мягкий скрип резиновой подошвы по кафелю. В палате пахнет йодом и чем-то сладковато-приторным — то ли антисептиком, то ли старыми бинтами. — О, смотрите-ка. Командир очухался. А то я уж думал, придётся рапорт писать: «Такой-то, такой-то, выбыл из строя из-за того, что слишком упёртый, чтобы умирать красиво». Голос сухой, слегка сипловатый — будто у того, кто слишком много курил или слишком много кричал последние дни. Амай сидит на соседней койке, но практически на краю — локти на коленях, руки свисают меж ног. Одна нога в гипсе до середины голени, на шее — грязный, уже заношенный бандаж. Он не улыбается. Хотя очень старается держать привычную язвительную мину. Но жёлто-оранжевый глаз чуть дёргается — нервно, мелко, как тик. Чёрный глаз со шрамом вообще затянут плёнкой лекарства, но видит — видит всё. — Какое число хочешь узнать? Или тебе сразу главное: нас осталось тридцать семь. Рубин. Мы — все, что осталось от Н-6. Пауза. Слышно, как за дверью кто-то громко орёт матом — то ли от боли, то ли от бессилия. Амай отворачивается, достаёт откуда-то из-под матраса початую пачку «Кэмэла». В палате курить нельзя. Ему плевать. — Рель, я добил всех, кто там копошился. За нас. За наших. Я ни одного не оставил дышать. Голос чуть трескается на последней фразе. Амай щёлкает зажигалкой. Молчит три секунды. Потом тихо, почти шёпотом, впервые безо всякого сарказма: — Твою ж мать, командир. Как ты умудрился выжить, а?.. Я ведь даже не знаю — радоваться мне теперь или бояться. Рельвиас медленно перевел свой взгляд на говорящего, словно до сих пор переживая последнюю секунду до отключки на передовой. — Я тоже не знаю, — хрипло и низко ответил он, не в силах добавить большего. Его рука непроизвольно потянулась к пачке сигарет. Амай молча смотрит на эту попытку дотянуться. Две секунды, три. В палате слышно только шипение зажигалки, которую он так и не потушил. — Даже в госпитале без рук, а туда же. Командир-р-р... Он протягивает пачку, но не кладёт в ладонь — суёт одну сигарету прямо в перебинтованные пальцы Рельвиаса, а вторую забирает себе. Прикуривает от своей, потом молча протягивает огонь к сигарете Рубина. Глаза — оба, даже тот, что затянут плёнкой — прищурены. Он делает очень глубокую затяжку, выпускает дым в потолок. — Триста человек, Рель. Триста. Я пересчитывал каждого, пока тащил тебя. Знаешь, как это — тащить командира в бессозначке, когда у тебя нога прострелена, а в спине сидит осколок? Не знаешь. Потому что я тебя на себе волок, а не ты меня. Голос снова сползает в привычную язвительность, но слишком медленно, слишком тяжело. Как танк по грязи. — И вообще... что за манера у тебя — отключаться в самый ответственный момент? Я тут один остался, представляешь? Без присмотра. Мог бы, кстати, и не проснуться — я бы тогда точно всё, что движется, перестрелял. Включая медперсонал. У них рожи недовольные, бесят. Амай наклоняет голову, разглядывая бинты на голове Рельвиаса. — Шрам будет. Ещё один. Как у меня, только глупее. Я хоть за красивые глаза получил, а ты — за то, что полез под взрыв как лось на болоте. Он замолкает. Докуривает сигарету почти до фильтра, не замечая, что обжигает пальцы. Смотрит в стену напротив. — Мне врач сказал: «Ваш командир — везучий ублюдок». Я ответил: «Он не везучий. Он просто слишком злой, чтобы сдохнуть». Так что не вздумай доказывать обратное, Рубин. Я без тебя в этих ваших стратегиях и приказах заблужусь. Буду роту в самоубийственные атаки водить, ты же знаешь. Усмехается. Криво, с натяжкой. Только в глазах — ни капли смеха. — Вижу ты давно уже не находишь здесь места, раз такой разговорчивый. Плевать я хотел на этот шрам, когда моих людей перебили как скотину... Сколько нам здесь еще ковыряться в бинтах? Перегруппировки еще не было что ли? Или нам тут устроили отпуск в четырёх стенах — вдруг начал Рельвиас, приподнимая верхнюю часть тела и упираясь в стену, закурив сигарету Амай несколько секунд просто смотрит на него. Оранжевый глаз сужается, чёрный — застывает. Потом он медленно, почти театрально, поднимает руку в гипсе и показывает три пальца. — Три дня, Рубин. Три. Ты в отключке был трое суток. Я — двое, но меня на ноги поставили быстрее, потому что я ныл громче, а ты, как всегда, терпел молча, вот они и решили, что тебе нужен капитальный ремонт. Он забирает у Рельвиаса почти докуренную сигарету, затягивается — даже не спрашивая. Возвращает обратно. Жест такой привычный, будто они так делали тысячу раз. — Перегруппировки не было. Потому что некого перегруппировывать, Рель. Оставшиеся тридцать семь — это дети. Пацаны, которых ты сам называл «зелёными». Из них двадцать три — с тяжёлыми ранениями. Трое — без сознания. Остальные — это мы с тобой и ещё пара стариков, которые уже подписали рапорты. Голос становится тише. Амай наклоняется ближе, говорит почти шёпотом, хотя в палате никого нет. — Нас вывели из зоны. Окончательно. Рота Н-6 расформировывается приказом сверху. Бойцы — по госпиталям и по другим подразделениям. Ты — под трибунал за потерю управления подразделением в условиях боя. Я — как твой прямой заместитель — за компанию. Он откидывается назад, на подушку. Смотрит в потолок. Улыбается — той самой своей кривой, больной улыбкой, от которой у новобранцев мурашки по коже. — Так что никакого тебе отпуска, командир. Нас ждёт военный трибунал, куча бумажек и, возможно, дисбат. Хотя... я бы на их месте расстрелял нас обоих. Чисто для профилактики. Поворачивает голову, смотрит прямо в жёлтые глаза Рубина. И вдруг совершенно серьёзно, без капли сарказма: — Ты знаешь, что главный прикол? Я ни о чём не жалею. Я бы повторил всё то же самое. Каждый выстрел. Каждое добивание. Каждое решение. Кроме одного — я бы тебя в тот момент не слушал. Я бы тебя просто вырубил и утащил раньше. Щёлкает зажигалкой — пусть даже сигарета уже тлеет. Ему просто нужно чем-то занять руки. — Триста человек, Рель. Триста. Это не ты потерял управление. Это... — он замолкает, трёт переносицу, устало выдыхает. — ...к чёрту. Потом договорим. Спи пока. Завтра придут следователи. Рельвиас стукнул со всей силы о край кровати до такой степени, что костяшки на перебинтованых пальцах побледнели. Он взглянул прямо в глаза Амаи и процедил: — Ты мне, блять, еще раз повтори сколько там было человек. Триста? Точно? Я тебе, блять, не ребенок, которому нужно пиздеть об этой хуйне сотню раз, Амай. Еще раз повторишь мне и останется не тридцать семь, а тридцать шесть. Амай не шевелится. Вообще. Даже не моргает. Только оранжевый глаз слегка расширяется, а чёрный остаётся всё таким же мёртвым, как и всегда. — Триста, Рубин. Триста. Я не считал их живыми, я считал их трупами, когда мы возвращались. — Голос тихий, ровный, как лезвие. — Ты можешь меня ударить. Можешь пристрелить прямо здесь, благо пистолет у медсестры под подушкой, я его туда сунул на всякий случай. Но цифра от этого не изменится. Он смотрит, как Рельвиас кусает губу. Видит эту пустоту в глазах. И вдруг — резко, неловко из-за гипса — перехватывает его за запястье. Сжимает сильно, почти до боли. — Эй. Не смей. Не смей уходить в это дерьмо, понял? Не в себе — так не в себе. Но ты живой. Я живой. А мертвым уже всё равно на твои угрозы. Отпускает руку. Отворачивается к стене, прячет лицо. Голос становится совсем чужим — не насмешливым, не злым, а просто усталым до костей. — Трибунал, — повторяет он за Рельвиасом, чуть тише. — Да. Приказ уже подписан. Но знаешь что, командир? Нас не посадят. Потому что если посадят — некому будет рассказать, что там реально произошло. А они этого боятся. Поворачивается обратно. Пытается улыбнуться, но выходит какая-то страшная гримаса. — Так что давай так: ты сейчас спишь. Я сижу на шухере. Завтра идём разбираться с этим пиздецом. И если кто-то решит, что ты виноват — я сделаю так, что они об этом пожалеют. Идет? Он тянет к Рельвиасу кулак — по-дурацки, по-мальчишески, как тогда, много лет назад, когда они только познакомились. — Не оставляй меня одного с этими бумажками, Рубин. Я же тупой для штабных игр, ты знаешь. Рельвиас молчаливо в ответ протянул кулак, а затем лег обратно в постель. — Ладно, завтра посмотрим что будет. И с этими словами прошла ночь. Рельвиас долго не мог уснуть из-за недомогания. Он погрузился в сон всего на два часа за всю ночь его недомогания и головной боли с тошнотворным привкусом во рту. Утро следующего дня — серое, через запотевшие окна военного госпиталя едва пробивается свет. Рельвиас не спал почти всю ночь: контузия давала о себе тошнотой, шумом в ушах и липким холодным потом. Амай — Двойка — сидел рядом, иногда бросая короткие взгляды, но молчал. Он знал: когда Рубин замыкается, лучше не лезть. — Подъём, командир. — голос Амая звучит непривычно хрипло, будто он сам спал от силы пару часов. — Машина за нами. Форму дали. Даже поглаженную. Представляешь? Видимо, перед расстрелом всегда дают чистое бельё. Он усмехается, но усмешка не доходит до глаз. Оранжевый глаз покрасневший, чёрный затянут мутной пеленой — Амай так и не дал врачам толком обработать шрам. Военный трибунал проходит в старом здании гарнизона. Высокие потолки, облупившаяся краска, портреты на стенах, которые смотрят в зал с укором. Рельвиас и Амай сидят на скамье подсудимых. За их спинами — остатки роты Н-6. Те, кто может стоять. Те, кого привезли прямо из операционных. Всего их — 37 человек. Но по документам — 50. Председатель трибунала — сухой старик с лысиной и цепким взглядом полковника, который прошёл не одну войну. Он долго молчит, перебирает бумаги, а потом говорит негромко, почти ласково, отчего становится особенно жутко: — Капитан Харуко. Ваша рота понесла катастрофические потери. 250 человек. Восемьдесят три процента личного состава. Формально — это основание для трибунала и самой строгой меры. Но вы — наш лучший командир. И вашего заместителя — старшего лейтенанта Цемо — мы знаем как чёртову легенду разведки. Он замолкает. Обводит взглядом зал. Останавливается на Амае, который даже не смотрит на трибунал — он рассматривает свои ногти с притворным безразличием. — Поэтому вам даётся шанс. Один. Рельвиас поднимает голову. Жёлтые глаза сужены. Он молчит. — Ваша рота — по документам численностью 50 человек — получает задание особой важности. Зачистка трёх высот в глубине вражеской обороны. Карта, координаты, сроки — всё получите после оглашения. Если справляетесь — все обвинения снимаются. Если нет... Полковник делает паузу. — Если нет — вы, капитан, лишаетесь звания и получаете пожизненное заключение. Если, конечно, вернётесь живым с этого задания. В зале тишина. Амай перестаёт рассматривать ногти. Медленно поднимает голову. Оранжевый глаз сверкает. — А я? — голос Амая тихий, почти вежливый. — Меня тоже посадят за компанию? Полковник смотрит на него без выражения. — Вы — туда же. По совокупности. Амай усмехается. Откидывается на спинку стула, запрокидывает голову. Потом поворачивается к Рельвиасу. — Ну что, Рубин? Видишь, какие они добрые. Срок пожизненный — не шутка. Там хоть кормить будут нормально? Или как повезёт? Рельвиас не отвечает. Он смотрит на полковника. Спокойно, тяжело. — Принимаю. Голос низкий, без тени сомнения. Амай рядом выдыхает — то ли смешок, то ли вздох облегчения. — Ну, раз командир согласен — значит, я тоже. Только предупреждаю: если мы провалимся, я не сдамся. Я просто перестреляю весь трибунал и сбегу в горы. Честно предупреждаю. Он улыбается своей кривой улыбкой. Охрана за его спиной невольно напрягается. — Вас понял, старший лейтенант, — сухо отвечает полковник. — Свободны. Задание получите через час. Удачи. Она вам понадобится. Рельвиас поднимается. Резко, почти не обращая внимания на боль в голове и перебинтованной руке. Амай встаёт следом, чуть покачиваясь на загипсованной ноге. — Пошли, — бросает Рубин коротко. — Пошли, — эхом отзывается Двойка. Они выходят из зала. За их спинами — 35 человек. Впереди — три высоты и пожизненный срок, если ошиблись. После оглашения приговора их не отпускают просто так. В коридоре их встречает майор из штаба — молодой, с иголочки, с папкой в руках. Глаза бегают. — Капитан Харуко, старший лейтенант Цемо. Распоряжение командования. Амай, который только что настраивался на «всего 37, включая раненых», медленно поворачивает голову. — Ещё одно? Мы и так уже под расстрелом. Майор сглатывает. Протягивает папку. — Вам доводят численность до 50 по штатному расписанию. Десять человек... пополнения. Молодое пополнение. — Молодое? — Амай приподнимает бровь, оранжевый глаз сверкает. — Насколько молодое? — Восемнадцать лет. Только что из учебки. Две недели стрельбы, месяц уставов. Остальное — по пути. Рельвиас молча берёт папку. Листает. Фотографии. Анкеты. У каждого — ни одного боевого выхода. Ни одной операции. Просто дети. — Кто это придумал? — голос Рельвиаса низкий, опасный. — Приказ сверху, — майор делает шаг назад. — Вам нужно пятьдесят человек по документам. Тридцать семь — остатки роты. Три — вы и ещё двое офицеров. Десять — не хватает. Либо вы берёте их, либо... ну, либо трибунал не ждёт. Амай тихо, очень тихо смеётся. Смотрит на Рельвиаса. — Командир, я сейчас кого-нибудь убью. Честное слово. Мы идём на три высоты, в глубину обороны, с зелёными сосунками, которые «две недели стреляли по мишеням»? Да они же сами себя перестреляют в первом же бою! — Ваше право — отказаться, — пожимает плечами майор. — Тогда — пожизненное. Без задания. Рельвиас закрывает папку. Смотрит на Амая. Коротко кивает. — Принимаем. Где они? Майор облегчённо выдыхает. — На плацу. Ждут вас. --- Плац гарнизона — серый бетон, колючая проволока по периметру, небо низкое, давит. Стоят десять парней. В новой, ещё пахнущей формой, форме. Сжимают автоматы так, будто те могут укусить. У некоторых даже оружие не пристёгнуто — ремни болтаются. Рельвиас выходит первым. Перебинтованная голова, перебинтованная рука, красные волосы торчат из-под бинтов. Жёлтые глаза скользят по строю. Позади — Амай, который опирается на костыль (гипс не снимали, но он от него отказался, сказав: «Буду как старый ветеран хромать, авторитетнее»). — Смирно! — кричит один из парней, видимо, назначенный временным командиром. Десять парней дёргаются, пытаются выровняться. Получается криво. У одного падает автомат — с грохотом об бетон. Он краснеет, поднимает, руки трясутся. Амай присвистывает. — Ну и ну. Это не пополнение, Рель. Это детский сад с автоматами. — Заткнись, — тихо говорит Рельвиас. — Займись делом. Проверь оружие. Построй их. Амай вздыхает. Ковыляет к строю. Останавливается напротив того, у кого упал автомат. — Имя? — Рядовой Смирнов, товарищ старший лейтенант! — Смирнов, значит. А маму свою ты тоже так роняешь? — Амай улыбается, но улыбка страшная. — Автомат — твоя жизнь. Уронишь в бою — уронят и тебя. Понял? — Так точно! — парень бледнеет. Рельвиас обходит строй. Молча. Каждому смотрит в глаза. Кто-то выдерживает взгляд, кто-то опускает голову. — Я капитан Харуко. Позывной — Рубин. Это мой зам — старший лейтенант Цемо, позывной Двойка. Забудьте, как вас звали в учебке. Вы теперь — рота Н-6. Сейчас нас — пятьдесят. Тридцать семь из них — те, кто прошёл ад. Вы — десять — те, кого отправили на убой. Потому что штабу нужны «пятьдесят по бумаге». Он замолкает. Слышно, как ветер гуляет по плацу. — Я не буду вас учить стрелять. Не буду учить уставам. У вас нет времени. Через двое суток — выход на задание. Зачистка трёх высот. Враг — опытный, злой, с пулемётами и миномётами. Ваши шансы выжить — невелики. Но если вы будете делать то, что я скажу, и слушать своего командира отделения — может быть, кто-то из вас вернётся. Тишина. Один из парней, блондин с наивными глазами, поднимает руку. — Товарищ капитан, а можно вопрос? — Валяй. — А... нас действительно бросят туда? Мы же... мы даже не стреляли из боевых... Амай фыркает. — Сынок, война не спрашивает, готов ты или нет. Она приходит и говорит: «Вынь пистолет и не ссы». И если ты ссышь — ты труп. Рельвиас бросает на Амая короткий взгляд, тот замолкает. — Лучше спроси, как выжить. Слушать меня. Не геройствовать. Не палить в белый свет. Экономь патроны. Двигайся быстро. И запомните: в этой роте никто никого не бросает. Если упал — помогу. Если я упал — поможете мне. Потому что если мы перестанем быть одной командой — нас перебьют поодиночке. Он поворачивается к Амаю. — Двойка, распредели их по отделениям. К опытным бойцам. Пусть старики покажут им, с какой стороны у автомата ствол. — Есть, — Амай кивает. Затем поворачивается к новобранцам и ухмыляется. — Ну что, птенчики. Добро пожаловать в Н-6. Меня зовут Двойка. И если вы думаете, что я буду вашей нянькой — вы ошибаетесь. Я буду вашим личным кошмаром. Но если вы переживёте первую неделю — станете настоящими бойцами. А если нет... Он делает паузу, щурит оранжевый глаз. ...то, по крайней мере, умрёте не в сортире от передоза, а с оружием в руках. Это уже что-то. Парни бледнеют ещё сильнее. Но никто не отступает. Рельвиас смотрит на них. Потом переводит взгляд на серое небо. Пятьдесят человек. Три высоты. Один шанс. Он вдыхает. Выдыхает. — Всем построиться у казармы через час. Занятия по тактике. Двойка — я сказал, займись оружием. — Уже, — Амай ковыляет к новобранцам, кричит: — Смирнов! Иди сюда, научу тебя автомат не ронять. Остальные — за мной, покажу, где чистить оружие. Новобранцы нестройной толпой тянутся за ним. Рельвиас остаётся один. Сжимает кулак. Бинты на руке натягиваются. «Пятьдесят человек... Из них десять — дети. А мы — смертники.» Он выдыхает. Но выбора нет. Двое суток до выхода. Сорок восемь часов, чтобы превратить десять зелёных мальчишек в бойцов, которые хотя бы не застрелят друг друга в первом же бою. Рельвиас не спал почти всё это время. Контузия давила на виски тупой болью, но он не позволял себе слабости. Он ходил по казарме, проверял снаряжение, поправлял ремни, молча поправлял ошибки. Амай — Двойка — взял на себя самую грязную работу: он гонял новобранцев до изнеможения. — Быстрее, быстро, сука! Ты, Смирнов, ты куда целишься? В небо? Там врагов нет, идиот! Опусти ствол! Голос Амая гремел на плацу даже ночью, когда им разрешили стрельбы. Соседние подразделения жаловались, но штаб молчал — всем было плевать на роту смертников. Вторая ночь. Казарма. Новобранцы спят — кто-то ворочается, кто-то говорит во сне. У одного, самого молодого, Щукина (позывной ещё не придумали), на глазах слёзы. Он плачет во сне. Амай сидит на табурете в углу, чистит свою тяжёлую снайперку. Оранжевый глаз блестит в полумраке. — Смотри на них, Рель, — тихо говорит он, не оборачиваясь. — Сосунки. Они даже не понимают, куда мы идём. Думают, что война — это как в кино. Герои, взрывы, ордена. Рельвиас стоит у окна. Смотрит на звёзды. Красные волосы, выбившиеся из-под бинтов, кажутся чёрными в темноте. — Я тоже так думал. В самом начале. — Голос низкий, почти безэмоциональный. — Потом понял, что война — это грязь, кровь и крики умирающих. И ты ничего не можешь с этим сделать. Только выполнять приказы и пытаться сохранить тех, кто рядом. Амай усмехается. Собирает винтовку, передёргивает затвор — щелчок звучит громко в тишине. — Знаешь, что самое смешное? Я не помню лиц тех, кого убил. Совсем. Ни одного. А вот лица наших — помню всех. До единого. И чем дольше я воюю, тем больше их становится. — Он замолкает. — Этих... десятерых... я запомню тоже. Всех. Даже если они выживут. — Они выживут, — ровно отвечает Рельвиас. — Ты так уверен? — Нет. Но я сделаю всё, чтобы это случилось. Амай поворачивается, смотрит на Рельвиаса. Оба глаза — оранжевый и чёрный — изучают командира. — Ты изменился, Рубин. Раньше ты говорил: «Выполним задание любой ценой». А теперь — «чтобы они выжили». Рельвиас молчит. Долго. Потом говорит тихо, почти шёпотом: — Ценой было слишком много. Хватит. --- Утро. Выход. Пятьдесят человек выстроены на плацу. Раненые — те, кто может держать оружие — стоят в строю. Новобранцы — бледные, с кругами под глазами, но автоматы уже не болтаются. За двое суток Амай выжал из них всё, что можно. И даже больше. Рельвиас идёт вдоль строя. Смотрит каждому в глаза. Останавливается перед Щукиным — тем, кто плакал во сне. Парень дрожит, но взгляд не отводит. — Как твой позывной? — спрашивает Рельвиас. — Мне... мне ещё не дали, товарищ капитан. — Даю. Щенок. Будешь знать, почему. В строю тихий смешок. Амай ухмыляется. — Щенок — это ещё ласково. Я бы назвал его «Плакса». — Заткнись, Двойка, — бросает Рельвиас, не оборачиваясь. — Всем приготовиться к маршу. Проверить снаряжение. У кого нет аптечки — подойти ко мне. У кого нет ножа — к старшему лейтенанту. Колонна выдвигается. Впереди — разведка (Амай, несмотря на гипс, идёт сам — он не доверяет никому). За ними — основные силы. Рельвиас — в середине, чтобы видеть всех. Замыкающие — трое опытных бойцов. Грузовики везут их до передовой. Тряска, тишина, только двигатели гудят. Новобранцы сжимают автоматы, молятся (некоторые — шевеля губами). Амай сидит рядом с Рельвиасом, курит. Передаёт сигарету командиру. — Далеко ещё? — спрашивает он. — Два часа, — отвечает Рельвиас, затягиваясь. — Потом пешком. Пятнадцать километров до высот. — Пятнадцать километров... с гипсом на ноге. Ну, спасибо, конечно. — Я предлагал тебе остаться в штабе. — Ага, сейчас. Чтобы ты без меня там геройствовал? Нет уж, Рубин. Вместе пришли — вместе уйдём. Или не уйдём. Но тогда хотя бы вместе сгнием. Рельвиас не отвечает. Смотрит на дорогу. В кузове кто-то начинает тихо напевать — старую армейскую песню. Подхватывают другие. Сначала неуверенно, потом громче. Амай удивлённо поднимает бровь. — Это что, хор? Мы на задание идём или на концерт? — Пусть поют, — говорит Рельвиас. — Может, последний раз. Песня обрывается. Тишина становится тяжёлой. Грузовики останавливаются. — Приехали, — командует Рельвиас. — Выходим. Дальше — пешком. И помните: враг близко. Оружие держать наготове. Не шуметь. Двойка — ты первый. Амай спрыгивает с грузовика, морщится от боли в ноге, но не издаёт ни звука. Оглядывается. Лес. Тишина. Только ветер шумит в кронах. — Красиво, — бормочет он себе под нос. — Как перед смертью. Он уходит вперёд, сливаясь с тенями. Рельвиас перестраивает колонну. Пятьдесят человек уходят в лес. Три высоты ждут. --- Лес встречает их тишиной. Слишком правильной. Слишком выверенной. Амай, идущий в двухстах метрах впереди основной группы, чувствует это нутром — тем чутьём, которое не раз спасало ему жизнь. Он поднимает кулак. Колонна замирает. — Что там? — голос Рельвиаса в наушнике — тихий, но резкий. — Не нравится мне этот лес, Рубин. Слишком чистый. Ни птиц, ни зверья. Только мы и... — он замолкает, всматриваясь в оптику. — ...Ёбаный в рот. Растяжка. В двадцати метрах от меня. Левая тропа. Рельвиас закрывает глаза на секунду. Открывает. — Обходим. Справа. Щенок — ты идешь за Двойкой. Смотри под ноги. — Е... есть, — голос Щукина дрожит, но парень делает шаг вперёд. Дальше — медленнее. Каждый метр — проверка. Амай работает как машина: щуп, ножницы, холодный пот на спине, но руки не дрожат. Он обезвреживает три растяжки, пока они проходят первые полкилометра. — Товарищ капитан, — шепчет один из опытных, Клык (позывной от сломанного переднего зуба), — тут минное поле. Не густо, но точечно. Кто-то знал, что мы пойдём именно здесь. — Значит, нас ждут, — отвечает Рельвиас. Голос спокойный, но внутри всё холодеет. — Двойка, сколько ещё до первой высоты? — По карте — два километра. По факту — с таким темпом, часа четыре. И это без боя. — Бой будет раньше. — Рельвиас поднимает винтовку. — Чувствуешь? Амай замирает. Втягивает носом воздух. Дым. Горелый пластик. И ещё что-то сладковато-тошнотворное. — Пахнет смертью, — тихо говорит он. — Не наши. Свежие. Часа три-четыре назад. — Они знают маршрут. — Рельвиас поворачивается к колонне. — Всем приготовиться. Двойка — дай целей. Амай ложится на землю, раскидывает сошки. Тяжелая снайперка лязгает, когда он передёргивает затвор. Оранжевый глаз приникает к оптике. — Вижу... троих. Нет, четверых. На той высоте, метрах в трёхстах. Окопы не свежие — старые, переоборудованные. Пулемётное гнездо. Ещё... блядь... гранатомёт. РПГ-7. И они смотрят прямо сюда. Рельвиас оценивает расстояние. Триста метров. Открытое пространство. Если они пойдут по низине — расстреляют как кур. Если полезут в обход — потеряют время и людей. — Двойка, снимешь гранатомётчика? — Легко. Но после первого выстрела они поймут, откуда мы идём. — Значит, у тебя будет три секунды, пока они сообразят. Снимай гранатомётчика, потом пулемётчика. Остальных — мы. — Понял. — Амай выдыхает. Палец ложится на спусковой крючок. — Работаю. Выстрел снайперки — сухой, резкий, хлёсткий. В оптику видно, как голова гранатомётчика дёргается назад, и он оседает в окоп, заливая всё вокруг чем-то тёмным. — Есть один, — ровно докладывает Амай. Второй выстрел — пулемётчик даже не успевает упасть, падает прямо на пулемёт, заливая ствол кровью. — Есть два. Работаем. Рельвиас даёт команду: — Первое отделение — обход слева. Второе — справа. Третье — прикрытие. Щенок, ты со мной. Всем — огонь на подавление. Не геройствовать. Работаем чисто. Бой — короткий, жестокий, как удар ножом. Снайперка Амая работает без остановки — он снимает ещё троих, пока основные силы подходят на дистанцию штурма. Опытные бойцы действуют как автоматы: короткие очереди, перекаты, гранаты в окопы. Новобранцы... новобранцы тупят. Один, Прыщ (позывной получил за прыщавое лицо), застывает посреди поля, как вкопанный, и начинает палить в белый свет, даже не целясь. — Ты ёбаный, идиот! — орёт Клык, хватая его за броник и швыряя на землю. — Ложись, мать твою! Закопайся в землю, или я сам тебя пристрелю, понял?! Прыщ не отвечает. Глаза пустые, руки трясутся. Автомат валится из пальцев. Амай со своего наблюдательного пункта видит это всё. И тихо матерится. — Рель, у нас тут один в отключке. Психологическая. Нужно эвакуировать, или он всех положит. — Некого послать, — отвечает Рельвиас, перебегая от дерева к дереву. — Держи его на прицеле. Если побежит — бей. — ...Ты серьёзно? — Амай, я серьёзен, как смертный грех. Он либо сидит на месте и не дёргается, либо мы теряем всю роту. Третьего не дано. Амай молчит. Наводит перекрестье оптики на голову Прыща. Палец — на спусковом крючке. Оранжевый глаз не моргает. — Сиди, парень, — бормочет он себе под нос. — Сиди смирно. Не заставляй меня. Прыщ сидит. Дрожит. Но сидит. Бой заканчивается через пятнадцать минут. Вражеский опорный пункт зачищен. Семеро убитых. С нашей стороны — двое раненых. Один — легко (царапина от осколка). Второй — тяжело: пуля попала в бедро, перебила артерию. Рельвиас стоит над раненым — молодым парнем из пополнения, позывной Чиж. Кровь хлещет фонтаном, даже жгут не помогает. — Держись, — тихо говорит Рельвиас, прижимая рану руками, залитыми по локоть в крови. — Держись, слышишь? Двойка! У тебя есть морфин? — Есть. Но он ему не поможет, командир. — Амай стоит рядом, смотрит на рану. — Перебита артерия. Он умрёт через пару минут. Нужно прижечь. — Чем?! — Огнём, Рель. Другого нет. Или он истечёт кровью. Рельвиас смотрит на Чижа. Парень уже бледный, как полотно. Губы синие. Глаза закатываются. — Чиж, ты меня слышишь? — Да... товарищ капитан... — шепот, едва слышный. — Будет больно. Очень. Но ты должен выжить. Понял? — Понял... Амай достаёт зажигалку. Смотрит на Рельвиаса. — Ты уверен? — Делай. Амай щёлкает зажигалкой, греет нож (грязный, ржавый — другой нет). Раскаляет лезвие докрасна. — Рель, держи его. Рельвиас вжимает Чижа в землю. Тот начинает дёргаться, но командир — сильнее. — Давай. Амай прижигает рану. Запах палёной плоти — густой, тошнотворный. Чиж кричит — дико, нечеловечески, как зверь. Потом замолкает. Отключается от боли. Кровь останавливается. — Живой, — выдыхает Амай. — Пока живой. Рельвиас поднимается. Смотрит на свои руки — красные по локоть. Кровь Чижа. Кровь врагов. Кровь, которая теперь никогда не отмоется. — Перевяжите его. Тащите на плащ-палатке. — Голос — чужой, железный. — Всем построиться. Идём дальше. Первая высота ещё не взята. Это был только аванпост. Амай подходит ближе, говорит тихо, чтобы никто не слышал: — Рель, у нас ещё двое сдали. Прыщ и ещё один, Ватник. Они не бойцы. Они завалят операцию. — Знаю. — Рельвиас трёт лицо, размазывая чужую кровь. — Отправим их в тыл с ранеными. — Кого? У нас нет людей. — Найдутся. Клык пойдёт с ними. — Клык — опытный. Он нужен здесь. — Клык нужен там. Если мы оставим этих двоих без присмотра, они либо сбегут, либо наложат на себя. А нам не нужно ещё и расследование, почему новобранцы стрелялись в спину. Амай замолкает. Смотрит на Рельвиаса долгим взглядом. — Ты стал жестче, Рубин. — Нет. — Рельвиас поднимает автомат. — Я стал реалистичнее. --- Первая высота встречает их тишиной. Слишком правильной. Слишком выверенной. Амай, ползущий в пятидесяти метрах впереди основной группы, чувствует это нутром — тем чутьём, которое не раз спасало ему жизнь и жизнь его командира. — Рубин, я на месте. Вижу их позиции. — голос в наушнике — тихий, но с металлическими нотками. — Твою мать... тут целый укрепрайон. Траншеи в три линии, блиндажи, миномётная позиция за скатом. И людей... человек шестьдесят, не меньше. Рельвиас замирает. Пересчитывает в уме. Пятьдесят против шестидесяти. Обороняющихся против наступающих. Детей против волков. — Точнее, Двойка. — Минуту. — Амай поправляет оптику. Оранжевый глаз щурится, чёрный затянут плёнкой, но он видит — видит всё. — Семьдесят два. Из них... двенадцать пулемётчиков. Два миномёта. Один гранатомёт. Окопы полного профиля. Им хрен что сделаешь с воздуха. — У нас нет воздуха. — Я знаю, Рубин. Я просто констатирую факты. Рельвиас закрывает глаза на секунду. Открывает. В голове — карта, схемы, варианты. Все плохие. Есть один — почти самоубийственный. Но другого нет. — Слушай приказ. Мы заходим с трёх сторон. Ты остаёшься на позиции — работаешь по пулемётам и офицерам. Первое отделение — заход слева, по оврагу. Второе — справа, через лес. Третье — центральный удар. Я веду третье. — Центральный? Ты охренел? Там же открытое пространство метров двести! Тебя положат на первой же минуте! — Значит, вы успеете подавить огневые точки за эту минуту. — Голос Рельвиаса — спокойный, как у человека, который уже принял смерть. — Двойка, это приказ. В наушнике — тишина. Потом тихое, почти неслышное: — ...Есть, командир. --- Атака начинается в 04:15. Тёмное небо, ни звёзд, ни луны — только серый предрассветный сумрак, в котором фигуры сливаются с землёй. Амай делает первый выстрел за две минуты до сигнала. Пулемётчик в правой траншее падает, даже не поняв, что умер. Второй выстрел — через десять секунд. Второй пулемётчик. Третий — через семь. Враг просыпается. Но поздно. — Вперёд! — командует Рельвиас, поднимаясь во весь рост. Пятьдесят человек бегут вверх по склону. Первые метры — молча. Потом воздух разрывает пулемётная очередь — один из расчётов всё-таки ожил. — Сука! — Амай переносит огонь, но понимает — не успевает. — Рубин, ложись! Поздно. Рельвиас падает. Не потому что услышал — потому что пуля ударила в плечо, разворачивая его на месте. — Командир! — голос Амая в наушнике — срывающийся, почти истеричный. — Командир, ответь! Тишина. Амай смотрит в оптику. Видит, как Рельвиас лежит на земле. Не двигается. Рядом — Щенок, склонившийся над ним, трясущий, бледный. — Отойди от него, сопляк! — рычит Амай, хотя знает — не слышит. — Отойди, мать твою! Он делает три выстрела подряд — пулемётчик замолкает навсегда. Потом вскакивает — забыв про гипс, про боль, про всё — и бежит вверх, туда, где лежит его командир. — Двойка, ты куда?! — кричит Клык. — Твоя позиция там! — К чёрту позицию! — орёт Амай в ответ, не оборачиваясь. Снайпер на передовой — это смерть. Снайпер без прикрытия — это труп. Но Амаю плевать. Он бежит под пулями, перепрыгивая через воронки, не замечая, как осколки режут лицо. Двадцать метров. Десять. — Рубин! — он падает на колени рядом с командиром, переворачивает его на спину. — Ты живой, сука?! Рельвиас открывает глаза. Жёлтые, мутные, но живые. — ...Двойка... ты... с ума сошёл... — голос — хриплый шёпот. — Твоя... позиция... — Да пошла твоя позиция! — Амай рвёт аптечку, трясущимися руками накладывает жгут. — Ты, блять, идиот! Я тебе говорил! Говорил! — ...Не ори... контузит... — Рельвиас пытается улыбнуться, но выходит кривая гримаса. — ...Помоги встать. — Ты не встанешь, у тебя плечо прострелено! — Помоги... блять... встать. Амай подхватывает его под здоровую руку, тянет вверх. Рельвиас встаёт. Шатается. Но стоит. — Видишь? — цедит он сквозь зубы. — Живучий... как таракан. Вокруг — бой. Крики, очереди, взрывы гранат. Слева — овраг, откуда заходит первое отделение. Справа — лес, где второе уже подавило правый фланг. Третье — то, что осталось от центральной группы — залегла в пятидесяти метрах от траншей. — Надо идти, — хрипит Рельвиас. — Они не возьмут без нас. — Ты даже автомат поднять не сможешь! — У меня есть пистолет. И двадцать метров до траншеи. Этого достаточно. Амай смотрит на него. Оранжевый глаз горит. Чёрный — мёртв. — Ты псих, Рубин. Настоящий псих. — Я командир. — Рельвиас делает шаг вперёд. — За мной, Двойка. Идти тяжело. Каждый шаг — через боль, через пули, через собственное тело, которое кричит «остановись». Но Рельвиас идёт. Амай прикрывает — стреляет на ходу, с одной руки, с другой, из любого положения. До траншеи — пятнадцать метров. Очередь — рядом, взрывает землю. Двенадцать метров. Рельвиас падает — спотыкается о камень. Встаёт. Десять метров. — Граната! — кричит кто-то из новобранцев. Амай видит её. Летит прямо к ним. Секунда, чтобы упасть. Секунда, чтобы закрыть командира. — Ложись! — он бросается на Рельвиаса, накрывая его собой. Взрыв. Земля уходит из-под ног. В ушах — звон. В глазах — вспышка. Амай открывает глаза. Слышит? Нет. Не слышит. Только гул. Но чувствует, как кто-то трясёт его за плечо. Рельвиас. Жёлтые глаза — близко-близко. Губы двигаются. Амай читает по губам: «Ты... живой?» Амай кивает. Ощупывает себя — руки целы, ноги целы. Только в спине что-то мокрое и горячее. «Ты ранен», — говорит Рельвиас. «Похуй», — отвечает Амай одними губами. Вместе они поднимаются. Рельвиас — шатаясь. Амай — хромая на обе ноги теперь. До траншеи — пять метров. И они идут. Первая высота падает через двадцать минут. После рукопашной — грязной, кровавой, без правил. Рельвиас стреляет из пистолета, пока не кончаются патроны. Амай добивает тех, кто ещё дышит, — короткими, без эмоций, как заученное движение. Когда всё кончается, он садится на бруствер траншеи, смотрит на поле. Трупы. Наши. Не наши. Вперемешку. — Сколько? — голос Амая — севший, почти беззвучный. — Семь, — отвечает Клык, перевязывающий руку. — Семеро убитых. Двенадцать раненых. И... — он замолкает. — Что? — Щенок пропал. Амай закрывает глаза. — Ищите. Живого или мёртвого. Его находят через час. За скалой, в ложбине. Живого. Прятался. Глаза — безумные, пустые. Автомат — разряжен. Патроны — выброшены. — Ты... — Амай подходит к нему, хромая, грязный, залитый кровью — своей и чужой. — Ты, сука, бросил командира. Ты бросил товарищей. Ты спрятался, пока мы там умирали. — Я... я не могу... — лепечет Щенок. — Я не могу больше... я... — Ты никто, — тихо говорит Амай. — Ты даже не труп. Ты — пустое место. Он поднимает пистолет. Наводит на голову Щенка. — Двойка, — голос Рельвиаса — из-за спины, слабый, но твёрдый. — Опусти. — Он заслужил, командир. — Он — ребёнок. Тупой, трусливый, но ребёнок. Опусти. Амай стоит. Секунда. Другая. — ...Ты слишком добрый, Рубин. — Он убирает пистолет. — Но если я увижу его ещё раз на передовой — убью. Своими руками. Он поворачивается и уходит. Хромает. Не оборачивается. Рельвиас смотрит на Щенка. Парень плачет — громко, по-детски, размазывая слёзы по грязному лицу. — Вставай, — говорит командир. — Ты пойдёшь с обозом. Будешь таскать раненых. Может быть, так ты искупишь свою трусость. — Товарищ капитан... я... — Я сказал — вставай. Никаких «я». Ты теперь не боец. Ты — санитар. И если я увижу, что ты снова струсил — я сам тебя пристрелю. Без предупреждения. Рельвиас уходит. Плечо — разорвано, кровь сочится сквозь бинты. Но он идёт. --- Вторую высоту брали ночью. Рельвиас настоял — только темнота даст хоть какой-то шанс их потрёпанной роте. После первой высоты они потеряли семерых убитыми, двенадцать были ранены, четверо — тяжело. Их отправили в тыл с конвоем из двух опытных бойцов. Осталось — тридцать один человек. Тридцать один против неизвестности. — Разведка доложила, — Амай сидел на корточках, чертил прутиком на земле схему. — Дзот. Два пулемётных гнезда. Миномёт за скатом. Окопы в две линии. И... блиндаж. Командный. — Откуда информация? — спросил Рельвиас. Голос — севший, плечо забинтовано новой повязкой, но он держится. — Пленного взяли. Клык с двумя парнями сходил на язык. — Амай усмехнулся криво. — Правда, потом он сам попросился на небеса. Слишком много знал. Рельвиас не ответил. Он давно перестал осуждать методы Амая. Война есть война. — Заходим с двух сторон. Первое отделение — отвлекающий манёвр с юга. Второе — основная атака с севера. Я веду второе. — Рельвиас поднял глаза. — Двойка, ты остаёшься на позиции. Прикрываешь сверху. — Как скажешь, командир. — Амай кивнул, но в глазах застыло что-то тёмное. --- Атака началась в 02:15. Луна спряталась за тучи, и темнота стала союзником. Второе отделение пошло вперёд — молча, крадучись, как тени. Рельвиас — в центре. Автомат на ремне, пистолет в руке. Плечо ныло, но он не обращал внимания. До вражеских траншей — сто метров. Восемьдесят. Пятьдесят. Вспышка. Очередь. Пулемёт ожил, режа темноту раскалёнными трассерами. — Ложись! — крикнул Рельвиас. Но один из новобранцев — Ватник, тот самый, что уже сдавал нервами — не успел. Пули скосили его, как траву. Он упал лицом в грязь, даже не вскрикнув. — Твою мать! — Клык рванул к нему, перекатом, под пулями. — Ватник! Ватник, сука, ответь! Он перевернул парня. Лица не было. Вообще. Пулемётная очередь попала в голову — череп размозжён, глазницы пустые, на месте носа — кровавое месиво. Клыка вырвало. Прямо на труп. Амай сверху видел всё. Палец замер на спусковом крючке. — Двойка, работай! — голос Рельвиаса в наушнике. — Вижу, сука, вижу! — Амай выстрелил. Пулемёт замолк. Второе отделение рвануло вперёд. Рельвиас бежал, стреляя на ходу. Враг зашевелился — из траншей полетели гранаты. Одна упала рядом с рядовым Смирновым — тем самым, кто уронил автомат на плацу. Он посмотрел на неё. Замер. Забыл, что надо делать. — Ложись, идиот! — Клык бросился на него, накрыл собой. Взрыв. Клык дёрнулся. Затих. — Клык! — Смирнов заорал, отползая. — Клык, нет! Рельвиас подбежал. Перевернул Клыка. Спина — разорвана осколками. Кровь хлещет, смешиваясь с грязью. Глаза открыты. Рот открыт. Не дышит. — ...Клык, — тихо сказал Рельвиас. — Ты... дурак. Он закрыл ему глаза ладонью. Поднялся. — Вперёд! — заорал он, срывая голос. — Вперёд, мать вашу! За Клыка! За Ватника! За всех! Атака захлебнулась бы, если бы не Амай. Он работал как одержимый — перезарядка, выстрел, перезарядка, выстрел. В оптике мелькали фигуры врагов, и каждая следующая падала замертво. Оранжевый глаз покраснел от напряжения, чёрный вообще ничего не видел — но он продолжал стрелять. — Двойка, правый фланг! — Рельвиас. Амай перенёс огонь. Два выстрела — два пулемётчика. Третий — офицер, пытавшийся организовать оборону. Четвёртый — гранатомётчик, выглянувший из-за укрытия. Вторая высота пала через час. Рукопашная была короткой и жестокой — Рельвиас лично застрелил троих, стреляя из пистолета с одной руки. Амай добивал раненых — короткой очередью в голову, без жалости, без эмоций. Когда всё кончилось, Рельвиас сел на бруствер, смотрел на поле. Трупы. Наши — пять человек. Врагов — тридцать семь. Остатки роты — двадцать шесть человек. Из них десять раненых. — Потери, — тихо сказал он подошедшему Амаю. — Пять убитых. Клык, Ватник, Прыщ, Сокол, Дизель. — Амай перечислял без выражения, но голос дрожал. — Раненых — десять. Трое — тяжело. И... у нас проблемы. — Какие? — Смирнов. Он... он не в себе. Видел, как Клык его накрыл. Сидит в траншее, смотрит в одну точку. Не отвечает. Рельвиас поднялся. Пошёл к траншее. Смирнов сидел на корточках, обхватив голову руками. Раскачивался вперёд-назад. — Смирнов. — ...он меня спас, — прошептал парень. — Он меня спас, а сам... его разорвало... на куски... я его кишки собирал, товарищ капитан... руками... — Смирнов, посмотри на меня. Парень поднял голову. Глаза — безумные, пустые. На губах — слюна. — Я видел его лицо, — продолжал он, не слыша. — Он улыбался. Перед взрывом. Улыбался, товарищ капитан. Почему он улыбался? Рельвиас сел рядом. Молча. Долго. — Потому что он знал, что делает, — сказал он наконец. — Он выбрал твою жизнь вместо своей. Это не ты виноват. Это война. — Я ненавижу войну, — выдохнул Смирнов. — Мы все её ненавидим. — Рельвиас положил руку ему на плечо. — Но мы должны идти дальше. Ради них. Ради Клыка. Понимаешь? — ...понимаю. — Тогда вставай. Поможешь тащить раненых. Смирнов встал. Шатаясь. Но встал. Амай стоял в стороне, наблюдал. Когда Рельвиас подошёл, он тихо спросил: — Ты уверен, что он не сломается? — Не уверен. Но у нас нет выбора. — Рельвиас посмотрел на вторую высоту. — Осталась третья. — Третья — самая тяжёлая. По данным разведки — бункер. Железобетон. Противотанковые ежи. Миномёты. И около сотни человек. — Знаю. — У нас двадцать шесть. Из них десять ранены. И четыре патрона на брата. — Знаю, Двойка. — И мы всё равно идём? Рельвиас повернулся к нему. Жёлтые глаза — уставшие, но твёрдые. — Мы всегда идём. Пока я жив — мы идём. Амай усмехнулся. Криво, болезненно. — Ты бессмертный, что ли? — Нет. — Рельвиас посмотрел на небо. — Но умирать рано. --- Третья высота встретила их мёртвой тишиной. Это всегда был плохой знак. Слишком правильно, слишком чисто — никаких признаков жизни, никаких окриков часовых, ни дымка от полевых кухонь. Только бетонные укрепления, вросшие в землю, как доисторические монстры, и колючая проволока в три ряда. Рельвиас лежал в кустарнике на склоне, изучая объект в бинокль. Бункер. Настоящий, железобетонный, с амбразурами, направленными на все подходы. Вокруг — траншеи полного профиля, минные поля, ежи. За скатом — миномётная батарея. — Двойка, — тихо позвал он. — Здесь. — Амай материализовался из темноты, как призрак. Его снайперка висела за спиной, в руках — автомат с глушителем. — Плохи дела, командир. — Насколько плохи? — Они знали, что мы придём. Окопы свежие, бетон — новый. И людей... — он замолчал, всматриваясь в темноту. — Не меньше сотни. Может, больше. Рельвиас закрыл глаза. Осталось двадцать шесть человек. Десять ранены, но держатся. Патронов — на один хороший бой. Шансов — ноль. — У нас нет выбора, — сказал он, открывая глаза. — Если мы не возьмём эту высоту — трибунал. Если возьмём — может быть, кто-то выживет. — Ты сам в это веришь? — Амай смотрел прямо. — Нет. Но я должен делать вид. --- Атака началась в 05:00. Рельвиас разделил остатки роты на три группы: первая — отвлекающий удар с юга, вторая — основная атака с севера, третья — резерв, который он оставил при себе. Амай — на привычной позиции, сверху, с тяжёлой снайперкой. — Всем — ни шагу назад, — сказал Рельвиас в рацию. — Мы идём до конца. За мной. Первая группа пошла вперёд. Тридцать метров. Двадцать. Десять. Вспышка. Пулемётная очередь — длинная, хлёсткая, режущая воздух. — Контакт! — крикнул кто-то. Амай снял пулемётчика с первого выстрела. Второй — со второго. Но миномёты ожили. Земля вздыбилась разрывами. — Рассредоточиться! — командовал Рельвиас, перебегая от укрытия к укрытию. Бой был жестоким. Коротким. Безнадёжным. Снайперка Амая работала без остановки — он снял семнадцать человек за первые десять минут. Но их было слишком много. Со всех сторон — из траншей, из бункера, из-за ежей. Один за другим падали бойцы. Сначала — те, кто шёл в первой группе. Потом — вторая. Рельвиас видел, как Соколов — молодой парень из пополнения — схватился за живот, из которого вываливались кишки, и упал на колени, пытаясь запихнуть их обратно. — Держись! — крикнул Рельвиас, но Соколов уже не слышал. Его глаза закатились, тело рухнуло лицом в грязь. — Рубин, они обходят! — голос Амая в наушнике — срывающийся. — Слева, человек двадцать! — Вижу! — Рельвиас развернулся, дал очередь. — Щенок! Смирнов! Ко мне! Щенок — тот самый, кто прятался на первой высоте — прибежал первым. Бледный, трясущийся, но с автоматом. — Ты — за мной. Смирнов — прикрываешь тыл. — Есть, — ответил Смирнов. Голос — чужой, мёртвый. Они продержались ещё пятнадцать минут. Пятнадцать минут ада, когда каждый метр отвоёвывался кровью. Амай снял ещё десятерых — патроны кончались. Рельвиас стрелял из автомата, пока магазин не опустел — перешёл на пистолет. — Рубин, у меня пять патронов, — сказал Амай. — И кончились. — Тогда спускайся вниз. Будем прорываться. — Поздно, командир. — В голосе Амая — обречённость. — Они заходят с флангов. Со всех сторон. Я вижу... Связь оборвалась. — Двойка? Двойка, ответь! — Рельвиас заорал в рацию. — Амай, твою мать, ответь! Тишина. А потом — взрыв. Где-то там, наверху, где была позиция Амая. Рельвиас рванул туда, забыв об осторожности, забыв о пулях, забыв обо всём. — Стоять! — кто-то схватил его за плечо. — Командир, нельзя! — Отпусти! — Рельвиас отшвырнул Щенка, как куклу. Он бежал вверх по склону, туда, где лежал Амай. Тот был жив. Чудом. Валялся в воронке, оглушённый, без снайперки, с окровавленным лицом. Осколок вспорол ему щёку, но глаза — оба — были открыты. — Двойка! — Рельвиас упал рядом. — Ты как? — Живучий, как таракан, — прохрипел Амай. — А вот рота... кончилась, командир. Рельвиас оглянулся. Вокруг — трупы. Наши. Враги. Вперемешку. Щенок, Смирнов и ещё двое — Паштет и Змей — стояли на коленях с поднятыми руками. Вокруг них — враги. Много. — Сдавайся, Рубин, — тихо сказал Амай. — Это конец. Пришёл наш черёд. — Я не сдаюсь. — Тогда они убьют всех. Включая тех пацанов. Рельвиас смотрел на Щенка. Парень плакал. Смирнов — не двигался. Паштет и Змей — дрожали. — ...Хорошо, — выдохнул он. — Хорошо. Он поднял руки. Автомат упал на землю. Амай рядом сделал то же самое. — Оружие на землю! Руки за голову! — крикнул вражеский офицер по-русски — с акцентом, но чисто. Их скрутили. Ударили прикладами — Рельвиаса в лицо, Амая в живот. Надели наручники. Повели вниз, в бункер. --- Бункер пах сыростью, кровью и страхом. Бетонные стены, голые лампочки, железные столы с инструментами, от которых у Рельвиаса похолодело внутри. Его привязали к стулу — руки за спиной, ноги к ножкам. Амая — к соседнему. — Капитан Харуко, — вражеский офицер — высокий, с острым лицом и ледяными глазами — читал его документы. — Командир роты Н-6. Три высоты. Вы убили почти двести моих людей. Он говорил спокойно, даже вежливо. Это было страшнее криков. — Ты ответишь за это, — продолжил он. — Но сначала — ответь на вопросы. Где основные силы? Где штаб? Где линии снабжения? — Пошёл ты, — выплюнул Рельвиас. Офицер улыбнулся. Кивнул одному из солдат. Первый удар пришёлся в солнечное сплетение. Рельвиас согнулся, задыхаясь. Второй — в лицо. Третий — по забинтованному плечу. Он закричал — не выдержал. — Тишина, — мягко сказал офицер. — Это только начало. Его пытали долго. Часами. Использовали всё — от ударов до электрошока, от выбитых ногтей до ожогов. Рельвиас терял сознание, его приводили в чувство — и снова пытали. — Где штаб? — повторял офицер. — ...иди... на хуй... — хрипел Рельвиас разбитыми губами. Амай смотрел на это. Не мог отвести взгляд. Каждое истязание командира отдавалось в нём физической болью. Он рвался из наручников — бесполезно. — Рубин, — прошептал он. — Рубин, скажи им что-нибудь. Любую хуйню. Они убьют тебя. — ...пусть... — Рельвиас поднял голову. Один глаз заплыл, второй — жёлтый, безумный — смотрел на Амая. — ...пусть... я уже... всё равно... труп... — Нет! — Амай заорал. — Нет, ты не сдохнешь здесь! Ты не сдохнешь, слышишь?! Офицер повернулся к нему. Улыбнулся. — Вы следующий, старший лейтенант. Не торопитесь. — Иди в жопу, — Амай оскалился. — Я сдохну, но ничего не скажу. Тогда офицер подошёл к столу с инструментами. Взял пассатижи. — У капитана Харуко осталось ещё десять пальцев. На руках и ногах. Давайте посмотрим, как он запоёт, когда я вырву каждый из них. Рельвиас закрыл глаза. Приготовился. Но первый крик вырвался не у него — у Амая, когда офицер подошёл к нему и, не меняя планов, взял его за мизинец. — Нет! — заорал Рельвиас. — Не трогай его! Не трогай! — Тогда говори, капитан. Где штаб? — ...я... я не знаю... — Плохой ответ. Хруст. Крик. Кровь. Амай забился в кресле, выгибаясь от боли. Лицо — белое, глаза — безумные. — ...Рель... Рель, не надо... не говори... я... я терплю... — Двойка... — Молчи, сука! — Амай заорал. — Молчи! Они ничего не получат! Слышишь?! Ничего! Офицер вздохнул. Отложил пассатижи. — Вы упрямые. Я ценю это. Но моё терпение не бесконечно. Он кивнул солдатам. Те развязали Амая, поставили на колени посреди комнаты. — Смотрите друг на друга, — приказал офицер. — Это важно. Запомните лица. Он достал пистолет. Приставил к затылку Амая. — Последний шанс, капитан. Где штаб? Рельвиас смотрел в глаза Амая. Оранжевый — горит. Чёрный — мёртв. Но в обоих — одно: «Не смей». — ...Нет, — выдохнул Рельвиас. Выстрел. Амай упал лицом в бетонный пол. Кровь потекла по трещинам, собираясь в лужи. — НЕТ! — Рельвиас заорал, рвясь из верёвок. — АМАЙ! АМАЙ, ТВОЮ МАТЬ! Тишина. Только капли падают на бетон. — Вы убили его... — прошептал Рельвиас. — Вы убили моего... — Это была только демонстрация, — сказал офицер. — Следующий выстрел — в вас. Но Рельвиас уже не слышал. Он смотрел на тело Амая. На расплывающуюся лужу крови. На остекленевшие глаза — оранжевый и чёрный, смотрящие в никуда. И внутри него что-то умерло. Навсегда. Рельвиас не помнил, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Сутки? Он потерял счёт ударам, потере крови и кругам ада, через которые его провели. Тело превратилось в один сплошной крик, но разум — разум ушёл в какое-то другое место. Тёмное. Холодное. Пустое. Он смотрел на тело Амая, распластанное на бетонном полу. Лужа крови уже застыла, стала тёмной, почти чёрной. Глаза — оранжевый и чёрный — смотрели в потолок, пустые, мёртвые. Он смотрел на них уже несколько часов. Или дней. Он не знал. — Твой друг был крепким орешком, — усмехнулся офицер, наклоняясь к лицу Рельвиаса. — Жаль, что пуля оказалась крепче. Но ты, капитан... ты будешь жить. Пока не скажешь всё, что знаешь. Рельвиас молчал. Не было сил даже на ненависть. Только пустота. Бесконечная, холодная пустота. — Уведите его в камеру, — бросил офицер солдатам. — Пусть посидит. Подумает. Завтра продолжим. Его отвязали от стула, поволокли по бетонному коридору. Он не сопротивлялся. Не мог. Тело превратилось в мешок с костями, который тащили два здоровенных охранника. Камера была маленькой — метра два на два. Бетонные стены, бетонный пол, железная дверь с глазком. Ни окон, ни кровати. Только ведро в углу. Его бросили на пол, как кусок мяса. Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок. Рельвиас лёг на спину, смотрел в потолок. Там, в темноте, ему мерещились лица. Клык. Ватник. Прыщ. Сокол. Дизель. Сотни лиц. Тысячи. Все, кого он потерял за годы войны. И Амай. Амай с его кривой ухмылкой, оранжевым глазом и чёрным шрамом. — Прости, — прошептал Рельвиас в пустоту. — Я не уберёг тебя. Тишина. Где-то далеко, над бункером, грохнуло. Рельвиас не обратил внимания — может, показалось. Второй грохот — ближе. Он приподнял голову. Третий — прямо над ним. Бетонная крошка посыпалась с потолка. — Что за... — прошептал он. Снаружи послышались крики. На русском. На вражеском. Стрельба — автоматные очереди, взрывы гранат. Кто-то орал матом, кто-то молился. Рельвиас попытался встать. Не получилось — ноги не слушались. Он пополз к двери, прижался ухом к холодному металлу. — ...Второй этаж чист! — голос, незнакомый, с южным акцентом. — Ищем пленных! — Третий этаж тоже! — другой голос. — Бункер наш! Докладываю: объект захвачен! — Есть выжившие?! — третий, командирский. — Четверо в камерах! Все живые! Рельвиас отполз от двери. Сердце заколотилось где-то в горле. Живые. Значит, не все умерли. Щенок? Смирнов? Паштет? Змей? Дверь открылась с грохотом — её выбили снаружи. В проёме стояли двое в российской форме. Не его рота — чужие лица, но свои. Свои. — Товарищ капитан? — один из них, молодой, с рыжими усами, наклонился к нему. — Вы капитан Харуко? — ...да, — хрипло ответил Рельвиас. — Живой! — крикнул рыжий куда-то в коридор. — Я нашёл командира Н-6! Живой, сука! К ним подбежал ещё один — высокий, с нашивками майора. Седой, жёсткий. — Капитан, вы меня слышите? — Майор наклонился, проверил пульс, зрачки. — Вас нужно эвакуировать. Где остальные? — ...в камерах, — прошептал Рельвиас. — Четверо... должно быть четверо... — Мы их нашли. Трое. Один... один не выжил. Пулевое в живот, слишком долго без помощи. Рельвиас закрыл глаза. Трое. Плюс он — четверо. Из пятидесяти. Из тридцати семи. Из двадцати шести. — Кто? — спросил он. — Не знаю имён. Молодой парень, светлые волосы. Позывной... кажется, Паштет? Паштет. Тот, кто всегда шутил даже под обстрелом. Тот, кто чистил автомат с закрытыми глазами. Тот, кто обещал маме вернуться. — ...понял, — тихо сказал Рельвиас. — Нужно идти, капитан. Бункер могут начать обстреливать. Свои же. Не знают, что мы внутри. Двое солдат подхватили Рельвиаса под руки, поставили на ноги. Он зашатался, но устоял. Голова кружилась, перед глазами плыло. — Вывести! — скомандовал майор. Их вели по коридору. Рельвиас видел трупы — врагов, своих. В основном врагов. Своих было немного. Очень немного. В камерах, мимо которых они проходили, никого не было — только тёмные пятна на полу. Кровь. Чья — неизвестно. На выходе из бункера его ослепил свет. Настоящий, дневной, режущий глаза после бетонной тьмы. Вертолёт. Армейский Ми-8 с красными крестами. Врачи в бронежилетах бегали между ранеными, грузили их на носилки. Рельвиас увидел Щенка. Парень сидел на земле, бледный, с перевязанной головой. Живой. Смирнов стоял рядом, курил — руки тряслись, но он был жив. Змей — без сознания, его грузили в вертолёт. Четверо. Вместе с Рельвиасом. Больше никого. Майор подошёл к нему, заглянул в глаза. — Капитан, что случилось с вашей ротой? Рельвиас посмотрел на него. Жёлтые глаза — мутные, уставшие, но всё ещё горящие. — Мы выполнили задачу. Три высоты — наши. Но рота... роты больше нет. — Сколько выжило? — Четверо. Включая меня. Майор молчал. Долго. Потом положил руку на плечо Рельвиаса. — Садитесь в вертолёт. Вас ждут в штабе. И... — он запнулся. — Мои соболезнования, капитан. Вы держались до конца. Рельвиас кивнул. Ничего не ответил. Его подвели к вертолёту. Внутри — запах крови, бинтов, пота. Медсестра помогала ему сесть на свободное место. Рядом — Щенок. Парень повернулся, увидел командира, и слёзы потекли по грязным щекам. — Товарищ капитан... — прошептал он. — Молчи, — тихо сказал Рельвиас. — Мы живы. Это главное. Вертолёт поднялся в воздух. Рельвиас смотрел в иллюминатор на удаляющийся бункер. Там, внизу, остался Амай. Остались Клык, Ватник, Паштет, все остальные. Он не плакал. Не мог. Слёзы кончились ещё на первой высоте. — Двойка... — прошептал он, почти беззвучно. — Ты был лучшим. Я никогда этого не забуду. Щенок услышал. Положил руку на плечо командира. — Он знал, товарищ капитан. Он всегда знал. Рельвиас закрыл глаза. Пятьдесят человек. Четверо выживших. Три высоты. Один бункер. Война продолжалась. А он продолжал жить. Хотя и не понимал — зачем. --- Госпиталь встретил его белыми стенами, запахом хлорки и тишиной. Тишиной, которая была громче любого боя. После трибунала — короткого, формального, почти театрального — его признали невиновным. Более того: повысили. Майор. Новые погоны, новые обязанности, новая жизнь. Которую он не просил. — Вы герой, майор Харуко, — сказал председатель трибунала, пожимая ему руку. — Ваша рота выполнила невозможное. Три высоты — ваши. Мы гордимся вами. Рельвиас не ответил. Он смотрел на свои руки — всё ещё в бинтах, всё ещё в чужой крови, которая не отмывалась. Он вышел из зала, сел в машину, доехал до госпиталя. Лёг на койку. Закрыл глаза. И не спал. Поздняя ночь. За окном — ни луны, ни звёзд, только чёрное небо, давящее своей бесконечностью. В палате — никого. Соседние койки пусты. Только он. Только его мысли. Только его память, которая не давала покоя. Рельвиас открыл глаза. Потолок. Белый. Чистый. Такой же, как в бункере, где пытали Амая. Он сел на кровати. Голова закружилась — последствия контузии, потери крови, всего того, через что он прошёл. Но физическая боль была ничем по сравнению с той, что разрывала грудную клетку изнутри. Амай. Он вспомнил его лицо. Не то, мёртвое, с остекленевшими глазами на бетонном полу. Нет. Живое. С кривой ухмылкой, с оранжевым глазом, который сверкал в темноте, с чёрным шрамом, который делал его похожим на демона. — Ты сдохнешь без меня, Рубин, — говорил Амай когда-то, смеясь. — Будешь там со своими приказами и стратегиями, а я приду и скажу: «А я же говорил». — Заткнись, Двойка, — отвечал Рельвиас тогда. Сейчас он отдал бы всё, чтобы услышать этот голос. Даже если бы Амай снова начал стебать его, язвить, нарушать субординацию. Даже если бы он просто стоял рядом и молчал. — Прости, — прошептал Рельвиас в пустоту. — Я не уберёг тебя. Я должен был быть там. Должен был... — голос сорвался. Он сжал кулаки. Бинты на руках натянулись, пропитываясь кровью — раны ещё не зажили. Но это было неважно. Он вспомнил, как они познакомились. Молодые, глупые, уверенные, что война — это приключение. Амай тогда только получил свой шрам — дрался в казарме с каким-то десантником, сломал тому нос, а сам заработал рассечение. Рельвиас зашивал его рану обычной иголкой, без наркоза, потому что Амай отказался идти в медсанбат. — Терпи, Двойка, — сказал Рельвиас. — Я всегда терплю, Рубин, — ответил Амай, улыбаясь сквозь боль. Он всегда терпел. До последнего момента. До того выстрела, который оборвал всё. Рельвиас встал. Ноги дрожали, но он удержался. Подошёл к тумбочке, достал пачку сигарет — «Кэмэл», любимые Амая. Они остались с того дня, когда они курили вдвоём на плацу перед выходом. — Последняя пачка, Двойка, — тихо сказал он. — Я берег её для тебя. Он достал сигарету, закурил. Глубоко затянулся. Дым обжёг лёгкие, но он не закашлялся. Смотрел в окно на чёрное небо. Первая сигарета. Вкус горечи и табака. Он вспомнил, как они курили после первой высоты. Амай тогда сказал: «Знаешь, Рубин, если я сдохну, похорони меня с сигаретой. Чтобы было чем заняться на том свете». — Я не похоронил тебя, — прошептал Рельвиас. — Ты остался там. В бетоне. В грязи. Я даже не знаю, где твоё тело. Вторая сигарета. Голова начала кружиться, но он продолжал курить. Дым смешивался со слезами, которых он не замечал. Они текли сами — по щекам, по подбородку, падали на бинты. Он вспомнил, как Амай спас ему жизнь в первый раз. Засада, вражеский снайпер, пуля, которая должна была попасть в голову Рельвиаса. Амай толкнул его в секунду до выстрела, сам получил рикошет в плечо. «Ничего, — сказал он тогда. — Заживёт. Главное, что ты живой, командир». — А теперь тебя нет, — голос Рельвиаса дрожал. — А я живой. Зачем? Зачем, Амай? Зачем ты спас меня, если сам умер? Третья сигарета. Его вырвало. Прямо на пол госпиталя, под ноги. Желудок сжался в спазме, из горла полезла жёлчь, смешанная с кровью. Он стоял на коленях, дрожа, кашляя, задыхаясь. Потом вытер рот рукавом и поднялся. Он подошёл к тумбочке снова. Открыл ящик. Там, под стопкой бумаг и бинтов, лежал пистолет. Его пистолет. Тот, с которым он не расставался никогда. Тот, из которого стрелял в бункере. Тот, который Амай чистил для него перед каждым выходом. — Помнишь, Двойка? — спросил он пустоту. — Ты говорил: «Пистолет должен быть чистым. Это твоя последняя линия обороны». Я всегда слушал тебя. Он взял пистолет. Проверил магазин. Один патрон. Один. Достаточно. Рельвиас сел на кровать. Поднял пистолет к подбородку. Холодный металл коснулся кожи — так же, как в бункере, когда вражеский солдат целился ему в голову. Но тогда его спасли. Сейчас — некому. Он посмотрел вверх. На потолок. На бесконечную белую пустоту. — Амай... — прошептал он. — Я иду к тебе. Прости, что так долго. Слёзы текли по лицу. Руки не дрожали. Он был спокоен. Спокойнее, чем когда-либо за последние дни. Он закрыл глаза. Представил Амая. Живого. Улыбающегося. С оранжевым глазом, который сверкал, как огонь. — Вместе, Двойка, — сказал он. — Теперь навсегда. Один выстрел. Тишина. Тело майора Харуко — героя, командира, человека, потерявшего всех — упало на госпитальную койку. Алая кровь разлилась по белым простыням, как маковое поле. За окном начинался рассвет. Но он его уже не увидел...