Жёлтые тюльпаны

Первомайский вечер. Под огромным городским мостом мерно переваливается через рельсы уставший поезд. В воздухе отдаёт гарью и цветущими яблонями. В стельку пьяный Есенин задорно шагает по городской улице. Верхние пуговицы свободной белой рубашки растёгнуты, лёгкие просторные рукава болтаются на запястьях. В руках у Сергея букет жёлтых тюльпанов, предназначавшиеся какой-то кудрявой даме в симпатичном беретике. Ей, видимо, не понравилось то, что Есенин явился на свидание слегка перебравший, так еще и опоздал. Букет она взяла, но тут же хлопнула им Сергея по его расслабленному лицу, вернула ему цветы и, гордо вздёрнув напудренный носик, ушла прочь. Есенин даже понять толком не смог, что произошло, и что не устроило девушку. Ну, делать нечего: так и продолжая сжимать в руке букет, Сергей поплёлся к дому. И вот Есенин, своими туфлями отбивая озарной ритм на дороге, вымощенной пастельными плиточками, до этого зайдя в кабак и, глотнув ещё водочки, буквально амортизирует по асфальту. Дойдя до большого перекрёстка со светофорами, Сергей, даже не потрудившись взглянуть по сторонам, продолжает двигаться за потоком людей. Видимо, машины пропускают, раз все идут. Пересекая жёлто-белую разметку, Есенин вдруг замечает букет тюльпанов у себя в руках. Пытается вспомнить: откуда он вообще взялся? Так и не вспомнив, Сергей хмыкает и решает, что надо бы его кому-нибудь впихнуть. Заодно порадовать случайную прохожую. Приятный майский вечер, незнакомый, но ангельски красивый молодой человек, просто так дарит тебе душистый букет. Романтично? Романтично! Заканчивая переходить дорогу, которую, кажется, переходит целую вечность, решает, что вручит этот букет первому, кто попадётся ему сейчас. Сергей, наконец-то отрывает взгляд от цветов, поднимает голову и, кажется, замечает перед собой человека. Последняя рюмка явно была лишней: Есенин не может разобрать кто это. Вроде мужчина. Вот как назло! Дарить цветы мужику очень странно и, возможно, даже чревато. Но он пообещал себе, что подарит их первому человеку, которого увидит перед собой. Мужчина очень высокий, Сергею лень поднимать голову и смотреть ему в лицо, он едва различает перед собой его строгий чёрный костюм, белую рубашку с полосатым галстуком и руки в карманах. Есенин быстро подходит к мужику и непринуждённо выдает: —Подержи, дружище, — и протягивает ему букет, в надежде, что мужчина вынет руки из брюк. Точнее, буквально впихивает ему их, не оставляя выбора. Мужчина, кажется, на секунду теряется, не соображает, что нужно протянуть руки навстречу цветам. Затем, всё же берёт в руки букет, не зная, что ещё делать. Сергей сразу же спешит скрыться в толпе прохожих. Мужик, кажется, что-то кричит ему вслед, но Есенин не собирается оборачиваться и, тем более, вступать с ним в диалог. Не после того, как он впихнул этому мужчине букет жёлтых тюльпанов. Почти дойдя до дома, Есенин вваливается в ближайшую пивнуху и сидит там до утра в надежде забыть этот день, как страшный сон. ** На следующее утро (вернее ближе к обеду) Есенин просыпается в своей квартире, затем ещё пол дня пытается справится с последствиями вчерашней пьянки. Сергей совсем не может вспомнить вчерашний день, сколько бы не старался. Ну и ладно, не столь важно. Придя в себя, Есенин решает осмотреть свой костюм, в котором вчера, вероятно, много чего успел натворить, будучи напрочь пьяным. Костюм вроде чистый, колени целы, значит, не падал. В правом кармане, как положено — пачка сигарет и какие-то рваные квитанции двухлетней давности, в левом —кошелёк, паспорт и какая-то записка. Сергей с интересом вытаскивает клочок бумаги и разворачивает его: приглашение на литературную встречу второго мая от Мариенгофа. Что ж, придётся пойти. Есенин наскоро приводит себя в порядок, небрежно натягивает брюки, облачается в легкую рубашку, теряет драгоценные минуты, пока возится с непослушным атласным галстуком на шее. Конечно, своевольной полоске ткани вскоре приходится поддаться. Сергей, вздыхая, легонько проводит рукой по золотистой шевелюре, поправляя. Классический костюм, пафосный, какой-то слишком официальный для него. Нет, Есенину нравилась такая одежда, он выглядел в ней потрясающе, как впрочем и во всем другом. Был один человек, который не забывал ни при едином их столкновении припомнить ему те старые деревенские костюмы, в которых он читал свои стихотворения, только начиная. Искусственно, бутафорно… Да что этот кретин, ломающий чувственный и мелодичный русский язык, создающий из него невесть что, может знать про образ, близкий народу? Ему ли, берущему эпатажностью и харизмой, так нагло рассматривать костюмы Есенина, усмехаясь и торжествуя? А плевать. Пусть думает, что хочет. Сергею плевать. Да, сегодня он даже не удостоит своим вниманием эту нахальную громадину, если она там будет. Пора выдвигаться. Залитая белым светом лестница, небольшой двор, аккуратные клумбы, благоухающие пестрыми цветами, разноцветная плитка тротуара… Сегодня все это ощущалось куда четче, чем вчера. Вообще Есенина преследовала какая-то навязчивая мысль. Что-то из вчерашнего дня вилось вокруг него, пытаясь ужалить, сколько бы Сергей не старался, никак не получалось ухватиться за эту мысль-воспоминание. Что-то все никак не давало ему покоя. Какое-то стойкое ощущение, что вчера он совершил что-то ужасно глупое. Невероятно глупое. Настолько, что может даже и к лучшему, что он не мог вспомнить этого. Он бы наверняка от стыда сгорел, столкнувшись со своими вчерашними похождениями. Не то чтобы с ним это случалось впервые, но сейчас было что-то еще. Как-будто ему еще предстояло встретиться с результатом своей глупости. Отмахнувшись от этой назойливой мысли, Сергей толкнул дверь «Стойла пегаса». Кафе шумело толпой художников, собравшихся в кучку. Видимо некоторые из них были явно не согласны друг с другом, раз то и дело негромкую спокойную музыку перебивали резкие фразы, яростные споры и смех. Привычное явление. И, конечно, здесь были поэты. Те, для кого в первую очередь создавали это творческое место Есенин и Мариенгоф. И вот тут громких споров и возни было точно не избежать. Воздвигали это кафе имажинисты, а посещали его представители самых разных течений. И самое надоедающее — сюда частенько заявлялись футуристы, которым нравилось бывать везде и всюду: на улице, в кафе, в институтах. Сверкать и быть услышанными везде. Ну или они просто любили поконфликтовать со своими поэтическими оппонентами. Вернее Сергей знал одного такого певца города, никогда не упускающего шанса поддеть его. Тот будто специально следовал за ним всюду, постоянно провоцируя публично поспорить. Оставалось надеяться, что сегодня их встреча не состоится. И так настроение ни к черту. Совсем не до баталий с наглым футуристом. Есенин взглядом пробежался по лицам в толпе. Поэты, музыканты, художники... Много знакомых лиц, есть парочка неизвестных ему личностей. Мариенгоф, вещавший со сцены и подавший ему чуть заметный знак-приветствие. Внимательный взгляд Сергея двинулся дальше. Конечно же Якулов неподалеку от сцены, Шершеневич и Ивнев за столиком у стены, Кусиков, Хлебников... Хлебников?! И футуристы тут?! Шанс, что Хлебников пришел один конечно был, но был так же огромный шанс, что с ним приплелся сюда и другой, более яркий и колкий футурист. Ну нет, вот с кем точно Есенин не хотел сейчас видеться, так это с ним. Может, он остался незамеченным, может, еще не поздно уйти? Да, сбежать вот так сейчас было бы может и позорно, но еще позорней было бы не суметь должным образом ответить оппоненту. Ведь тот неприменно подденет его, если встретит. Но убегать было уже поздно, коллеги по цеху, как любили выражаться футуристы (и почему он так часто мыслями возвращается к этим дикарям?), уже обступили его. Пришлось отбросить все отвелкающие мысли и последовать за приятелями в гущу событий. А дальше — головокружительная канетель. Лица, рукопожатия, обмен мнениями и новостями. Пришлось даже выйти на небольшую сцену и прочитать некоторые стихотворения из своего репертуара, которые требовала публика. Обычный день в этом кафе. Спустившись со сцены, уступая ее Мариенгофу, Есенин заказал себе чашечку кофе и проследовал к столу подальше от суеты. Хотелось немного отвлечься и позавтракать. Привычный, не совсем здоровый, но умиротворённый завтрак. —А Вы поразительный человек, товарищ Есенин, — словно раскат грома вдруг звучит совсем рядом. Сергею не приходится гадать, кому принадлежит этот бессовестно громкий и наглый голос. Точнее, сейчас он звучал тише, чем обычно. Вероятно, чтобы не привлекать чужого внимания к этому разговору. Но от этого он не стал менее нахальным. Даже наоборот. Есенин никогда не слышал в нем такого неприкрытого лукавства. —К счастью, Вы — нет, товарищ Маяковский, —шипит Сергей.—Прошу Вас, не тратьте мое время. —Ну что ж Вы сразу так резко, неужели я так разозлил Вас одним безобидным комплиментом? — вызывающе улыбаясь, ответил Владимир, сидящий напротив. Кофе точно сегодня не усвоится. —Хорошо, давайте по-другому, — вздыхает Есенин, отодвигая чашку и наконец поднимая голову на собеседника. — Чего Вы добиваетесь? —И все равно сурово, — намеренно невинно говорит Маяковский. — Ну что ж, ежели Вы так ставите вопрос, не буду тянуть. Про Вас, Есенин, много разного говорят. И многое из этого вполне может быть правдой. То, что Вы — пьяница, кутила и сердцеед — вещь неоспоримая. Аксиома, можно сказать. Подтверждений не требует. Маяковский резко поднял взгляд, забравшись прямо в глаза собеседнику. Дразняще, насмешливо. Есенина такие речи, даже будь они чистой правдой, от этого наглеца не устраивали. Он уж было собирался возмутиться, вскочить и резко ответить, как Владимир продолжил. —И я, изрядно наслышанный о Ваших похождениях, может и ничему такому бы не удивился, не затронь это меня самого. Знаете, меня трудно удивить. Но признаюсь, вчера Вам это удалось, — хитро оскалился Маяковский, оставляя в воздухе интригу. Есенина повело. Вот ведь не зря его все утро посещали плохие предчувствия. Что же он вчера такого натворил? И причем здесь Маяковский?! —Не понимаю, о чем Вы, Маяковский, — твердо и уклончиво произнес Сергей, хватаясь за чашку, пытаясь найти что-то, за что можно было бы зацепиться и не выдать нервозность. Но вышло совсем наоборот. Владимир мгновенно считал поведение собеседника и еще ехидней улыбнулся: —Не ожидал от Вас таких решительных действий, но я польщен. Есенин, кажется, побледнел. Начал крутить чашку в пальцах, отчаянно пытаясь вспомнить хоть что-то из вчерашнего дня. Да что же там такое случилось?! —Ох, товарищ Есенин, вы должно быть плохо помните, что было вчера, я угадал? Выпили для смелости, понимаю. Такой ответственный и рискованный шаг все-таки. Не каждый даже будучи невменяемым решится, — весело продолжал Маяковский, явно наслаждаясь произведенным эффектом. Сергея вся эта глупая ситуация все больше и больше выводила из себя. Не вытерпев, он вдруг выпустил мучимую им чашку, вскочил и перегнулся через стол. Еще чуть-чуть и схватил бы собеседника за грудки. —Да что было-то?! А ну перестаньте мне голову морочить и скажите прямо, коль правда видели! Маяковский недолго удивленно наблюдал за бурной реакцией Есенина. Но затем, вдоволь насладившись, подпер рукой щеку и, деланно незаинтересованно взглянув вглубь кафе, с улыбкой произнес: —Тюльпаны были замечательные, но неожиданные. Очень смело с Вашей стороны. Теперь правда верю, что Вы к любому сердцу ключик отыскать можете. Вот тут Есенин не устоял. Благо, приземлился обратно на стул. Весь пунцовый, он вдруг припомнил вчерашний майский день, желтые тюльпаны, переход и случайного человека. Да как же такое могло произойти? Неужели из всех мужчин, которые могли оказаться на том злосчастном перекрестке, там выдалось стоять именно Владимиру Маяковскому?! Какой позор! Мысли совсем не слушались. Какое еще сердце, какой еще ключик?! Да что вообще происходит?! Позор! Несмываемый позор! И почему он только так разволновался? Он же пьяный был, напрочь! Ну впихнул кому-то в руки какой-то несчастный букет, ну и что с того? А то, что это был Маяковский. Будь кто угодно другой, он бы так не злился и не краснел. Но это был Владимир Маяковский. —Да Вы не дергайтесь, Есенин,— как-то менее язвительно, как-то иначе начал Владимир. — Я ж не осуждаю, я даже наоборот... Договорить ему не удалось. Сергей стремительно прошагал мимо него, ухватил пальто с вешалки на входе и скрылся в дверях. Маяковский хмыкнул. И правда удивительный этот Сережа Есенин. Владимир встал и так же проследовал к двери, подхватывая пиджак. Ничего, у него ноги длинней, догонит.