Синеглазка, не уходи

Она не понимала или не отдавала себе отчёт в том, что совершает. Но это казалось единственным оставшимся способом спасти себя и не дать в обиду. Как под гипнозом, творила то, что в здравом уме до этого не посетило бы её голову. Но, увы, долбанная жизнь умеет довести нас. И не спрашивает... Последние два месяца были Адом. Полина возвращалась домой поздно. Лишь бы не видеть зверскую ухмылку отчима. Не слушать его осточертевших до ломоты в ногах и спине (не от пройденных за день шагов в стремлении не возвращаться домой) нотаций. Чтобы не стать вновь жертвой. Замахнувшегося на неё тяжёлого кулака. Свирепого взгляда. Своих же слёз. Стряхнула. Прогнала. Она бывает в объятиях и слиянии со своей комнатой теперь после одиннадцати часов вечера — Андрей спит. Она так и не приняла своего нового «папу» — он как был, так и остался ей злейшим врагом и заслуживал только ироничного «папашу». Ведь отец у неё, по-прежнему, был один. Но и тот — на небесах. У Полины заканчивался консилер: замазывать синяки, гематомы. Круги под глазами. Терпение: молчать и не расстраивать маму. Всё равно предаст, как уже предала однажды — отчим её лупил что есть силы в шаговой близости от квартиры, на лестнице, Барсов вступился, избив подонка, а мать пожалела гондона мужа. Что ж. Пусть гондона его и видит сутками, а не родную дочь. Она осмелится появиться здесь, лишь когда он уснёт мёртвым... нет, к сожалению, пока ещё живым, спокойным сном. Мразь. ...Барс. А что Барс? Вернее, Дима. Он немного погорюет. Наверное. Зато она освободится. Осталось потерпеть какую-то капельку (буквально: каплю, несколько капель крови или ручей) — и земные мучения прекратятся. Она заглянет в папины глаза, они встретятся, обнимутся. Она поймёт, что, наконец-то, дома, которого у неё нет с давних пор. А раньше казалось, что это не такой уж и большой срок — чтобы адаптироваться к изменениям и появлению этого гондона члена семьи. Однако, она уже почти успела совершить самоубийство. Встречалась с самым крутым, сильным и смелым парнем в школе. И оказалась слабачкой. Ирония. Ирония её недолгой, семнадцатилетней жизни. «А я даже не успела... к чёрту» — не довела мысль Полина, занеся предмет в руке чуть сверху над другой рукой. Не успела заняться любовью с Барсом. С Димой. Так даже лучше. «Уйду чистая и невинная» — уже мало что соображая, про себя усмехнувшись этому заключению, Полина глубоко вдохнула и выдохнула спёртый, душный воздух в ванной. «Прощай, Дима... Прости за всё, если сможешь. И ты, мам. Интересно, а она хоть после моей смерти плакать будет?.. Какая разница. Всё равно — на руках этой мрази. Жалеть не о чем». И тут произошло решающее. На всю квартиру (а такое чувство, что и на весь подъезд — сил он не берёг) раздалось: — Блять, ты что делаешь!! — закричал Барс, отнимая у Полины бритву. Она в самом деле решила это сделать. Нет, не так. Она в самом деле решила это сделать?!!! Но в чём причина? Неужели он? Полина сдалась, падая ему на грудь. Но сейчас это не было романтично. Дала волю слезам. Громкие и отрывистые всхлипы раздавались в миллиметре от него. Она была сломлена. Сломлена до конца. Сначала — Андрей, который избивал. Забивал её кожу полотном «прекрасных» отметин. Превращая её в расписной холст. Но, увы — не в произведение искусства. Потом — мать, которая не верила. Не верила изо дня в день. Предпочла нового мужика единственной дочери. А был бы папа — такого бы не было. «Пора к нему: на небеса» — подумала Полина и решилась. Сейчас, когда её окончательно всё добило. Почти что в прямом смысле слова. Спусковым крючком стал недобрый взгляд отчима, едва она переступила порог квартиры. Раньше, чем собиралась: потому что Барс лично проводил её до двери, обещая, что «всё будет хорошо». Нехотя поверила и зашла. Тот — пока ещё — не собирался её трогать: повода сегодня, вроде бы, не было. Но очередных побоев она бы не вынесла. А главное — блядского унижения. Ощущения слабости. Полной беззащитности и безволия. Неспособности противостоять. До этого ещё одним (пожалуй, самым решающим) двигателем к её отчаянному действию стал и сам Барс. Вернее, то, что она увидела. Что окончательно стало предательством и потерей оставшегося смысла жизни в её глазах. Измена с одной из его бывших. Только она не знает, что там было всё не так, как она увидела и надумала. Но шанса объяснить ему не предоставили. Они расстались на лестничной клетке. Он проводил её испуганным взглядом, будто предчувствовал что-то. Или видел — с самого начала: как она убегала к нему из дома по ступенькам, прислушиваясь, нет ли шагов позади неё. Буквально схватила его крепко за руку и потащила прочь от подъезда. Как весь вечер натянуто улыбалась, не смеясь ни с одной его реплики и практически не реагируя на попытки включить её в диалог. Он знал. Но боялся утвердиться в своём предположении, вышедшим за грани его фантазии. А потом, ведомый каким-то шестым чувством или провидением, проследовал за ней в квартиру, хоть они перед этим попрощались. В коридоре никого не было, и Дима воспользовался этим: увидел в проходе дверь с тонкой полоской света — Синеглазка оставила щель. Ещё раз оглядевшись, нет ли поблизости никого — проблемы не нужны ни ему, ни Полине, — потянул дверь на себя (это оказалась ванная)... и увидел то, что увидел. Синеглазка в сердцах, пустыми и безжизненным глазами оценивая — секунды три — предмет, взятый с полки над раковиной, сняла защитный колпачок (он ей уже никак не поможет), занесла станок над тонкими линиями запястья, прислонила лезвия к коже, зажмурилась и... Услышала пронзающий крик за спиной. От испуга она успела слегка полосануть себе, но рана была не глубокая. — Мрази, ненавижу!! Всех... — избавляясь от всей — или части — негативной энергии, что отравляла её, гнила изнутри, она стала с остервенением бить кулаками по груди и животу Барса. Он терпел, не видя смысла прерывать её. Значит, так надо. Но в один момент, всё-таки, сжалился: обнял. Хоть она и вырывалась поначалу, прижал к себе что есть силы, дабы больше не брыкалась и не вредила. В первую очередь — себе, а не ему. И, гладя по макушке, повторял: — Всё, тише, успокойся. Тише, крошка. — но не со злобой и/или издевательством в голосе. А с нескрываемой болью. И желанием защитить её от всего мира и всех тварей, кто бы они ни были. Забрать хоть долю разрывающей её злости, обиды, гнева и отчаяния, чтобы та не мучалась. Худо-бедно Туманова затихла, стоя так с ним около пяти минут. В ванную зашла мать. — Что здесь происходит? Увидев свою дочь, этого парня и валяющийся в стороне, на полу, бритвенный станок с едва заметной каплей крови (успела...), Дана схватилась за сердце. — Господи... Полина... Дима? — видя, что девушка не подаёт признаков жизни и не обращает внимания на неё, обратилась она к нему, ещё не утратившему адекватность и понимание происходящего. — Объясни мне, что тут произошло!! — уже откровенно агрессировала она, но не от переизбытка ненависти: а от откуда ни возьмись пронзившей, невыносимой боли, отдающей во всём теле. — Ваша дочь... — Дима не закончил. Он сам не мог в это поверить. А уж произнести это вслух, ещё и женщине, которая родила его любимую, что ещё немного — и закончила бы свою жизнь, как и его мать (но другим способом), казалось невообразимым. Силы — моральные — тотчас же покинули его. — Её довели. Ваш муж. — осмелился сказать он. «И, как это ни ужасно, я» — подумал, но не произнёс.

* * *

Полину отпоили чаем, дали (в первую очередь) успокоительных таблеток, отнесли на кровать в её комнату. А потом она проснулась в мокром поту, слезах, неистовой истерике — отчима представила и вспомнила. Решила во сне, что он её трогает. Опять. Орёт. Избивает. Пытается изнасиловать. Это — первый такой детальный кошмар. И Дима, как самое ценное и последнее, что у него осталось (впрочем, это так и есть), относит Полину в свою квартиру. Как есть: в пижаме, с растрёпанными волосами в смешной гульке, с тапочками на ногах и мишкой — плюшевым — в руках. Переносит из подъезда в подъезд. Насильно поит чаем — опять, но ей после него становится хоть немного лучше. Разрешает не спать. Не видеть новый кошмар. Садится на диван, а её кладёт сверху. Устраивается поперёк него: голова — на подушке, у стенки дивана, ноги — у парня на коленях и достают до другой стороны предмета мебели. Перебирает её ладонь в своей, гладит волосы, свободно выпущенные из пучка. Старается понять, но всё равно не понимает, как можно хотеть уйти из жизни. Точнее, понимает. Но не понимает. Почему эти уёбки не отвечают за содеянное. От своего, родного отца он свою же мать не спас. Она ушла на его, Димы, глазах. Пусть он и лицезрел уже последствия её поступка, сути это не меняет. А вот Полину от отчима... Каким-то чудом удалось. Он сегодня тоже не уснёт. Захлебнётся в кошмарах. Но не даст ей усомниться в себе и не покажет это. Первее — её психологическое и прочее здоровье. А он — уж как-нибудь. Пусть и пережил, наверное, самое страшное, что могло с ним быть и было, но уже «на повторе»: во взрослом возрасте. Так ещё больнее. Детская память хоть что-то стирала и сглаживала. Этот же день он никогда не забудет, кому бы ни заплатил за обнуление памяти и удаление из «системы» наиболее сильной травмы. Полина ещё в начале их отношений, пока ему было нелегко открываться ей, говорила что-то сопливое в духе: «даже если твоё сердце будет разбито — это того стоит». Намекая, что стоит пробовать сближаться, доверять друг другу, делиться и делить проблемы на двоих. В итоге, сама же этому не последовала. Но в этом нет её прямой вины. Но, если б рассказала всё как есть про свою семейную ситуацию — глядишь, и не было бы у них этого дня в биографии. Словом, Барс со скепсисом относился к её той точке зрения. Как ни крути, доверять больно. Обжигаться больно. Жалеть, в случае чего, что впустил в себя не того человека — всё дерьмо. Но послушал. Что самое интересное? Он и по сей день не знал, стоило ли оно того. Нет, она — именно тот человек. Без всяких сомнений. Но и, если бы не Туманова — не прожил бы он второй раз на своём веку этот устрашающий миг потери или «вот-вот — и потери» самого близкого человека. Первая — мать, за ней — девушка, к которой неравнодушен и кого выбрал этим самым сердцем. Будь оно проклято. Жил же как-то. Но он знает, что уже и без неё не может. Значит, как-нибудь справятся. В конце концов, он защитил её. И это уже была весомая причина оставаться и продолжать. Спасать, как спас от школьной травли. В сравнении со случившимся буллинг от Малиновской казался, с высоты прошедшего дня, просто плевком в воздух. — Ты как? — увидев, что Полина ёрзает (до этого она задремала), потрогал её лоб, зачем-то, Дима. И сжал, для верности, девичьи пальцы. — Обещай, что, если я умру от стресса, ты хотя бы год ни с кем не будешь. — она это серьёзно сейчас или нет? — Во имя того, что между нами было... и чего не случилось. Я ведь так и не отдалась тебе. А, после пережитого — будем честны, вряд ли смогу. Мужчин буду шарахаться. И тебя. — выложила Полина как на духу. — Ты в себе? — шутя, но с тревогой посмотрел на неё Дима. — Ты о чём вообще?.. Тебе отдыхать надо, а ты чушь несёшь. — Ну, просто не зови никого... По крайней мере, сюда. Если за пределами этой квартиры — то можно. — пришла к оптимальному решению для себя девушка. — Всего годик... А потом — можно. Мне так там не так обидно будет. И она верила в это? Без подвоха говорила? Или ещё не вернулась в нормальное функционирование, а мозг выдавал что-то нестандартное на фоне травматического события. — Ну ты и дура. — выдыхая, прижал к себе Полину Барс, ещё крепче соединяя их руки и боясь, отныне, разжать. Рискуя потерять в последний раз. «Нет, я не могу не оправдать её надежд и сам уйти заблаговременно. Синеглазке ещё должно быть хорошо после того, как было очень плохо» — подумал он, «разряжая» обстановку шуткой, но пока — свою собственную. «Всё будет как она захочет. Всё без исключения в этом мире, лишь бы она жила и не повторяла глупостей... Из-за мужиков». «Особенно — из-за меня» — на мгновение позже «дошло» до него жестокое осознание, что такой расклад реален. Но это уже была другая история и в другой день.