Скажи это в эфире

      За окном весна. Настоящая, та самая, о которой пишут в книгах и снимают дурацкие дорамы, от которых у Чонгука всегда смешанные чувства — хочется смотреть, и противно от того, как всё просто у них там получается.       Внизу, на школьном дворе, цветёт сакура. Бело-розовые лепестки кружатся в воздухе, падают на скамейки, на траву, на головы счастливчиков, которые сидят там парами. Чонгук видит, как одна девчонка кормит парня из маленького бенто, он откусывает, она смеётся. Рядом другая пара целуется. Быстро, украдкой, будто боятся, что учитель заметит из окна. Третьи сидят, положив голову на плечо друг другу, и смотрят на небо.       Чонгук отворачивается. Ему тоже хочется так. Сидеть на скамейке, обнявшись, кормить кого-то бенто, чувствовать тепло чужого плеча. Слушать, как он смеётся. Знать, что после уроков вы пойдёте вместе не потому, что вам по пути, а потому, что вы выбрали идти вместе.       Но есть одна проблема.       Он смотрит на парня, который сидит на столе одноклассника через два ряда от него — широкоплечий, с тёмными волосами, падающими на глаза. Тэхён из параллельного класса. Ходит с Чонгуком в баскетбольный кружок, и Чонгук каждый раз специально выбирает место в раздевалке так, чтобы видеть, как Тэхён снимает футболку. И каждый раз ненавидит себя за это.       Потому что Чонгуку нравятся парни. И он влюблён в Тэхёна — по-глупому, до дрожи в коленях, когда их взгляды случайно встречаются на площадке.       Он завидует тем, кто может просто подойти и сказать: «Ты мне нравишься». Написать любовное письмо и положить в рюкзак. Подбросить валентинку в день святого Валентина, даже если это страшно. У них всё просто. А у Чонгука — нет. Потому что его любовь — неправильная.Так считают многие. И Чонгук боится.       Телефон на парте вибрирует.       Чонгук не смотрит. Он знает, кто это. Мун — подруга детства, с которой они знакомы с тех пор, как научились ходить. Она единственная, кто знает его тайну и приняла её без вопросов, просто обняла и сказала: «Ты мой лучший друг, и мне всё равно, кто тебе нравится». Но сейчас она его достала.       Вибрирует снова. И снова. Чонгук переворачивает телефон экраном вниз. Не хочет читать.       «Чонгук, ты где?»       «Нам нужно поговорить о радио!»       «Пожалуйста, ответь!»       «Ты меня игнорируешь?»       «Чонгууууук!»       Он стискивает зубы. Мун снова хочет затащить его на эфир. А Чонгук ненавидит болтать. Ненавидит, когда его голос разносится по всей школе. Ненавидит, когда все слушают, что он говорит. Он и так слишком много думает о том, что о нём подумают — не хватало ещё говорить об этом в открытую.       Дверь класса с грохотом распахивается.       — Чонгук! — голос Мун гремит на весь кабинет. Учительница уже ушла, перемена, и Мун чувствует себя здесь хозяйкой. — Ты почему не отвечаешь на мои сообщения?!       Она подлетает к его парте, и Чонгук видит, что она действительно зла. Не притворяется. Брови сдвинуты, щёки раскраснелись, на лбу капелька пота. Она бежала.       — Я занят, — говорит Чонгук, отворачиваясь к окну.       — Ты смотрел в окно! Это не «занят»! — Мун садится на стул перед ним, стучит пальцами по парте. — Чонгук, мне нужна твоя помощь. Сейчас должен быть эфир. Я одна не справлюсь.       — Я не хочу вести эфиры, — говорит Чонгук. — Ты знаешь. Я не люблю болтать.       — Я не прошу тебя болтать! — Мун вздыхает. — Я прошу помочь с аппаратурой. Нажать пару кнопок, проверить микрофоны. Ты же технарь, у тебя хорошо получается.       Чонгук молчит и Мун меняет тактику. Она складывает руки на груди, смотрит на него снизу вверх — жалостливо, как котёнок, которого не пускают в тёплый дом.       — Чонгук, ну пожалуйста. Я одна девочка, а там тяжёлая техника. Мне нужна мужская сила. — Она делает паузу. — Ну пожалуйста. Я больше не буду тебя просить. Один раз. Всего один эфир.       Чонгук смотрит на неё. Она знает его слабые места — жалость и мужскую гордость. Сначала давит на то, что она девочка и ей трудно. Потом на то, что он мужчина и должен помочь. Подло, но эффективно.       — Один раз, — сдаётся Чонгук. — Только помочь с техникой. Без болтовни.       — Один раз! Обещаю! Ты лучший!       Мун сияет, она чмокает его в щёку и вылетает из класса так же быстро, как влетела.       Чонгук шагает чуть позади, и его взгляд сам собой скользит в сторону — туда, где сидит Тэхён. Он разговаривает с каким-то парнем из своего класса, непринуждённо улыбается, поправляет чёлку, которая вечно лезет в глаза. Рядом с ним — другой мир. Лёгкий, свободный, где нет места дурацкой влюблённости, от которой Чонгук не может избавиться уже полгода.       Чонгук отворачивается. В груди — тупая, ноющая боль, которую он научился глотать, не морщась.       — Быстрее, — говорит он Мун, они выходят и сворачивают в сторону медиакласса.       В коридоре много народу. Кто-то бежит, кто-то стоит, заболтавшись, кто-то громко смеётся у окна. Весна делает всех странными — слишком живыми, слишком громкими, слишком счастливыми. Чонгук пробирается сквозь толпу, опустив голову, и Мун идёт впереди, расталкивая всех локтями.       — Пропустите! Я иду! — кричит она, и народ расступается, потому что Муну все знают. Голос школы. Человек-праздник.       Чонгук благодарен ей за это. Пока она шумит — он может молчать.       Медиакласс оказывается маленькой, уютной комнатушкой на втором этаже. Здесь пахнет пылью, нагретой техникой и почему-то яблоками. Мун каждое утро приносит яблоко и забывает его съесть, так они и лежат где-то в недрах стола. Чонгук подходит к пульту, проводит пальцами по холодным кнопкам, проверяет провода. Один болтается — он вставляет его обратно в гнездо. На компьютере мигает зелёная иконка — всё готово к записи.       — Проверь микрофон, — говорит Чонгук, не оборачиваясь.       Мун дует в микрофон. Раздаётся глухой удар, и динамики вздрагивают.       — Работает, — довольно говорит она. — Что ещё?       — Наушники. — Чонгук протягивает ей большие чёрные наушники. Мун надевает их, поправляет волосы. — Слышишь меня?       — Отлично.       — Тогда запускай.       Мун нажимает красную кнопку, и в динамиках раздаётся короткий сигнал — эфир пошёл.       Чонгук отходит в сторону, прислоняется к стене. Он уже сделал свою работу. Теперь его дело — стоять и молчать.       — Привет, школа! — голос Мун звенит, как колокольчик, заполняя собой всё пространство. — С вами снова ваша любимая ведущая Мун, и сегодня у нас особенное настроение, потому что весна, цветёт сакура, и я чувствую, что сегодня обязательно случится что-то хорошее!       Она говорит, не останавливаясь. Слово за словом, шутка за шуткой. Объявляет песни, комментирует новости, желает хорошего дня учителям и ученикам. Её голос течёт рекой — звонкой, быстрой, неутомимой.       Чонгук смотрит на неё и почти завидует. Не тому, что она говорит. А тому, как легко она это делает. Как будто не боится ничего. Как будто быть собой — самое простое дело на свете.       Она поправляет наушники, улыбается в микрофон, и Чонгук знает — сейчас она говорит что-то смешное, потому что в динамиках раздаётся её собственный смех. Он не вслушивается в слова. Просто стоит, прижавшись спиной к стене, и наслаждается тишиной внутри себя.       Потому что Мун всегда заполняла собой всё пространство. С самого детства она говорит за них обоих, смеётся за них обоих, живёт за них обоих. А Чонгук стоит рядом и молчит, и это молчание никто не замечает — потому что все смотрят на неё.       И это то, за что Чонгук любит её. Не как девушку — как друга. Как сестру, которой у него никогда не было. Она — его стена. Его укрытие. Его громкий, шумный, невыносимый, но единственный настоящий друг.       Она говорит, а Чонгук думает о том, что тишина — это безопасно. В тишине никто не спросит, почему ты смотришь на Тэхёна дольше, чем на других. В тишине никто не заметит, что твоё сердце бьётся быстрее, когда он улыбается. В тишине можно быть собой, стоять, молчать, и никто не потребует от тебя ничего большего.       Может быть, поэтому они с Мун держатся друг за друга уже столько лет. Она говорит за двоих. Он молчит за двоих. И это работает.       Эфир идёт. Мун улыбается. Чонгук смотрит в окно, где за прозрачной весенней дымкой горит солнце.       — Всё, — выдыхает она и нажимает на кнопку.       Чонгук отлипает от стены и садится рядом, вытаскивая из стола яблоко. Мун сидит в кресле, крутится на месте, болтает ногами. Никто не спешит вернуться в класс.       — Слушай, — говорит она, глядя в потолок. — Погода завтра отличная, я смотрела прогноз. Солнце, тепло, почти лето.       — М-м, — мычит Чонгук, не оборачиваясь.       — И тут такое дело… — Мун мнётся, что на неё совсем не похоже. — Один мальчик позвал меня на свидание. Из старшей школы. Представляешь?       Чонгук на секунду замирает, потом продолжает жевать.       — Поздравляю, — сухо говорит он.       — Не просто свидание, а парное! — Мун подаётся вперёд. — Он приходит с подругой, я прихожу с другом. Ну, с тобой.       Чонгук оборачивается. Смотрит на неё. Она улыбается слишком широко, слишком ярко, как будто это уже решённый вопрос.       — Нет, — говорит Чонгук.       — Почему нет?       — Потому что не хочу. Иди одна.       — Чонгук! — Мун вскакивает с кресла. — Тебе нужно развеяться! Ты постоянно сидишь дома или торчишь в школе. Когда ты последний раз гулял просто так? Не по делу, а чтобы повеселиться?       — Не помню, — честно отвечает Чонгук.       — Вот видишь! — Мун хватает его за рукав. — Пойдём. Будет весело. Познакомишься с кем-нибудь.       Чонгук выдёргивает руку.       — Я не хочу знакомиться. И не хочу идти на свидание, как на представление. «Развеяться» — что это вообще значит? Свидания не для того, чтобы «развеяться». На свидания ходят, когда кому-то интересен кто-то. По-настоящему. А не просто так, чтобы заполнить пустоту.       Мун скрещивает руки на груди.       — Знаешь что? — голос у неё становится твёрже. — Это лучше, чем ничего не делать. Чем сидеть и сохнуть по тому, кому ты даже признаться не можешь. Сколько уже можно? Полгода? Больше? Ты просто тратишь своё время. А жизнь идёт.       Чонгук чувствует, как внутри закипает что-то горячее, злое. Давно копившееся.       — Ах, да, конечно, — говорит он, и голос его становится издевательским, противным даже для него самого. — Вот сейчас возьму и подойду. Прямо сейчас, в школьном коридоре. И скажу: «Ким Тэхён, ты мне уже полгода нравишься. Давай встречаться. Ну и пофиг, что мы оба парни».       Мун хмыкает — нервно, невесело. Но ничего не говорит.       — Ты прав, — тихо говорит Мун. — Прости. Я не должна была.       Чонгук молчит. Он не злится на неё. Он злится на себя. На то, что это правда. На то, что он действительно сохнет по человеку, который никогда на него не посмотрит. На то, что он не может быть как все — просто подойти и сказать.       Незнакомый парень влетает в медиакласс как ураган.       Чонгук не успевает даже понять, что происходит, его просто отшвыривают в сторону. Рука парня тянется к пульту, нажимает красную кнопку, выдёргивает провода из гнёзд. Микрофон издаёт короткий скрежет и замолкает.       — Вы что, совсем охренели? — голос парня срывается на крик. Чонгук узнаёт его — кажется, из старшей школы, редкий ведущий, который иногда помогает Мун. — Весь эфир был записан! Микрофон не выключили! Вы, блин, забыли его выключить!       Он мечется между пультом и компьютером, отключает всё, что можно отключить.       — Вся школа слышала ваш трёп! Про свидания, про… — он запинается, бросает быстрый взгляд на Чонгука и откашливается. — Не важно. В общем, всё слышали.       Чонгук смотрит на него. Не моргает. Не дышит. Слова падают в голову, как камни. Один за другим. Не выключили микрофон. Вся школа слышала. Всё слышала.       — Ты… — Мун сидит в кресле, белая как мел. Её губы дрожат. — Ты серьёзно?       — А похоже, что я шучу? — парень уже у двери. — Вырубайте технику нормально в следующий раз.       Дверь за ним захлопывается.       В комнате становится тихо. Слишком тихо. Только компьютер гудит да где-то вдалеке щебечут птицы, как будто ничего не случилось.       — Чонгук… — Мун встаёт, делает шаг к нему.       Он смотрит на неё. И в этот момент до него доходит. Вся школа слышала.       Не просто «мне нравятся парни». Нет. Он сказал имя. Он сказал: «Ким Тэхён, ты мне уже полгода нравишься». Он назвал его. Конкретного человека. Конкретного парня из параллельного класса. Того, кто улыбается, поправляя чёлку. Того, кто никогда не смотрел на Чонгука дольше пары секунд. Чонгук только что публично признался в своих чувствах.       А теперь он знает, потому что не слышать эфир в стенах школы просто невозможно. Чонгук сам, своими руками, испортил всё.       Его лицо сначала краснеет — жарко, стыдливо, до самых ушей. Потом краска отливает, и он становится бледным, как та бумага.       — Чонгук… — Мун повторяет громче, тянет к нему руку.       Он отшатывается.       — Не трогай, — голос чужой, хриплый. — Не надо.       Мир рассыпался на куски. В одно мгновение. И разрушил его он сам. В коридоре звенит звонок. Обычный школьный звонок, такой же, как всегда. Но сейчас он звучит как приговор.       Чонгук выходит из медиакласса не помня себя. Ноги несут его по коридору, мимо дверей, мимо плакатов, мимо людей. Он смотрит прямо перед собой, но краем глаза видит — на него смотрят. Кто-то отводит взгляд, когда он проходит. Кто-то, наоборот, провожает долгим, любопытным взглядом. Кто-то шепчется, прикрывая рот ладонью.       Он слышит своё имя. Слышит имя Тэхёна. Слышит тихий, приглушённый смех, но от этого ещё более противный.       Внутри всё сжалось в холодный комок. Ему хочется стать маленьким. Очень маленьким. Спрятаться в раковину, как улитка, и никогда не высовываться. Исчезнуть. Раствориться. Провалиться сквозь пол.       Он доходит до класса. Садится за свою парту, смотрит в столешницу. Пальцы дрожат, и он сжимает их в кулаки, чтобы никто не заметил.       Хорошо, что они с Тэхёном в разных классах. Он не увидит его сейчас. Не встретит в коридоре. Не увидит его лицо — то, которое будет после того, как Тэхён рассмеется над его признанием.       Чонгук закрывает глаза и утыкается лбом в сложенные на парте руки. Ему хочется умереть. Не по-настоящему. Просто исчезнуть на время, пока всё не забудется. Но он знает — такое не забывается в школах. Никогда.       Чонгук кое-как досиживает до конца урока.       Он не слышит ни слова из того, что говорит учительница. Не видит, что написано на доске. Его мир сузился до маленькой точки где-то в груди, где пульсирует тупая, ноющая боль. Он смотрит на стрелки часов над дверью, и каждая минута тянется вечность.       Когда звенит звонок, Чонгук вылетает из класса быстрее, чем кто-либо успевает сказать слово.       Рюкзак — за спину, ноги — вперёд. Он не смотрит по сторонам, не оборачивается. Не ждёт Мун. Она наверняка уже пишет ему — телефон вибрирует в кармане, раз за разом, но Чонгук даже не думает доставать его.       Он сбегает по лестнице вниз, обгоняя других учеников. В голове одна мысль: выйти. Быстро, пока никто не остановил. Пока никто не задал вопросов, но у ворот — они. Группа парней. Чонгук знает некоторых в лицо — старшеклассники, которые вечно болтаются без дела после уроков и курят в туалетах. Их голоса гремят на всю улицу, и Чонгук слышит их ещё до того, как спускается на первый этаж.       — Чонгук! Выходи, не бойся! Мы к тебе с любовью!       Смех громкий, нарочитый, с хрипотцой.       — Да ладно, не стесняйся! Мы хотим пригласить тебя на свидание!       Новый взрыв смеха. Кто-то свистит. Кто-то улюлюкает, как на футбольном матче. Чонгук замирает на полпути, вжимается в стену. Его сердце колотится где-то в горле. Ладони потеют. Они ждут его специально, чтобы унизить, посмеяться. Чтобы «поговорить» — и Чонгук знает, что это за разговоры, когда речь идёт о таких, как он.       Он смотрит на дверь. На свет за стеклом. На свободу, которая так близка, но так недоступна сейчас и разворачивается.       Против потока. Вверх по лестнице, туда, откуда только что спустился. Люди идут вниз, он идёт вверх, расталкивая их плечами, не обращая внимания на возмущённые голоса. Ему всё равно. Ему нужно уйти, спрятаться.       Мимо своего этажа. Мимо этажа Мун. Выше, туда, куда редко кто заходит. К старой двери со сломанным замком, которая ведёт на крышу.       Он толкает её плечом, дверь поддаётся не сразу, скрипит, но открывается. И Чонгук вываливается наружу, в весенний воздух, на плоскую крышу школы, где его никто не найдёт. Здесь тихо. Только ветер шевелит волосы и голоса учеников где-то внизу. Никто не смеётся. Никто не смотрит косо.       Чонгук прислоняется спиной к холодной стене, закрывает глаза и просто стоит. Дышит. Пытается унять дрожь в руках. Телефон снова вибрирует. Он выключает звук и убирает телефон в карман.       Он пытается унять дрожь в руках. Глаза закрыты, он слышит только ветер и собственное дыхание — слишком частое, слишком громкое.       Потом он открывает глаза и замечает у самого края крыши, прислонившись к парапету, сидит Тэхён. Чонгук узнаёт его мгновенно — спину, плечи, тёмные волосы, падающие на глаза.       Он сидит на бетонном полу, жуёт сладкий хлеб в прозрачном пакетике и запивает его молоком из маленькой коробочки. Такой обычный, спокойный, как будто ничего не случилось. Это не его мир не рухнул пару часов назад.       Чонгук замирает, первая мысль — бежать. Сейчас же. Пока Тэхён его не заметил. Спуститься по лестнице, выскочить через чёрный выход, уйти домой и никогда больше не возвращаться в эту школу, но Тэхён поднимает голову. Их взгляды встречаются.       Чонгук чувствует, как горло сдавливает спазм. Он не может вымолвить ни слова. Глупость. Всё это глупость. Он должен что-то сказать, но язык не слушается. Извинения застряли где-то глубоко и не хотят выходить наружу.       — Я… — начинает Чонгук и запинается. — Ты… ты наверное не хочешь меня видеть и слышать после того, что…       Он мнётся, сжимает лямку рюкзака так, что костяшки белеют.       — Извини, — выдыхает он наконец. Коротко, глухо, глядя куда-то в сторону. — Извини. Я сейчас уйду.       Он уже делает шаг назад, к двери, но голос Тэхёна останавливает его.       — Стой.       Чонгук замирает. В голове паника загорается крупными, жирными буквами. Тэхён зовёт его. Зачем? Чтобы сказать, какой он отвратительный? Чтобы попросить держаться подальше? Чтобы предупредить, что между ними ничего не будет и никогда не будет?       Чонгук делает шаг вперёд — не к двери, к Тэхёну. Слова вырываются сами, как будто плотину прорвало.       — Это я дурак. Прости. Ты не должен был это слышать. Я не хотел… я не собирался… — он говорит быстро, сбивчиво, почти задыхаясь. — Я знаю, это отвратительно. Мы оба парни. Ты не такой. Ты нормальный. А я просто… я просто не могу ничего с собой поделать. Я пытался, честно. Думал, пройдёт. Но не проходит. И теперь ты знаешь, и все знают, и я всё испортил, и…       Он замолкает, потому что Тэхён протягивает ему руку, а в ней банка газировки. Холодная, капельки конденсата стекают по алюминию.       — Будешь? — спрашивает Тэхён. Спокойно и обыденно, как будто Чонгук только что не вывалил на него тонну истеричных оправданий.       Чонгук смотрит на банку. Потом на Тэхёна. Потом снова на банку.       — Что? — переспрашивает он тупо.       — Газировка, — Тэхён чуть встряхивает банку. — Вишнёвая. Я люблю вишнёвую. Но могу поделиться.       Чонгук не понимает, что происходит. Тэхён не злится, не кричит, не убегает.       — Я… да, — выдавливает Чонгук. — Буду.       Он берёт банку. Пальцы дрожат, и Тэхён, наверное, это видит, но ничего не говорит. Просто хлопает ладонью по месту рядом с собой.       — Садись, — говорит он. — Не стой столбом.       Чонгук садится.       Он опускается на тёплый от солнца бетон, ставит рюкзак рядом, сжимает в руках холодную банку и не знает, куда смотреть. На свои колени, на газировку, на голубое небо, но только не на Тэхёна.       Потому что если он посмотрит на Тэхёна — разревется. А еще больше позориться он не хочет.       Тэхён жуёт свой хлеб. Чавкает совсем по-детски, и этот звук такой обычный, такой человеческий, что Чонгуку становится чуть легче.       — Ты это… — говорит Тэхён с набитым ртом. — Дыши нормально. А то сейчас лопнешь.       Чонгук выдыхает глубоко, потом ещё раз.       Рядом с Тэхёном тихо. И почему-то не страшно, хотя должно быть. Должно быть стыдно, хочется провалиться сквозь землю.       Чонгук сжимает в руках холодную банку и смотрит куда-то вперёд, на линию горизонта, где небо встречается с крышами домов. Ему всё ещё хочется провалиться сквозь землю. Стыдно. Очень стыдно. Но почему-то рядом с Тэхёном этот стыд не такой острый.       Тэхён допивает молоко, хлюпает на последнем глотке и отставляет коробочку в сторону. Потом поворачивается к Чонгуку. Смотрит на него спокойно, без насмешки, без жалости.       — Ты прав, — говорит он. — Я не такой.       Чонгук вздрагивает. Сердце пропускает удар, потом начинает биться где-то в горле. Он знал. Знал, что Тэхён скажет что-то такое, что он нормальный, а Чонгук — нет. Что между ними ничего не будет.       Он уже открывает рот, чтобы сказать: «Я понял, извини, я уйду», но Тэхён продолжает.       — Я вообще никогда не думал об отношениях, — говорит он, и его голос становится чуть тише, чуть задумчивее. — Не то чтобы я против. Просто как-то не было времени или желания. Баскетбол, учёба, друзья. Я не задумывался об этом по-настоящему, по-серьёзному.       Он делает паузу. Чонгук замирает, боясь дышать.       — Но сейчас, — Тэхён смотрит на него, и в его глазах что-то меняется, появляется что-то новое, чего Чонгук никогда там не видел. — Сейчас я не против попробовать.       Чонгук перестаёт дышать совсем. Слова падают в голову, как капли — медленно, тяжело, каждая — с новым смыслом. «Не против». «Попробовать». Что это значит? Что это вообще значит?       Он смотрит на Тэхёна широко раскрытыми глазами, и внутри него бушует ураган. Эмоции сталкиваются, бьются друг о друга, как птицы. Ужас, разочарование и мимолётное счастье. Надежда, недоверие. Это не может быть правдой.       — Ты… — голос Чонгука срывается. — Ты серьёзно?       Тэхён пожимает плечами. Обыденно, как будто только что не перевернул весь мир Чонгука с ног на голову.       — Я был шокирован, когда услышал, — говорит он. — Сидел в коридоре, ждал, когда динамики замолчат. А потом твой голос и это признание. Я сначала не понял, что происходит, а когда понял…       Он замолкает, подбирает слова.       — Я не почувствовал отвращения. Понимаешь? Я испугался, удивился, но не было отвращения. Было что-то другое. Что-то… приятное, тёплое. — Тэхён трогает свою грудь, там, где сердце. — Вот здесь.       Чонгук сглатывает. Банка в его руках нагрелась, и он почти не чувствует её холода.       — Знаешь, — продолжает Тэхён, — если бы кто-то другой сказал мне такое, я бы, наверное, проигнорировал. Или сразу отказал. Даже не задумываясь. А с тобой…       Он смотрит на Чонгука, и тот видит — Тэхён и сам немного растерян. Он не привык говорить такие вещи. Он не умеет, но говорит.       — С тобой я хочу попробовать, — выдыхает Тэхён. — Может быть, я не могу пока ответить тебе полной взаимностью. Я не знаю, что такое — нравиться парню. Я вообще не знаю, что такое — нравиться по-настоящему. Но я хочу узнать тебя. Не как знакомого из баскетбольного кружка. Не как сокомандника. А как… тебя.       Тишина. Ветер шевелит волосы Чонгука. Где-то внизу щебечут птицы, и жизнь идёт своим чередом, хотя Чонгуку кажется, что время остановилось.       — Я согласен, — вырывается у него. Слишком громко, слишком быстро. Он сам пугается своего голоса. — То есть… я хочу пробовать. С тобой.       Тэхён улыбается. Чонгук видит эту улыбку впервые — не ту, которой он улыбается всем, а другую. Мягкую, чуть застенчивую и только для него.       — Тогда… — Тэхён отводит взгляд, и на его щеках появляется лёгкий румянец. — Тогда, может, сходим куда-нибудь? Вместе? Ну, типа… свидание?       Чонгуку кажется, что сердце сейчас выпрыгнет из груди.       — Да, — говорит он. И добавляет, уже тише, почти шёпотом. — Да, конечно. Я согласен.       — Тогда договорились.       Чонгук всё ещё не верит, что это происходит с ним. Но это происходит. И ему страшно и хорошо. И хочется смеяться и плакать одновременно.       Он украдкой смотрит на Тэхёна — на его профиль и думает, что, может быть, это и есть то самое весеннее чудо, о котором говорят в дорамах.       То самое, которое случается не с каждым. Но сегодня случилось с ним.