Глава 17. Грязь и слезы
4 июля 2026 г., 01:05
Сегодня так: Грязь, ЛСП — Расскажи мне о любви
***
Драко: Свет пробивается сквозь голые ветки тиса. Погребального дерева. Я думаю о заклинании гармонии и о том, как применил бы его к нам с Гермионой. Можно было бы просто произнести слова и соединить края трещин, не встречая сопротивления. Если бы мы и правда были созданы стать парой, а не тем, чем стали. Лучи бьют сквозь чёрный остов кроны. Слепят. Выжигают на сетчатке мёртвые белые пятна. Я зажмуриваюсь — свет остаётся. Он впечатан в мои глаза, как негатив погребального костра, как клеймо, которое не свести. Я стою в тени кладбищенского дерева, а свет выжигает мои глазницы, пока свинцовая тьма метки выжигает меня изнутри, и я думаю: это как быть заживо похороненным. Это как гореть в каменном мешке, куда не проникает воздух. Под ногами чавкает. Земля здесь не мёрзлая, но она не замерзает по-настоящему, потому что в ней что-то гниёт. Что-то тёплое и мёртвое, что не даёт почве застыть. Пахнет стоячей водой, прелыми листьями, чем-то сладковатым и тошнотворным. Я собираю лепестки молли. Первые цветы, что расцвели в этом году. Белые, с голубыми прожилками — поминальные. Через две недели они станут ядовитыми ягодами, но пока они ещё не опасны. Пока их ещё можно сорвать и сохранить. Лепестки эти помогут спасти маму и Грейнджер. То есть... Они просто смогут сбежать, оставить место, что пожирает война. Цветы выросли там, где умерло животное, отбившееся от стаи, совершенно одинокое. Земля приняла тело, размякла от него, напиталась и вытолкнула наружу эти цветы. Я искал их почти две недели — прочёсывал лес днём, а когда опускалась тьма, возвращался в замок, чтобы чинить Исчезательный шкаф или сидеть у Снейпа, разучивая новые приемы окклюменции. А потом спал, ходил на занятия и снова шёл сюда. Снова искал. Ноги гудят от бесконечной ходьбы, земля засасывает подошвы, и мне иногда кажется, что она делает это нарочно — что она узнала меня и не хочет отдавать то, за чем я пришёл, потому что я не заслужил. Каждый лепесток, падающий в фиал напоминает мне о трещинах. Я перебираю их, как слепой перебирает чётки. «Грязнокровка». Второй курс. Я бросил это слово ей в лицо, а потом злился, что она не поняла: это не оскорбление, это лоббирование, это выстраивание иерархии — то самое, чему учит Слизерин. Я верил в это с самого детства. Сейчас, стоя на коленях в холодной грязи, над костями мёртвого животного, я сжимаю лепесток в пальцах и понимаю: вера крошится, как сухая земля. Она ничего не держит. Никогда не держала. Я просто выплюнул слово, которому меня научили, и смотрел, как оно разбивается о её лицо. Вспоминаю мои многолетние упрёки в сторону её друзей. Каждое слово — кирпич в стене, которую я возводил между нами с усердием каменщика, с тупой, наследственной гордостью. Теперь я разбираю эту стену по кускам, сдирая пальцы в кровь, но она всё равно стоит. Ей плевать на моё раскаяние. Самая глубокая трещина, та, что не затянется никогда. Покушение. Её слёзы в тот момент, когда она поняла, что это я. Не просто враг, не просто Пожиратель — я, Драко Малфой, который слушал её слезы и стал её тихим другом. Осознание моей виновности затопило её лицо, а я больше не мог её успокоить. Поток ветра срывает последние листья с голых ветвей — они теряют опору, исчезают в сером пространстве, чтобы сгнить и стать удобрением для новой жизни. «Когда-нибудь, — повторяю я вслух её слова, и ветер уносит их вслед за листвой. — Когда стены рухнут. Когда символы умрут». Лес молчит в ответ. Звуки моего голоса растворяются в тени могильного древа и я чувствую, что мое сердце зажато в тиски. Последний лепесток погружается в фиал, и горло обжигает желчью. Я скручиваюсь у ствола тиса — он похож на каменную колонну, какие ставят в фамильных склепах. Кора в трещинах, и эти трещины напоминают разводы мрамора. Я прижимаюсь к ним щекой — кора тёплая, почти горячая. Как будто внутри ствола что-то горит. Как будто все покойники, что лежат под корнями, до сих пор дышат и выделяют тепло. Тис и я, скрюченный у его подножия, будто грешник, который не может войти в собственную гробницу. Меня забыли закопать. Метка снова вгрызается в жилы, наливает артерии свинцом. Аддиктивная боль — старая, знакомая, почти родная. Метке не нравятся мысли о Грейнджер, она затихает лишь, когда я думаю о нашей связи. О том зелье. Но есть ли у меня надежда на реальную связь. Если Тёмный Лорд падёт. Я думаю о том, как устроить это будущее. Шрамоголовый и его рыжий дружок — я не смогу испытывать к ним пиетета. Но я смогу испытать нейтралитет. Но что потом? Она не впишется в мою жизнь. Ей придётся отречься от всего, чем она дорожит. А я — смогу ли я отречься от своего происхождения? Я, Драко Малфой, последний в цепочке имён, которые веками означали только одно: чистота крови, власть, превосходство. Смогу ли я разорвать эту цепь? Грязные щупальца метки опоясывают моё горло, и я поминаю, что цепь сильнее меня. Всегда была сильнее. Мысль обрывается. Паутина. Я натыкаюсь на неё лицом при попытке встать — липкие нити на щеках, на шее, в волосах. Я отряхиваюсь, надеясь, что паук не застрял в складках одежды, не упал за воротник, не пробрался под рубашку. Что он хотя бы не ядовит. Паутина остаётся на коже, даже когда я срываю её пальцами — остаётся чувство, что к лицу прилипло что-то невидимое. Что-то, что нельзя снять руками. Стыд. Ересь. Память о том, кем я был. Я встаю и прохожу еще милю, когда замечаю, что в тени деревьев кто-то шепчется. Замираю — выдать себя сейчас было бы смертельной ошибкой. После случая с Поттером однокурсники то и дело шушукаются за моей спиной. Узнают, что я делаю — расскажут родителям, родители расскажут Лорду, и тогда всё, что я пытаюсь спасти... Я не хочу думать о том, что могу не успеть. Семикурсник лезет руками под юбку девчонке. Зрелище не из приятных, но я различаю его шёпот сквозь шорох ветра: — Не бойся. Я просто стану сильнее в этом месте. — Но если мы не увидимся больше? — Это всего на полгода. Не заметишь, как я вернусь. Она плачет. Цепляется за его мантию так, как цепляются за последний выступ перед пропастью. Пальцы побелели от напряжения — мёртвая хватка, сведённая судорогой отчаяния. Я узнаю её. Я сам так держался — за подол материнского платья, когда мне было пять. За мантию отца, когда тот уходил на собрания. За край сознания, когда Круциатус выворачивал меня наизнанку. Я знаю эту хватку. Она не от силы — она от ужаса. Я думаю о Грейнджер. Расстроилась бы она, если бы я исчез? Нет. Это стало бы для неё облегчением. Не нужно делать выбор между мной и друзьями. Мне — между ней и долгом. Мы оба освободились бы. Я огибаю парочку в тени леса и выхожу к замку. Ворота закрыты. Замок не хочет впускать мою тьму. Я стою перед ним — каменная громада, чёрные окна как глазницы выжженного черепа, стены как фамильные надгробия, поставленные вплотную друг к другу. Я плетусь окольными путями — туда, где меня не ждут. Где стены тоньше, а трещины глубже. Где можно просочиться, как вода, как грязь. Чтобы решиться на последнюю крупицу магии. Залатать ещё какое-то количество трещин. Встретить сопротивление. Истерзать своё существо воспоминаниями о пытках матери. Я дохожу до Черного озера. В воде, если всмотреться, отражается небо. Я вижу мутную, искажённую, как лицо утопленника, тень тритона. Погруженный в свои мрачные мысли я не сразу замечаю её.***
Гермиона: Я не знаю, зачем пришла сюда. На самом деле знаю: я бежала из гостиной, пропитанной милой первой влюблённостью Гарри и Джини. Их нежные чувства, которые должны вызывать лишь радость за друзей, вызвали зависть. И я ненавидела себя за это. Я смотрела на них и чувствовала себя предательницей. Предательницей собственных принципов, потому что в глубине души я завидовала не их любви — я завидовала их праву любить того самого человека. Открыто. Этот год переворачивал всё с ног на голову, и я путалась в чувствах. Рон всегда был правильным вариантом. Он нравился мне долго и он всегда был моим другом. Но он выбрал не меня. А когда я вновь стала испытывать симпатию, всё сломалось. Осознание, что предметом моей новой влюбленности был Малфой, ломало все представления о мире. Это не было правильно. И это раздражало. Раздражало, что я вообще позволяю себе об этом думать. Серая пелена, застилающая мои глаза, никуда не делась, и я устала бороться с ней. Мне осталось лишь принять влияние Малфоя на мою жизнь. Мне это не нравилось, но я всё чаще думала о нём. Если бы не его задание, перечеркнувшее всё, могли бы мы сблизиться? Смотря в ледяную воду озера, я вспоминаю наши первые встречи, и мне сложно признаться себе, что он мне нравился. Возвращаясь в спальню, я думала о его словах и примеряла их на себя. Во мне теплилась надежда, что он правда влюблён в меня настоящую, и мне хотелось засыпать с этим чувством. В противовес существовала ревность к Рону, но засыпать с приятными воспоминаниями всегда казалось более правильным. И вот к чему это привело. Я знаю об угрозе и молчу. Это может стать причиной, по которой пострадают мои друзья. Со стороны леса повеяло ветром, глаза заслезились, и я вспомнила фразу, которую обронила в диалоге с Драко: «Когда-нибудь. Когда стены рухнут. Когда символы умрут». Стены рухнули, а символы стали сильнее. И что теперь? Достаточно ли его хорошего отношения ко мне? Не достаточно. Слёзы душили, и я зажмурила глаза. А когда открыла — он, совершенно бледный, стоял рядом. Порой мне казалось, что его бледность при виде моих слёз не к добру. Успокаивало лишь то, что он часто выглядит как мраморное изваяние. Драко Малфой смотрит на меня так, будто я мираж в пустыне. Будто я существую только в его голове, и он боится моргнуть, чтобы я не исчезла. — Грейнджер, — сказал он задыхаясь. Слишком тихо. Я должна была огрызнуться. Должна была сказать что-то колкое, напомнить ему, что между нами — годы вражды, войны, ненависти. Но я не чувствовала этого. И мне страшно признать самой себе, что я хочу общаться с ним как прежде. Что я чертовски скучаю по всему нормальному, что было между нами. — Что с твоим голосом? — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. — Ты бежал? Выглядел он ужасно. Его привычная опрятность была вымазана в грязи, волосы растрепаны ветром. Из привычного был только запах. Его запах — мшистая тьма, влажная земля и что-то горькое, как полынь. Я узнала бы его с закрытыми глазами. Он шагнул ближе. Я слышала, как хрустит трава под его ногами, как его дыхание сбивается, когда он подходит. — Нет, — ответил он. Его голос дрожал. Я видела, как его руки сжались в кулаки, как побелели костяшки. Он что-то сдерживал. Я не знала что — и боялась узнать. Он остановился в шаге от меня. Я чувствовала его тепло — оно разливалось по коже, заставляя мурашки бежать по позвоночнику. Его запах смешивался с озерной свежестью, и у меня закружилась голова. — Что ты здесь делаешь? — спросила я. Голос прозвучал хрипло, и я ненавидела себя за эту уязвимость. — Ты никогда... — Я боюсь потерять тебя, — перебил он. Тишина. Оглушающая, звенящая тишина. Ветер стих. Озеро замерло. Весь мир сжался до двух точек — его серых глаз и моего бешено бьющегося сердца. — Что? — прошептала я, потому что больше не могла выдавить ни звука. Он шагнул ещё ближе. Теперь между нами не было расстояния. Я чувствовала его дыхание на своей щеке — горячее, неровное, прерывистое. — Я думал о том, что было раньше. Я не хочу, чтобы всё закончилось так. Я скучаю по тому, что было раньше, — быстро говорил он, и в голосе его была такая боль, такая отчаянная надежда, что у меня защипало в глазах. — Я скучаю по нашим разговорам. Я не знаю, как вернуть это. Что я должен сделать? Я смотрела на него. На его бледное лицо, на его побелевшие губы, на его руки, которые так и висели вдоль тела, будто он боялся прикоснуться ко мне. — Драко... — начала я, и его имя сорвалось с губ мягче, чем я планировала. Его глаза вспыхнули. — Скажи, что не только я, — выдохнул он. Голос его сорвался, и я услышала в нём что-то детское, беззащитное. — Скажи, что ты тоже чувствуешь это. Что я не один. Пожалуйста. Я не выдержу, если ты не чувствовала то же самое. Моё сердце колотилось так громко, что я боялась — он его слышит. Слышит, как оно ломает рёбра. Я пыталась взять себя в руки и вспомнить о его поступке. Рон пострадал по его вине. Я должна была думать только об этом. Но в голове барабанило его признание, заглушая все трезвые домыслы. Я ведь заслуживала этого. Заслуживала того, чтобы кто-то так относился и ко мне тоже. И он сам говорил мне об этом. Я подняла руку. Медленно, словно в тумане. Я коснулась его щеки — его кожа была горячей, такой горячей, что я обожглась. Он закрыл глаза, и я видела, как дрожат его ресницы. — Ты не один, — прошептала я. — Я тоже. Я тоже чувствую. Он открыл глаза, и в них было столько благоговения, что у меня перехватило дыхание. Он взял мою руку, лежащую на его щеке, и перевернул ладонью вверх. Медленно, не отрывая взгляда от моих глаз, он коснулся губами моего запястья. Там, где бился пульс. Воздух застрял в лёгких. Его губы были сухими и горячими, и каждый миллиметр кожи под ними горел огнём. — Гермиона, — выдохнул он в мою кожу. Моё имя из его уст прозвучало как молитва. — Ты простишь меня? Я не могла говорить. Я могла только кивнуть. Он поднял голову. Его глаза были тёмными, почти чёрными, зрачки расширились, заполняя собой всю радужку. Он приближался медленно, так медленно, что каждая секунда длилась вечность. Я чувствовала его дыхание на своих губах — горячее, солоноватое, сбитое. Мои пальцы вцепились в его мантию. Я держалась за него, как за единственную опору в шторм. Его губы почти касались моих. Я чувствовала их тепло, чувствовала, как он дрожит — весь, с головы до пят. — Я скучаю по тебе, — прошептал он. Его голос был хриплым, срывающимся, почти незнакомым. — Я скучаю по тебе так, что это разрушает меня. Он поцеловал меня. Его губы прижались к моим мягко, почти благоговейно, словно я была хрупкой, как стекло. Но в этом прикосновении было столько страсти, столько сдерживаемого огня, что у меня подкосились ноги. Я обхватила его за шею, притягивая ближе, и он застонал — низко, глухо, не в силах сдержаться. Его руки скользнули по моей спине, прижимая меня к себе. Я чувствовала, как бьётся его сердце — так же бешено, как моё. Я чувствовала его пальцы, которые сжимали ткань моей мантии, будто боялись, что я ускользну. Поцелуй углублялся. Его язык коснулся моей нижней губы, и я открыла рот, впуская его. Его руки скользнули ниже, на мои бёдра. Он сжал их, приподнимая, и моя спина коснулась столба пирса. Я слышала, как доски скрипят под нами, как ветер свистит в ветвях старой ивы. Но всё это было где-то далеко. Он оторвался от моих губ, но не убрал рук. Его лоб упёрся в мой. Мы дышали вместе — тяжело, прерывисто, как будто пробежали марафон. Его глаза были закрыты, и я видела, как дрожат его ресницы. — Извини, — прошептал он, и голос его был таким низким и хриплым, что я почувствовала вибрацию внутри себя. — Нужно остановиться. Я знала это. Чувствовала, почему стоит остановиться. Моё дыхание сбилось, и казалось, что теперь мы дышим в унисон. Воздух между нами стал нашим воздухом. Его прикосновения казались привычными, может быть даже родными. Я смотрела на него и представляла, как всё рушилось между нами прежде, и всё это казалось мне неправильным. Такого не должно было происходить. Мне хотелось продолжать целовать его, но в голове, словно дикая птица, билась мысль: «Я могу направить его». Я приоткрыла глаза. Его лицо было в сантиметре от моего. Я видела каждую его черточку — его скулы, его бледные губы, которые стали алыми от моих поцелуев, его шрам над бровью. — Драко, — прошептала я в его губы. И он смотрел на меня с такой мольбой, с такой обезоруживающей нежностью, что я не знала, как продолжить свою мысль. — Я хочу простить тебя. Но мне страшно вновь попасть в эту ситуацию. Пообещай, что не навредишь моим друзьям. Его глаза закрылись, и прежде чем он что-то сказал, я провела ладонью по его волосам, слегка коснувшись ногтями его кожи. Я смотрела на него, боялась моргнуть, не встретиться с ним взглядом, когда он откроет глаза. Боялась пропустить следующий момент, когда он ответит. — Обещаю. Мои губы растянулись в улыбке, и я притянула его к себе для следующего поцелуя.***
Драко: Я стою у натюрморта со смешливой грушей под дезиллюминационными чарами и жду. Я не знаю, где именно нужно щекотать эту глупую грушу — только слышал, что она открывает проход, — но знаю, что рано или поздно кто-нибудь из хаффлпаффцев заглянет на кухню за поздним ужином, и тогда я увижу, как это делается. Тогда я смогу войти. Запах просачивается сквозь камень. Свежая выпечка, сладкий заварной крем, пряное рагу с бараниной — такое густое, что ложка стояла бы сама, — карамелизированный лук, душистые травы, бульон, от одного пара которого можно было насытиться. Я исхудал за последние месяцы — мысли занимало другое, еда стала абстракцией, чем-то, что случалось с другими людьми, — но здесь, у этой двери, меня пронзает метафизический голод. Живот сводит судорогой, слюна скапливается во рту, и каждый вдох пропитан чужим теплом, чужой жизнью, чужим правом на сытость. Наконец появляется третьекурсник. Оглядывается по сторонам — меня он не замечает, чары держат, — щекочет грушу, и дверь отворяется. Я считаю секунды. Пятнадцать минут. Третьекурсник выходит, нагруженный баснословным количеством кексов, и скрывается за поворотом. Я сбрасываю чары и повторяю его движение. Щекотка. Дверь отворяется. Аромат ударяет в лицо с такой силой, что я хватаюсь за дверной косяк, чтобы не упасть. И дверь за моей спиной издаёт скрип — оглушительный, протяжный, полный ржавого ужаса, — и все домовики в помещении разом оборачиваются. Никто не движется с места. Они стоят, замерев, — кто с половником, кто с ножом, кто с грудой вымытой до блеска посуды, — и смотрят. Ждут приказа. Эльфы чтут чистоту крови даже выше волшебников — именно поэтому у маглорождённых и полукровок нет слуг, именно поэтому они не бросаются ко мне навстречу. Они уважают иерархию. Они узнали во мне кровь, которую их веками приучали уважать. Сквозь ароматный пар и шум утвари я замечаю Добби. Тот стоит у разделочного стола, серебряный поднос валяется у его ног, ложки раскатились по каменному полу — и он не поднимает их. Замер, вцепившись пальцами в край столешницы, огромные глаза уставились на меня. Так смотрят на призрака. Так смотрят на то, что вернулось из мёртвой памяти и встало на пороге. Я киваю, чтобы он подошёл. — М-молодой мастер Малфой, — выдыхает Добби. В его глазах стоит страх расправы. Я смотрю на него и думаю о том, сколько раз он не дожидался наказания от отца и наказывал себя сам — бился головой о каменную стену, защемлял пальцы дверцей духовки, ошпаривал себя кипятком, — будто это хоть раз спасло его от гнева Люциуса. Будто упреждающая боль могла отменить боль настоящую. Добби прижимает уши к голове и приближается — всем телом дрожа, каждым шагом преодолевая инерцию ужаса. Мы останавливаемся у низкой скамейки в углу кухни. Эльф запрокидывает голову, чтобы посмотреть мне в лицо. Я не выдерживаю этого взгляда и сажусь — так, что мы становимся почти одного роста. Скамья оказывается совсем низкой, колени почти касаются подбородка, и я уверен, что выгляжу нелепо. Но ноги гудят от долгой ходьбы по лесу, и вставать я не собираюсь. Добби смотрит на меня так, будто я только что снял с себя кожу и повесил на спинку стула. Картинки детства мелькают слишком быстро, когда я пытаюсь произнести следующие слова. Я никогда его ни о чём не просил. Только требовал. Канючил. Приказывал. Но как я могу приказывать сейчас, когда на кону не моя прихоть, а выживание моих близких? — Мне нужна твоя помощь, — говорю я. Эльф уже бросается к котлам — достать еду, или напитки, или что-то ещё, что он привык подавать по первому слову. Я добавляю быстро, резко: — Не как эльфа. Как... Как кого? Друга? Союзника? Я не знаю, как закончить. Тишина повисает — густая, вязкая, как болотная жижа в том лесу, — пока слова не произносятся сами собой: — Просто помощь. — Молодой хозяин просит помощи? У Добби? — Эльф наклоняет голову и моргает. — Молодой хозяин никогда не просил. Молодой хозяин приказывал. Или кричал. Или... Он тараторит, и это бесит — нет, не бесит, — пугает. Ощущение, что он упрекает меня, хотя я знаю: Добби не умеет упрекать. Его научили только бояться и служить. — Я помню, — перебиваю я. Голос звучит резко, как пощёчина. Я сам удивляюсь. Метка под тканью джемпера начинает пульсировать. Она всегда чувствует, когда я переступаю черту. Опасное, иррациональное чувство вины перед рабом. Я тру предплечье, пытаясь успокоить её, и Добби не сводит глаз с моей руки. Наверняка он чувствует её. Чувствует, каким тяжёлым стал воздух, когда я вошёл. Чувствует паразита, притаившегося в моём теле, — хищника, готовящегося к следующей атаке. Я убираю левую руку в карман. Добби продолжает смотреть на то место, где она исчезла. — Мне нужны слёзы домовика, отданные добровольно, — говорю я и уточняю: — Я варю зелье. Не для себя. Если Добби не захочет помогать мне, он поможет тем, кто его не обижал. Мать не поднимала на него руки — у неё был свой эльф. Грейнджер и вовсе помешана на его правах. Я думаю о Блейзе. Блейзу тоже надо бежать — его молчаливые намёки последних месяцев рисуют картины, от которых сводит внутренности. Их всех нужно спасти. Все они должны успеть, пока ловушка не захлопнулась. Добби поднимает глаза от моего предплечья и смотрит в лицо. Ищет ответы на вопросы, которые не решается задать. — Для матери, — продолжаю я. — Для неё и ещё кое для кого. Тех, кого я... Слово застревает в горле, как рыбья кость. Я глотаю, чувствуя металлический привкус. — Тех, кто не должен страдать из-за меня. Добби молчит. Потом медленно, неуверенно присаживается на скамейку рядом со мной. Его лицо — сморщенное, испуганное, недоверчивое — меняется. Страх отступает, уступая место чему-то, чему я не знаю названия. Чему-то, что больше похоже на понимание. — Добби знает, что вы приняли её. Добби чувствует его присутствие. Я тоже чувствую, думаю я. Неутешительно. Каждую минуту. — Ты знаешь. — Я опускаю глаза в пол. Каменные плиты истёрты тысячами шагов, и каждая трещина в камне кажется закономерностью. — Я не хочу, чтобы её принял кто-то ещё. Не хочу, чтобы ещё кто-то страдал. Особенно они. И тогда домовик делает немыслимое. Я едва сдерживаюсь, чтобы не отдёрнуть руку. Его костлявые пальцы с тихим шелестом сухой, обветренной кожи касаются моей правой ладони. — Добби знает, — тихо говорит он. — Каково это — хотеть спасти тех, кого любишь. Добби носил Гарри Поттеру жабросли, когда Гарри Поттер тонул. Добби знает. Добби помнит о другом мальчике, который отступил от того-кого-нельзя-называть, задолго до рождения Мастера Драко. Добби слышал историю этого мальчика от ворчливого Кикимера. Я поднимаю глаза. — О ком ты, Добби? — Регулус Блэк. Домовик произносит это имя шёпотом, прижав руки к груди. Ему страшно. Я вижу, как дрожат его плечи. — Но он... — Мёртв. К горлу подступает желчь. Вот он, мой финал. Мой двоюродный дядя, о котором говорили только презрительным тоном, — слабый, бесславный, запятнавший репутацию семьи. И только теперь я понимаю, какой смелостью тот обладал на самом деле. Теперь у него нет даже могилы. Вот к чему всё идёт. У всех, кто ослушался Тёмного Лорда, кто возражал, кто отступил, — исход один. Я тоже однажды буду... Холодная волна прокатывается по коже. Я вздрагиваю. Добби замечает. — Добби — свободный эльф, — произносит он, и голос его становится твёрже. — Добби сам решает. Но Добби просит: пусть зелье не навредит тем, кого любит Гарри Поттер. Добби не хочет, чтобы им было больно. — Они не пострадают. Обещаю. Добби кивает — быстро, дёргано. Его глаза становятся влажными. Я достаю фиал и протягиваю ему. Первая слеза падает на дно — прозрачная, с серебристым бликом, как ртуть, как жидкая звезда. Вторая. Третья. Четыре капли мерцают в стекле. Спасение для близких в моих руках. Добби разворачивается, чтобы уйти. — Подожди. Он оборачивается. Это признание рвёт мне рёбра уже давно. Стыд — вот как это называется. Щупальца Метки медленно смыкаются вокруг горла, но я не могу не сказать. Я не могу смотреть на Добби. Мой взгляд блуждает по стенам, по потолку, по котлам, по чему угодно, — лишь бы не встретить глаза домовика. Слова выходят с трудом, как будто я выталкиваю их сквозь стиснутые зубы, как будто каждое из них имеет острые края. — Когда я был ребёнком, — произношу я, — когда я что-то ломал или проказничал, отец наказывал тебя. Не меня. Тебя. Я знал это. Я всегда знал. И ни разу не сказал «хватит». Я глотаю и заставляю себя посмотреть на домовика. Тот заламывает руки. — Ты не должен был страдать за мои поступки. Я... — Ком снова подкатывает к горлу. — Мне жаль. Правда. Мне жаль. В кухне становится совсем тихо. Только кипение котлов и треск углей в жаровнях. Вся привычная суета останавливается. Я держу себя в руках, чтобы не начать озираться. Добби подходит ближе. В его глазах стоит влага. — Никто из Малфоев никогда не говорил Добби таких слов, — шепчет он. — Никто. За всю жизнь Добби. Он шмыгает носом, вытирает его тоги и вдруг вытягивается во весь свой крошечный рост — так, будто расправил плечи впервые за столетие. — Добби прощает молодого хозяина. Добби помнит, что молодой хозяин был ребёнком. Добби не может винить молодого хозяина. Он протягивает руку и кивает на фиал. — Добби считает, что Мастер Драко заслуживает спасения. Добби не хочет, чтобы Мастер Драко повторил судьбу хозяина Кикимера. На дно фиала падает ещё одна слеза — самая добровольная, самая честная. Серебристая, как ртуть. Как звезда, которую не видно невооружённым глазом, но которая всё равно есть на небе. Мгновение мы смотрим друг на друга. Бывший раб и бывший наследник. На одной скамье. На одном уровне. — Спасибо, — произношу я. Я хотел бы поверить ему. Хотел бы принять это прощение и почувствовать облегчение. Но перед глазами стоят картинки: Добби, избитый отцом по моей вине; Добби, прижигающий себе раны утюгом, пока я смотрел и молчал. Я всё ещё тот мальчик. Прощение даётся не мне. — Добби рад, что молодой хозяин больше не похож на прежнего, — говорит он. — Добби рад, что молодой хозяин научился просить. Он улыбается — тепло, почти по-человечески, — щёлкает пальцами и исчезает в суете кухни. Я не нахожусь, что ответить. Поэтому рад его исчезновению. И рад тому, что он для меня сделал. Прежде чем выйти, я обращаюсь с просьбой к другому эльфу. Это рагу. Оно потрясающее.
