Лёля (Ваганыч/Луцай)

***

(Повествование от лица Лёши) Её красные губы выглядели как налитые кровью зефирины. Она смеялась громко и без остановки над любой, даже самой глупой шуткой. Ноги были опутаны в сетчатые колготы, а волосы были блестящие и очень мягкие на вид, схожие с водопадом, будто стуящимся с плеч. Руки тонкие и нежные, характером — дура дурой. И имя ей — Лёля. Где такую чиксу Игорь откопал — загадка. Однокурсники, говорит, свели. Да и не то что бы свели... По его словам, сегодня они второй раз виделись. Но это не мешало им прилюдно флиртовать и проявлять знаки внимания. Я, конечно, поддерживаю Игоря в любом его выборе, но Лёля... На вписке было людно, но она магнитила мой взгляд каждую минуту. Я отворачивался к ребятам, начиная диалог, но тут же ловил себя на том, что смотрю на эту сладкую парочку, что уже не стесняясь целуется на диване. С каждым глотком алкоголя она становилась всё раскрепощённей, а Игорь всё беспомощней и податлевей. В комнате было душно, но не жарко. Пахло дымом сигарет и, почему-то, стиранным постельным бельём. Людей было достаточно, но половины я не знал. Без Игоря я бы сюда никогда не сунулся. Но он, видимо, меня, так, для галочки позвал. Ради Лёли пришёл... Я вспомнил, что не выпил за всё это время ни капли, и от этого мне ещё меньше хотелось пить. Желание уйти было, но я его борол. Знаю я его. Поцелуется, пообжимается, выпьет больше чем нужно, а кому его до сортира тащить? Ага, то-то и оно! Я плюхнулся на диван у стены, сложил руки на груди, и смотрел туда, куда и до этого. На Лёлю и Игоря. Прожигал их насквозь. Я не мог поверить, что мой друг будет иметь дело с такой глупой извращенкой без вкуса в одежде и манер поведения! Я очередной раз окинул девушку взглядом. Она положила ногу на ногу, скрестив свои пальцы в замок на коленке, и неотрывно смотрела на Игоря, который ей что-то упорно рассказывал. Захотелось от неё отвернуться, надоела, сил моих больше нет. Я уподобился Лёле и посмотрел на Игоря. Его руки оперались в мягкий диван. Футболка была почему-то больше на пару размеров и её короткие рукава доходили до сгибов локтей. Иногда он отрывал руку от дивана и тянутся к полу, наклоняясь всем телом, что бы достать банку пива и сделать из неё несколько глотков. После чего он обязательно вытирал остатки спирта с губ плечом футболки, довольно смешно скрючивая голову. Иногда пускал руку в волосы, что бы убрать чёлку давно не стриженных волос с лица. И проворачивал эти действия раз за разом. На самом деле, я знал этот алгоритм действий на столько хорошо, что мог с лёгкостью предугадывать его дальнейшее поведение как провидец. Единственное в чём я был плох, это предсказывание моментов эротического характера. Они происходили на столько неожиданно и не к месту, что я успевал только исказить лицо в гримассе отвращения, которую пытался тщетно подавить, но поверьте, выходило только хуже. В конце концов я отворачивался. Делал передышку в пару десятков секунд, и возвращался за наблюдением объекта под названием "Игорь". С недавнего времяни я совсем двинулся, и весь мой мир стал крутиться вокруг этого феномена. Я пытался анализировать исток своего поведения, но получалась какая-то ерунда. Может у меня друзей никогда небыло? Да не. Были, и получше него. По крайней мере на тусовки меня водили не ради того, что бы я на девушек их попялил. Отличные друзья у меня были! Отзывчивые и понимающие! А это что? А "это" мне просто нравилось. Видеть "это" в поле своего зрения вызывало у меня странное чувство. Приятное чувство. А если не видеть — слышать. Слушать до ужаса смешные шутки. Если бы меня просили назвать человека с лучшим чувством юмора, я определённо сказал бы — Ваганыч! От несправедливости прозвища меня по началу корёжило. Ну какой Ваганыч? Петросян и близко не стоял с гением этого индивида. Но потом привык. В компании его только так и называли. Вы, наверное, подумаете, что наша история знакомства очень интересная и трогательная, но к сожалению скучнее истории вы не найдёте. 2009 год. Группа Лауданум, в составе которой были только гитарист и вокалист в лице меня и, видимо, моей субличности. Я активно искал музыкантов, и в случайном сообществе откликнулся барабанщик. Я из штанов вон выпрыгивал от радости, и сразу же пригласил его на репетиционную базу, что находилась в доме культуры Невский, и новый музыкант приехал туда без опозданий. Угрюмый такой, тихий парень. Без прелюдий он сел за установку, и тут меня как током прошибло. А что играть-то? Я даже как-то не подготовился... Барабанщик постучал что может, показывая свои навыки, а спустя пять минут закончил. Что бы развеять неловкость я попросил сыграть что нибудь из его репертуара, если конечно таковой имеется. После чего глаза парня вспыхнули, голова замоталась в жесте согласия, а сам он выскочил из-за установки, подбежал ко мне, и попросил гитару, что бы что-то показать. Я удивился, но достал свой леспол и протянул барабанщику. Он умело накинул его на плечо, подключил к комбику, что-то настроил, подошёл ко мне вплотную, что бы я всё чётко видел, и стал играть риф какой-то песни. Потом передал мне гитару и сказал повторить. Да, вот так мы в одночасье поменялись ролями. Теперь как будто я пришёл на прослушивание в его группу. И ведь не отвертеться. Меня это позабавило, и я согласился. С первого раза у меня, естественно, ничего не получилось, и Игорь старательно пытался научить меня этой несчастной мелодии. Ставил мои пальцы правильно, поднимал упавший медиатор с пола, и совал мне обратно в руки, говоря: "Играй, играй", спокойно, даже нежно, что бы наверное я не спугнулся. А я бы не спугнулся, даже если бы это занятие длилось весь вечер. Паренёк показался мне на столько простодушным и очаровательным, что хотелось покорно выполнять все его указания. Спустя уйму попыток я понял логику действий и сыграл так, как надо. Я не знал как надо, просто понял это по кивку и довольному лицу барабанщика. Он тут же подскочил к установке и спросил, где микрофон? Я опешил, ведь петь я не собирался, но на меня просто махнули рукой и сказали, что мне и не надо петь. И этот гений откопав где-то микрофон, установил его над барабанной установкой, в аккурат наклонив к себе. Я, честно говоря, ахренел. Барабанщик и петь? Это где такое виданно? Но Игорь со спокойным лицом опять махнул на меня рукой и сказал, что я первый попросил спеть, и задавать глупые вопросы не обязательно. Справедливо. Он уселся, взял палочки. Сказал мне играть аккорды. Я кивнул. Начались барабаны. Потом вступил я со своими четырьмя кривыми аккордами. А спустя ещё время Игорь запел. "Вот не колюсь, не курю и не пью, Обидно будет если убьют, Обидно если не доживу до ста-а. Вот не колюсь, не пью и не курю, Обидно не увидеть зорю, Особенно если сегодня так рано встал." Голос был высокий, подростковый, но приятный. Не поставленный от слова совсем, но такой искренний. Текст мне понравился с первых строк. "Не пью", "убьют", в этом что-то было. Барабаны звучали сдержанно, так, как подобало для начала песни и настроения. Моя работа была проста — зажимать аккорды и какие-то странные переборы, которые я увидел минуту назад. И я зажимал. "А я запомню всё! В блокнот запишу! Вопрос возникнет — никого не спрошу! Возникнет вопрос, я просто уйду и всё-ё! А я в блокнот запишу, запомню всё А ветер это всё унесёт А ветер это всё унесё-ёт! А я только тебя люблю! А я только тебя люблю! А я только тебя-я люблю!" От простоты текста я таял. На тот момент я не знал сколько пацану лет, но во время исполнения песни возникло ощущение, что не больше пятнадцати. Уж больно искренне и очаровательно он пел эту серенаду. На куплете "а я запомню всё" начался разнос. Педалька, взятая из дома на всякий случай, пригодилась, и я тут же бахнул перегруз, по предворительной просьбе Игоря — после кивка. Барабаны были прекрасные! Я и не знал, что в реальной жизни они так кайфово звучат! А голос барабанщика балансировал на грани крика, но не скрывался на него. Я начал играть своё недо-соло которому меня так старательно учил Игорь. Получалось коряво. Я играл тихо, уступая барабанам, будто старался обстрагироваться от музыки, сочтя мои кривые аккорды не достойными этой композиции. Но всё же я довёл дело до конца. Песня пошла на спад. Барабаны стали тише. Гитару стало слышно. "А ты за всё дурака прости И не захоти никогда уйти И не захоти уйти никуда-а А ты прости дурака за всё Ведь ветер это всё унесёт А всё остальное смоет вода-а А я только тебя люблю... Но я только тебя люблю...! Ведь я только тебя люблю! А я только тебя люблю! А я-я-я! Только тебя-я-я! Только тебя люблю!" Барабаны стали замедляться. Я понял, что это конец, и начал сдавать обороты. На последних секундах не постыдился и сымпровизировал концовку с повышенными нотами после каждого аккорда. Стук барабанов прекратился. Я замер. Хотелось что-то сказать, нет, хотелось кричать, но я молчаливо смотрел на Игоря, что в свою очередь тяжело дышал и вопрошающе глядел на меня, будто предпологая, что мне могло что-то не понравиться. Но он глубоко ошибался, ведь я смотрел на него с искренним восхищением и мольбой остаться и стать моим барабанщиком! И теперь кроме него, я уже не мог видеть никого другого на эту роль. Никого. Только Игорь. За те два года произошла череда разных событий, которые нас сплотили, но настоящими друзьями так и не сделали. Большинство наших встреч проходило на репточке, и даже попить пива после репитиции ни у кого не хватало смелости предложить. За последний месяц басист нашей группы частенько таскал нас то на концерты, то на вписки, где я, честно говоря, чувствовал себя не в своей тарелке. Отношения между мной и Игорем всегда были напряжённые. Никто из нас не хотел раскрываться больше, чем было достаточно для музыкантов одной группы. Спорили тоже часто. Игорь всегда недоумевал моей неуверенности и трусости, но он просто всё не так понимает. Это не трусость а рациональность! И то, что я сижу над одной песней месяцами, не значит, что я неуверенный в себе человек. Я просто довожу дело до идеала. В искусстве, Игорь, всё должно быть идеально, даже если это питерский пост-гранж. А ты... а у тебя, каким-то образом, и так ахуенные песни получаются... Может поэтому на альбом идут только две мои и шесть твоих. Не могу я критиковать чужое творчество, не могу. Вот игру на музыкальных инструментах — пожалуйста. Скольких неумёх из группы выгнал. А Игорь: "Ну Лёша, хорошая же была барабанщица!" Хорошая. Но не лучше же тебя? И поехало: "Почему клавишницу выгнал? Почему басистка плачет?" В общем, всех кого Игорь водил на наши репетиции я благополучно выгонял. Однажды меня всё так достало, что я пригрозил роспуском группы, и для вида выгнал басиста, друга Игоря — Витю Бурко. Выгонять Ваганыча я побоялся. А вдруг не вернётся? Через какое-то время всё поутихло, но запал барабанщика куда-то испарился. И ясен перец из-за Вити басиста. Пришлось возвращать, извиняться. Что поделать? Не изверг же я какой-то? Таким составом и играем по сей день. Осенью альбом планируем, а там и концерты не за горами. Всё то время, что я был знаком с Игорем, я не понимал, что со мной происходит. В какой-то момент он стал единственной причиной вставать по утрам на репу. Потом единственной причиной просто вставать, что бы к следующей репе подготовить риф или дописать демку, ведь в противном случае он глубоко вздохнёт, и грустный сядет за установку недоумевая моей контрпродуктивности. Правда все эти демки впоследствии я благополучно сливал, но в моменте мне было необходимо видеть одобрение в глазах этого человека. В другие же дни я был не продуктивнее атома при обсалютном нуле. И в таком темпе я жил несколько лет. Потом Игорь уехал на пару месяцев, и я умирал от тоски. Каждый новый день начинался с упаковки гитары в чехол, которую в самый последний момент перед зеркалом в коридоре я оставлял, вспоминая, что репы сегодня как и завтра и после завтра не будет. Однажды я так дошёл до самой двери Невского, и только после того как дёрнул ручку, осознал, что леспол свой из Петергофа в Питер тащил зазря. Басист звал меня на репы, я ходил пару раз, но ничего толкового не выходило. Под драм-машину весь энтузиазм куда-то пропадает. Так что мы бросили эту затею до возвращения Игоря. И вот, он вернулся! Басист нас сразу на Последние танки позвал, а Игорю только дай повод Никонова послушать. Все вместе пошли. К своей тёзке я обожания Ваганыча не разделяю, но когда он в толпе людей кричал моё имя, было необычно. Потом пошли на вписку. Ничего интересного. На следующий день репетиция, где Игорь заявил, что познакомился с девушкой. Я спросил, не горит ли он желанием приглашать её в группу? Мне ответили, что нет, и я даже испытал некое облегчение. А сегодня, прямо на этом диване понял, что нифига это не облегчение. Если бы она музыкантшей была, я бы её на раз два — и всё. А теперь, какое я право имею? И вообще, почему меня так печёт какая-то девчонка Игоря?! Надо прекращать об этом думать. Я взглянул на диван с парочкой. Теперь там сидели не только они. Парни разливали какую-то бурду и поили ею Игоря и Лёлю, сами прихлёбывая по глоточку. Игорь иногда демонстративно крутил головой в знак отказа, но к его рту подставляли стакан, как бы в шутку, и в итоге заставляли употребить напиток. К дивану подбежал басист, что-то сказал сверху вниз Ваганычу, на что тот, всем своим расхлябанным телом вжавшимся в диван от усталости, покивал с уже на половину закрытыми глазами. После басист тут же подскочил ко мне. — Лёха! Срочное дело нарисовалось, ты за Игорем-то пригляди, ладно? Я сегодня не вернусь, — его лицо развернулось к дивану с Игорем, а потом возвратилось ко мне, с уже более жалостливым выражением. — Лёх. Ну видишь чё творится? Хоть проконтролируй. — Чего? — Чего-чего. Сам знаешь чего. Смотри что б не спился твой барабанщик бесценный, — он похлопал меня по плечу. — Ну, бывай. Игоря что б в целости и сохранности, ага? — Вить, ну естественно. Мы пожали друг другу руки на прощание, и Витя смылся из поля зрения в считанные секунды по каким-то важным делам. А я только пристальнее вгляделся в картину происходящую напротив меня. Игорь в уже каком-то полностью расслабленном состоянии ластился к девушке справа. Это не было похоже на страстные приставания, это больше смахивало на сонного детёныша медведя, требующего ласки от мамы медведицы. Та запускала свои пальцы ему в волосы, сама не похожая на себя, медленно, но небрежно. Алкоголь ударил по мозгам обоих. Теперь они были похожи на, ничего не соображающих, пьяниц у подъезда. Мне захотелось выпить. На трезвую голову я не мог воспринимать происходящее. Но я не пил. Уже из принципа. Я глубоко вздохнул и закрыл глаза. Хватит с меня всего этого. Хватит. У меня ещё демка дома лежит, завтра утром дописывать. Как я на пьяную голову? Текст правда мне совершенно не нравится. А музыка ничего. Романтичная. Потом Игорь просил палочки купить... Струны... в магазин бежать завтра с утра пораньше... Я полностью закрыл глаза и опустился в дрёму. В помещении было довольно комфортно для такого занятия. Августовская жара к концу месяца исчезла, и из открытых окон приятно обдавал ветер. Вокруг меня варился клубень чужих голосов, смеха и песен. О, начинается. Моё любимое состояние, когда появляется сон, но ты ещё в сознании. Да, это оно. Вот постепенно из разного рода клякс и вспышек под веками вырисовывается картина. Никогда не знаешь, что появится на этот раз. Красивые узоры заполнили пространство. Появились лучи солнца, Фонтанка. О, это я иду. С гитарой. И домики по краям реки как в компьютерной игре стали рисоваться из под земли. "Я" заворачиваю во двор и захожу в здание. Ото всюду начинают лететь искры, вспышки. Мои глаза не могут осмыслить происходящее. В конце концов всё успокаивается, и я вижу людей. Не так много как на улице, но достаточно много для такого небольшого помещения. Они начинают кричать. Кричать одновременно и без остановки. Я не понимал что они кричат, слов не разобрать, пусть даже их крик был в унисон друг другу. Я играл. Пел тоже непонятно что. Зато у меня это так лихо получалось! Это всё ощущалось на столько живо, как будто я действительно стою на сцене. Грудь наполнялась приятным волнением, а наслаждение от процесса протекало по организму, усиливаясь в геометрической прогрессии. Спустя время я начал всё ярче слышать о чём скандируют люди в зале. И меня это выбило из привычной обстановки. "Молчи! Молчи! Молчи!" — Кричали они. Потом их крик постепенно переростал в шопот: "Молчи. Молчи. Молчи..." — шептали они. Их взгляды больше не смотрели на меня, и теперь неотрывно прожигали стенку за моей спиной. Я в ужасе повернулся, и как это по обыкновению и бывает, увидел установку. Гитара играть перестала, а вот барабаны продолжали дубасить как надо. Появилось какое-то необузданное волнение, страх, затишье перед бурей. — Ну? Что там у тебя? — раздалось из-за установки. — Лё-ёх! Лёха! Почему-то захотелось убежать. Вот взять и свалить от сюда. Стены темнели, люди становились похожи на мёртвых марионеток, а барабанщик... он звал меня. Он не понимал почему я отступил. — Лё‐ёх! Лёха-а! Сквозь сон я услышал как меня отчётливо зовёт до боли знакомый голос. — Лё... Лё-ё... Мир содрогнулся. — Эй! Луцай, чё дрыхнешь? Иди вон, приятеля своего в состояние приводи, — будил меня кто-то относительно трезвый. Я открыл слипшиеся глаза. Полутёмная комната умудрилась ударить мне в лицо светом. Собственные пальцы надавили на глазные яблоки, от чего под веками закружились узоры. — Ну, вставай, Лёх. Сколько ты выпил-то? — помогал мне встать с дивана незнакомец. — Нисколько. — Даёшь...! Иди тогда Ваганыча поднимай. Не хватало мне, что б ковёр ещё изгадили, — грубо и прямо сообщил, видимо, хозяин квартиры о состоянии Игоря. Потерая глаза, я подковылял к злополучному дивану, на котором весь вечер наблюдал за брачными играми своего друга и подруги друга. И даже поначалу его не заметил. Картина была до боли жалостливая: у подножия дивана, беспомощно и жалко валялся Игорь в полускрученном состоянии. Волосы растрепались, залезли на лицо, губы налились красным, припухли, и сам он был не бледнее. На своих тощих ручёнках он предпринимал попытки подняться, но естественно у него ничего не выходило и он тут же падал ниц. Отвращения к нему я не испытывал. В отличии от остальных присутствующих его хмельной вид выглядел обсалютно не отвратительно, я бы даже сказал, что в этом было своё очарование, чего нельзя было сказать о Лёле. Его некудышная подруга растянулась на диване в своих красных каблуках. По всей видимости была вообще без сознания, предварительно уложив голову на ноги какого-то парня, усевшегося с краю. Вот так вот, Игорь. Целуйся потом с кем попало. А мой несчастный друг валялся на полу, как наглотавшийся валерьянки котёнок. Он не видел меня. Он вообще мало что видел, потому что глаза его очень редко открывались. Единственное, на что он был способен, это взывать о помощи. И то, имя моё давалось ему с трудом: — Лё-ё-ё... Лё-ё...! — Да здесь я, здесь. Я наклонился и ухватил его под руки. Мою рубашку сжали крепким хватом, стараясь удержать равновесие, после чего довольно быстро приластились к моей груди всем туловищем. Поднять тощее тело не составило труда, и если бы на то была причина, я бы с лёгкостью поднял его на руки. Барабанщик был установлен на ноги, которые только и делали, что подкашивались при любом удобном и неудобном случае, а я спросил чего он хочет. — Кра-а... ва-ать... — А в туалет? Головой активно замотали. Ну ладно. Тем лучше. После неловких выяснений у хозяина квартиры, где можно положить Игоря, я получил самый лучший ответ — на кровати хозяина. По его словам, спать он вообще не будет, а если решится, то просто спихнёт Ваганыча на пол. Я не переживал по этому поводу, ведь во время этого акта изгнания поймал бы барабанщика на лету. Спать я тоже не хотел. Пока мы шли, Игорь окончательно повис на мне, и бормотал в плечо какие-то сладкие безразборные звуки. Его волосы тёрлись о мою щёку, и сам он тёрся о меня, как кот о табуретку. На аккуратно застеленную одноместную кровать я спихнул с себя пьяное тело, и принялся за одежду. Включать свет из моральных и этических соображений не стал, из-за чего в темноте не мог найти бляху и снять кожаный ремень с чужого пояса. Этого мне, к слову и не удалось сделать. — Лё-ё... ты уже-е...? — промурчал в воздух мягкий и хриплый голос. Сквозняк струящийся из окна пощекотал щёку. Я замер. — Ты чего, Игорь? Хочешь чего-то? — Хочу-у... — он выгнулся всем телом, задрав руки за голову. Глаза начинали привыкать к темноте. Я видел его лицо. Глаза закрыты, губы поджаты. Потом он вернул руки в исходное положение и с предвкушением вздохнул. — Чего хочешь, Игорь? — спросил я, перебирая в голове варианты. Мне не ответили. Только губы собеседника растянулись в застенчивой улыбке. Будто школьница услышала комплемент от симпатичного ей старшеклассника и засмущалась. Всё это сопровождалось сладким и протяжным поскуливанием, не давая мне и шанса на правильный ответ самому себе. — Иди сюда... — прохрипел Игорь. Я подался вперёд. Сидя на краю кровати полубоком, я надвис над нерадивым другом, и уже из чистого интереса ожидал, что за мысль прийдёт в его пьяную голову. — Ну... сюда... — совсем шёпотом вторил он, и я без раздумий наклонился к его лицу. Тут я почувствовал движение на затылке. Это в мои волосы вплелись чужие тонкие пальцы. Меня аж передёрнуло. — Ты чего, Игорь? — осмелился я задать резонный вопрос. И мне ответили. Самым неожиданным, в моей жизни, образом. И если бы я знал чем всё это кончится — заткнулся бы. — Ты глу-упая, Лёля. Глу-упа-я-я...! И с этими словами, с неожиданной твёрдостью и настойчивостью меня притянули вперёд, и ловко поймав в темноте мои губы... поцеловали. Поцеловали так нежно и сладко, что поверить в то, что это делает в дупель пьяный парень, не представлялось возможным. Пухлые губы Игоря осторожно и по-мальчишески целовали мои, придерживая лицо за щёки. Я сидел как истукан, согнувшись в три погибели. Ни встать, ни лечь. Каждое прикосновение чужих губ сжимало сердце в пресс и отдавало разрядом по всему телу. Он целовал с такой любовью и страстью, что не верилось в происходящее впринципе! В моей голове как в огромной железной бочке раздавался писк, эхом отражающийся от черепной коробки. С писком мешались последние фразы, вылетевшие из его рта: "Ты глу-упая, Лёля. Глу-па-я-я...!" Лё — это не Лёха, это Лёля — прошибло меня осознанием. Игорь целует не меня, а Лёлю! Сердце сделало несколько сокрушительных ударов и рухнуло вниз. Что делать? Наверное нужно отстраниться и дать пару подзатыльников пьяному барабанщику, что не может отличить свою девушку от друга мужского пола. Но тут я осознал свою слабость. Я не мог этого сделать. Вернее не хотел. Уйду сейчас — никто ничего не узнает. Даже его Лёлю сюда притащу, раз на то дело пошло. Всё равно пьянь питерская ничего на следующее утро не вспомнит. А с другой стороны... Передо мной открылось нечто новое. Чего я никогда не испытывал, даже целуясь с однокурсницами и одноклассницами. Что-то слишком искреннее и по-детски наивное. Я не уходил не потому, что так надо, и девушка в постели меня не так поймёт, а потому что мне не хотелось уходить. Мне не хотелось терять этот момент. Казалось больше я такого никогда не испытаю. От осознания стало страшно, а когда я понял с кем именно целуюсь, по телу разлилось приятное чувство вседозволенности. Я не знал, с этим ли связано моё странное отношение к Игорю ещё с первой нашей встречи, с этим ли связано моё странное собственничество и нежелание делиться этим человеком с другими, но в данную секунду я понял, что этого поцелуя мне не хватало как глотка кислорода тонущему субмаринцу. Стыд ютился на краю сознания, но потом куда-то девался, когда я вспоминал кто именно меня целует. В мои губы сладко простонали. Видимо с претензией к моему бездействию. Ему же жаркую ночь с чиксой подавай! А чикса сидит как истукан и не может пережить рухнувший на неё кризис личности. Я чувствовал себя подонком, что обманом пользуется слабым положением человека, и был прав. После двухмесячного отсутствия в моей жизни Игоря я совсем с катушек съехал. А то, что происходило со мной в данный момент было подарком судьбы, до которого я бы сам, клянусь, не допёр бы до конца жизни. И от осознании своей глупости и недалёкости хотелось выть. Как?! Как я не замечал в себе этого столько времени? Смотрел на него как влюблённая школьница, и никого ничего не смущало. А Игорь человек простой. Ему дай на барабанах поиграть, и день удался. Какой там Луцай, и что он смотрит. С этой точки зрения мой поступок выглядел ещё поскуднее. У него же есть девушка, в конце концов! А я, в трезвейшем состоянии допускаю такого рода утехи, без обоюдного согласия. С другой стороны, он же сам начал? От куда я могу знать, что это всё адресовано его новой красотке, набухавшейся похлеще всех присутствующих? У меня что, имя не на "лё" начинается? Да и все в комнате слышали — меня зовёт Игорь. Меня! Кого ещё-то? А когда он прошептал мне в губы "Лёля", это он просто перепутал. Язык по пьяне заплетался вот он и... исковеркал моё имя. Да ведь, Игорь? Я же правильно всё говорю? Меня продолжали целовать и ласкать руками мои короткие волосы. В глазах появлялись искорки. В крови забурлило исступление. Я устал думать. Закрыл глаза. И нежно, почти незаметно ответил на поцелуй. В этот момент передо мной расцвели тысячи красочных фейерверков. Я как под приходом попал в далёкий ото всех мир. Реальность и мечты смешались, а все морально-этические размышления канули в лету. Теперь я просто целовал своего друга, потому что хотел. Потому что теперь это был главный вектор моей жизни, по крайней мере на этот вечер. Игорь оживился, почувствовав ответ на свою страсть. Промычав мне в губы он углубил поцелуй. Теперь на языке чувствовался привкус алкоголя. Я сел удобнее, пытаясь не разорвать эту близость. Не выдержал и дрожащими руками тоже запустил пальцы в спутанные волосы человека подо мной. Дыхание было сбитым. Наши действия были больше инстинктивными, стихийными, чем продуманной до мельчайших деталей работой. Мы не знали друг друга. Не в таком ключе. Поэтому каждое действие было непредсказуемо, и как небесная мана падало на мою голову с периодичной неожиданностью. Например, я не ожидал, что в какой-то момент барабанщик возьмёт, и оттянет мою губу зубами, тихо и простодушно посмеиваясь. А после, схватив мои щёки начнёт осыпать их короткими поцелуями. Смазанно и горячо, как меня никогда не целовали. Я был в полнейшем восторге, и хотел что бы это длилось бесконечно! Это пьянило больше всякого алкоголя, коим он меня тоже одаривал через поцелуи. Я впервые посмотрел на него с этой необычной, но фундаментальной стороны. Разорвав поцелуй и надвисая над Игорем, я не мог поверить в его привлекательные, почти идеальные черты. В широком разрезе футболки были видны ключицы. Тонкая шея, худенькие плечики обтянутые серой не по размеру футболкой. Сейчас он казался идеалом, но таким беспомощным, что это пугало и манило. Он вытянулся на всю кровать, протягивая свои руки к моей клетчатой рубашке накинутой поверх футболки, и тянул меня всё ближе. Ему было мало. Его длинные ресницы скрывали слипшиеся глаза. Брови свелись к переносице. Губы поджались производя в гортани обиженный скулёж. А я смотрел сверху вниз на это очарование, и боролся с мыслью здесь и сейчас сделать с ним всё, что только можно. Руки самопроизвольно, почти бесконтрольно залезли под чужую футболку, и я только сейчас понял на сколько холодными они были, и каким горячим был торс пьяницы подо мной. Худющее тело извивалось то-ли от холодных прикосновений, то-ли от предвкушения. И это заводило. Разогревало во мне запал возбуждения. Это было нечто новое и необъяснимое. Как будто я прикоснулся не к барабанщику собственной группы, а к чему-то неизведанному, безупречному и невинному. Мне было боязно, но руки сами собой оглаживали излюбленные в этот вечер части тела. Его торчащие рёбра под гладкой кожей и торс и плечи не оставались без внимания, но этот нерадивый стучала всё не унимался, и подтягивал меня к своим губам всё ближе и ближе. Удовольствие растянуть не получилось, и мой научный интерес прервали поцелуем, притянув за злосчастную рубашку. Пришлось совместить приятное с полезным и теперь я угождал и себе и ему. Он хотел целоваться, а я, пока есть возможность, унять тактильный голод, накопившийся за всё время нашего знакомства. И у меня лихо получалось. Прямо как в хорошем, но базовом порнофильме. Руки прилипли к чужому торсу, а губы, уже потеряв всякий стыд, целовали чужие, проникая в его рот напорно, не давая Игорю раскрыть свой пьяный потенциал. Пускай лидером группы Игорь выходил лучше и инициативнее (я просто стыдится это признать), в постели инициативу перетягивал я. Почувствовав власть и вседозволенность, мне было сложно держаться. Мне хотелось больше. Намного больше. Покончив с поцелуем, я опустился ниже его подбородка. Поцеловал в шею. В ответ на это восхищённо ахнули. Я поцеловал ещё. И ещё. Я практически лежал на груди Игоря и чувствовал как она вздымается при каждом прикосновении. Он был чувствителен к любому моему действию. Я опустился на ключицы. Они были богоподобны. Мне хотелось их сожрать, но я обошёлся парой коротких поцелуев, от чего Власьев расслабленно вздохнул, видимо ожидая от меня чего-то большего, как мне казалось. Я услышал его внегласную мольбу и прижался губами к тонкой шее как вампир, и жадно наслаждался чужой плотью. Игорь коротко и часто дышал. Голова его откинулась назад, а рука легла на мои волосы и стала нежно их поглаживать. Я взял чуть правее, потом чуть ниже. Дошёл до ключиц. Там тоже покрыл бледную кожу кровавыми поцелуями, и только сейчас понял, что сотворил, и какой я кретин. Мои опасения подтвердил и Игорь. — Лё-ё... лечка... — простонал он сладостно и устало — Ложись... Ну... ложись... Он похлопывал по месту рядом с собой, предлогая мне лечь. Я поначалу испугался услышав первый слог своего имени, как будто думал, что Игорь в пьяном угаре всё же меня расскусил, но нет. И мои плечи расслабленно опустились. Через секунду струна напряжения натянулась вновь, и я понял, что лучше бы Игорь сейчас догадался, чем пересказывал бы эту жаркую ночь на утро своей, ничего непонимающей, девушке, которая обсалютно чётко увидит следы моего присутствия на шее своего парня. Какой ужас... И все же видели кто заходил в эту комнату. Все будут видеть какими мы из неё выйдем. Ну я и кретин. А Игорю я что скажу? — Ну, Лёля, ты чего..? — не унимался барабанщик. — Боишься? Я сначала не понял к чему он клонит, погрузившись в свои паранойные размышления, а потом допёр. Прелюдия закончились. Он ждёт продолжения. Я замер сидя на кровати, напрягшись и хлопая глазами. Игорь ждёт, что бы Лёля легла к нему для дальнейшего соития и не может понять из-за чего вдруг столь страстная особа отступила. В груди сердце непроизвольно рухнуло, стукнувшись о стенки туловища и раскололось жаром по телу. Я как будто забыл, что на эту ночь играю роль его девушки, а я ведь правда забыл. Что мне теперь делать? Убежать? Признаться? А может и вправду лечь под Игоря? Эти странные мысли я сразу отмёл. Клянусь, будь Игорь трезвым и осознающим свои действия человеком, я бы пожертвовал собой и подставил себя под удар его страсти. Но в таком состоянии дальше поцелуев ему не уйти. Среди нас двоих только я был в состоянии на рациональные действия, и, чисто теоретически, мог сам воспользоваться столь прекрасно развернувшейся для меня ситуацией, но мои нравственные принципы были все-таки выше. Игорь пытался встать, поднимаясь на своих щуплых ручёнках, но как только садился в вертикальное положение, болезненно стонал и падал обратно. Ну какая ему Лёлечка? Тяжёлый случай. Хватит сегодня с него. Во время очередной попытки подняться, я положил ладонь ему на грудь и напористо уложил обратно. Потом лёг рядом. Узкой кровати нам хватало впритык, и я пристроился бочком. Голова моя лежала на уровне головы Власьева. Он, не поверив своему счастью начал неуклюже дёргать бляху своего ремня, но я тут же приостановил это непотребство накрыв ладонью его руки. — Тихо ты, — прошептал я. — Куда торопишься? На мои слова обиженно проскулили, я бы даже сказал прохныкали и чуть сильнее приластились к моей груди. — Успеешь ещё... когда трезвее будешь. Как мне хотелось оказаться на его месте. Что бы Игорь играл роль Лёли. Что бы я имел полное право на свои желания. Но увы, как это в жизни бывает, желания никогда не будут совпадать с твоими возможностями, если ты по жизни полный идиот. А я идиот. Столько времяни не понимать своих самых очевидных чувств, это надо постараться. Я же ему никогда не признаюсь, и правильно сделаю. Ни к чему хорошему это не приведёт. Игорю на меня, как бы это иронично не звучало... по барабану. Знаете, прям по огромной такой бочке. Я гладил объект своего обожания по волосам, от чего тот чуть ли не мурчал как уличный кот, обделённый этими очевидными ласками до этой секунды. — Давай завтра, Игорь, ладно? Он неожиданно посмеялся. Приглушённо и невинно, а потом подал голос. — Ты сейчас так на... на моего... на... Лёшку гитариста... из гру-уппы похожа. — он улыбался, это было слышно по голосу. — И я представил... Сердце кольнуло. Рука замерла. Честно, мне захотелось плакать от несправедливости. И в то же время интерес переливал через края. Что он там представил? Ну, договаривай, Игорь. — Ну? — я запустил пальцы в его волосы, а лицо незрячего барабанщика резко повернул к себе. Теперь оно было в нескольких от меня сантиметрах. — Что представил? Игорь коротко посмеялся. — Ревнуешь? Он двинулся ближе, и поцеловал меня. Это был извинительный поцелуй, подтверждающий, что Лёлю он любит больше. Я ответил на него, но уже без того интузиазма, что был несколько минут назад. Смазанно поцелуй прервался. Игорь совсем немного отодвинулся. Лицо с закрытыми глазами всё ещё было передо мной. Я чувствовал, что он засыпает и держится из последних сил. — Я тебя люблю, — прошептали мне сонно в самые губы, и эти слова вонзились мне в сердце острыми лезвиями. Я взял его лицо за щёки и коротко поцеловал. Он прижался ко мне. Теперь его голова была ниже уровня моего подбородка. Руки он согнул в локтях и прижал к своей груди. Теперь он тоже лежал на боку, лбом упираясь в мою грудную клетку. Ноги поджал и больше не двигался. Приютился ко мне как птенец и уснул. В комнате было тихо. Лишь за стенкой отражались звуки которые приводили меня в состояние осознания, где я, и что делаю. Было бы тихо, я предпочёл бы уподобиться Игорю и уснуть с ним в обнимку. Но не так меня беспокол шум, сколько напоминал о том, что мы здесь не одни. Из окна всё ещё дул прохладный ветерок, вызывая мурашки по затылку, а на груди жарко как от свернувшегося на ней калачиком кота. Без одеяла, в грязной одежде мы лежали на одноместный кровати. И я не мог поверить в то, что было минуту назад. Как сон. Как галлюцинация. Может я всё таки пил? Я ощупал плечи человека сладко спящего возле меня. Игорь. Вроде настоящий. Спит. Уходить я не собирался. Сначала я был опутан эйфорией, растёкшейся от грудной клетки и до конечностей. В голове прокручивались воспоминания сегодняшнего вечера в подробнейших деталях. И каждый раз я переживал их заново. Как он меня целовал... И как жалко, что целовал он Лёлю... После приятного шока, включилась другое состояние. Я одновременно понял на сколько это отвратительный поступок и на сколько это самое прекрасное, что происходило в моей жизни. Как жить дальше после такого в себе откровения, я не знал. Говорить ли Игорю? Нет, это не обсуждается. Конечно нет. Если скажу — потеряю его последнее уважение. После такого мерзкого поступка с моей стороны, любой здравомыслящий человек отвернулся бы от меня, и правильно сделал. Но я, как последняя гнида, унесу эту тайну в могилу. Да, я ещё тот подонок как оказалось. Эгоистично и по собственнически. Аж мерзко от самого себя! Но я хочу, что бы Игорь был со мной в любом виде. Пусть он будет в неведении, но факт нашей близости никогда не уйдёт из моей головы, и по крайней мере несколько дней с шеи Игоря... Это всё было! Это не сон и не алкогольная интоксикация! Я целовался с барабанщиком собственной группы и никто об этом никогда не узнает! Никогда! Я не спал всю ночь, а на утро, часов в пять, тихо свалил из квартиры, переполненный чувствами как школьник, одаренный поцелуем старшеклассницы. Сел на раннюю электричку и умчал в Петергоф.

***

Дома, как под допингом, я метался из одного угла комнаты в другой, не находя себе места. Интересно, как там Игорь? Что он подумает? Что там вообще теперь происходит? Он же заметит засосы, или скорее всего заметят другие? Наверное было слишком палевно валить с хаты. Никогда так не делал, а теперь вот! И Игорь весь покусаный! Естественно все что-то заподозрят. Да, надо было как-то по другому поступить... Но мне было так страшно! Если бы остался — не смог бы, банально, смотреть ему в глаза!... Надо немного отойти. Прийти в себя. Я пошёл в душ. Всё напряжение ушло после действий, о коих я мечтал ещё с первого в этот вечер поцелуя, когда возбуждение накрыло меня с головой. Когда я не поверил сам себе. Стоя под водяными струями, закрыв глаза, я представлял своего барабанщика. И мне было стыдно. Мне было ужасно неловко. Я делал это не на горячую красотку из журнала, не на порнозвезду, а на Игоря. Тощего паренька, барабанщика из погорелой питерской группы без единого фаната. Как давно моя планка так низко упала? Нет, он бы оказался лучше любых порнозвёзд, в этом я убедился. Если бы он только был трезвым. Если бы он искренне, именно для меня устроил всё, что было в тот вечер... Если бы... Да, я начал фантазировать на тему продолжения. Я был одержим. Мне было так стыдно и так хорошо... Это вдохновило меня на действия. Я сел за демку. Переслушал. Музыка была хорошая, текст про Машу из параллельной группы пошёл под нож. Теперь это была другая песня. "Нежно лаская провод, выбелил фразы стерильно. Есть лишь один повод доснять сюжет порнофильма." Я писал от души. Строки текли сами собой. Было написано два куплета и один припев. Но когда я посмотрел на результат — ужаснулся: "Ход хоровода пары топчет лужу зрачка Трогают сердца удары его немые глаза. Ливнем небрежных линий выражен твой мотив. Со мной всё делай, что в силах, пусть я совсем не просил." Нет. Это уже слишком очевидно и топорно. Слишком прямо. Игорь не глупый и если услышит текст, может на себя и не подумает, но обо мне узнает много плачевных фактов. Луцай посвятил любовную песню какому-то мужику. Сомнительно, не находите? Удалённые слова в адрес Маши из параллели были частично возвращены, цензуря нелицеприятный для чужих ушей посыл. Теперь я пел девушке, на чей причал я пришёл сквозь алкогольный кросс. Строчку "инцест друзей" я оставил без изменений. Она слишком точно описывала произошедшее в тот самый злополучный вечер пятницы. В семь тридцать утра я уснул. Крепким и беспробудным сном.

***

Двенадцать дня. Звонок мобильника разорвал мой сон. Рука потянулась к столу, и, нащупав кнопочный, нажала на приём звонка. Не глядя на номер, я прислонил телефон к уху, зевнув и рухнув обратно в постель. — Да...? — Лёха, мать твою! Ты куда пропал? — раздался из динамиков голос раздражённого басиста. — Какого хрена ты вообще вчера свалил? И почему мне названивает Игорь с вопросами куда Луцай делся? Я вскочил обратно. Сел на кровать, внимательно слушая Витю. — Игорь..? — Игорь-Игорь. — наотмашь ответили мне. — А что с ним случилось? — спросил я, нащупывая почву, параллельно продирая глаза ото сна. — Это я у тебя должен спросить, — уже более спокойно ответил Витёк. — Случилось. Ну, с Лёлей с этой, помнишь? Ну вот. Короче случилось-то случилось, а как случилось — не помнит. Девка-то эта умотала ещё до того как он глаза расскрыл. Вот ты и выходишь единственным свидетелем. Спросить он ещё хотел почему ты свалил, но не дозвонился. В общем хороший, ты, Луцай, друг. Преданный. — Да ну тебя, — обиженно ответил я Вите — Нужно было свечку держать? Витя коротко, но искренне посмеялся. — Ладно, понимаю, не подумал. Игорь у нас младшенький. Глаз да глаз нужен, сам понимаешь... Завтра репа, помнишь? — Помню. — На следующей неделе записываться будем. Доноси там что есть. Завтра прогнать последний шанс. Андрей через неделю уезжает. Успеть бы. — Успеем, — холодно ответил я. — Игорь-то где? — Дома, где ещё? — Добрался-то нормально? — Я-то по чём знаю? Сам позвони, спроси. — Ладно, — начал я клонить к завершению диалога. — До завтра, Вить. — И тебе не хворать. Палки не забудь, Игорь просил. — Да помню. Всё, бывай, — как можно быстрее пытался я свести диалог к нулю, и после ответного прощания сбросил. Я тут же кинулся в раздел пропущенных. Семь от Ваганыча и три от басиста. Ну и крепко же я спал. Палец дёрнулся нажать на номер Игоря, но я остановился. Страшно. Не буду звонить. Сто процентов ляпну чухню какую-то. Не надо. Нужно успокоиться. Где моя гитара? Достал. Настроил. Аккорды Em, G, C, Am... Наигрывал новую песню. "Нежно лаская провод..." И так почти весь день. Писал партии ребятам. Настроение поднялось. Всё прошло лучше, чем ожидалось и это прекрасно. Игорь больше не звонил. Я вне подозрений.

***

Утро воскресенья. Я, полностью отдохнувший и набравшийся сил, поднялся во второй половине дня. Солнце прожигало окно, и я с наслаждением облокотился на подоконник, любуясь августовскими пейзажами. Медленно и размеренно я поставил чайник. Сел за стол. Чайник долго не вскипал, поэтому мой взгляд метнулся к стрелками настенных часов. Час тринадцать... Час... сколько? Уже час?! Я вскочил из-за стола, вспоминая об обговоренной встрече с группой. К слову, встретиться мы должны были в два часа. Ехать мне сорок минут. Собираться... минут за пять успею. Я выключил чайник не дождавшись его звёздного часа и кинулся в ванную. На всё провсё ушло десять минут. Я выскочил из дома наперевес с гитарой и ломанулся к вокзалу. Это возможно последняя репа перед записью, а я... В общем запрыгнул я в вагон и уселся на мягкое кресло посередине, между дедом и женщиной с сумкой. Вроде даже успеваю... Час тридцать две. Опоздаю минут на десять, с кем не бывает? — ...не Серёж, ты слушай что мелишь! — с кем-то активно беседовала по телефону женщина справа от меня. — Я тебе говорю — приедь. Как мы с Алёнкой-то управимся? После урагана там столько палок навалило, мать чесная!... И не говори, Серёж... Я не вслушивался в смысл диалога, но какие-то нейроны уловили знакомые слова... — ...я тебе говорю, палок нападало — не проехать! Ты меня слушаешь, Серёж? Палок нападало? Точно, палки! Какой же я кретин! Ваганыч просил палки купить. Сегодня у него нет, как играть-то будем? Блять, идиот, идиот! Может ещё успею? Если опоздаю и без палок приеду... это будет, конечно, жалкая картина. Час пятьдесят пять. Я бегу по Питеру от Елезаровской, по-памяти вспоминая ближайший музыкальный магазин. Ровно к двум часам я прибежал в какой-то элитный, по крайней мере внешне очень чистый и малолюдимый музыкальный. Что там только не продавали! От гитар до балалаек. Даже плюшевые игрушки в подарок шли. Я надеялся, что и барабанными палочками петербуржцы не обделены. Любезный продавец поймал меня, пробегающего по третьему кругу мимо стелажа и поинтересовался, что мне так срочно нужно. — Палочки! — прохрипел я, — Барабанные!... — Ясное дело, что не зубочистки. Размер какой? Толщина? Какие предпочитаете? — А... — я в этом деле вообще не плавал и стоял, хлопая глазами на продавца. — Так... Другу что ли берёшь? Давай стандартные какие дам... Мужчина порылся в стелажах и выудил от туда две светлые палочки, вручив мне. — Держи. На концерт что ли опаздываете? — посмеялся дядька. — Да не... — Подарок что ли? — Ну типа — отвечал я уже на отвали, потому что опаздывал уже на десять минут. — Барабанщице что-ли? — Да. — О-о! — похлопал меня по плечу мужчина. — Давай хоть ленточкой перевяжу. — Нет! Не надо! Мне бежать надо, дяденька! Я буквально уже хныкал на месте как маленький ребёнок, поторапливая размеренного продавца. Но ему было всё равно. Он заботливо упаковал палочки, первязав их розовой лентой, а потом сказал: — Ты же всё равно опаздываешь. Опоздай хотя бы красиво. Вон, — он указал на стелажи с игрушками. — можешь чего ещё присмотреть девчонке. У нас тут много всего... Я смирился. И подойдя к стелажу мой взгляд незамедлительно упал на плюшевого львёнка со смешными глазками. Что бы от меня поскорее отвязались я сделал свой выбор: — Этого хочу. И взяв гостинцы за пазуху, побежал в ДК Невский с такой скоростью, что пятки сверкали.

***

— Явление Христа народу! — громогласно поприветствовал меня басист. — Чего запыхавшийся такой? С Петергофа бежал? Опять электричку профукал? — Ой иди ты, Вить... Отпихнул я от себя басиста, проходя внутрь комнаты. — Ты палки-то купил? А-то Игорь вон.. переживает. В тишине двадцать минут сидели. Я наконец настроиться смог, удобно!... Слышь, Луцай, а может палки у Игоря конфисковать каждый раз после репы, а? Потом выдавать. И тебе легче будет и мне. Я снял ветровку и повесил на крючок у входа. Обернулся к ребятам. — Купил, конечно, — ответил я, и достал из куртки всё, что в ней лежало. Я окинул помещение взглядом. И только сейчас осознал, кого увижу. Сердце сделало удар. Волнение начало возростать с каждым шагом к барабанной установке. Взгляд я тупил под ноги. Страшно. Когда остановился у барабанов голову пришлось поднимать в любом случае. И моему взору предстал он. Игорь. Как ни в чём небывало сидел за барабанами, подняв на меня свои многострадальные глаза. Футболка была та же самая, что покрывала худенькие плечи в тот вечер. Огромный её минус был в том, что её широкий ворот оголял ключицы, на коих виднелся результат моей интимно-личностной деятельности, ввиде красно-фиолетовых гематом. Шея туда же. Мне казалось, что я богровею, что сейчас по моему взгляду Игорь всё поймёт. Но он спокойно смотрел на меня. Волосы его были растрёпаны, и залезали на лицо. Сука, какой же он ахуенно красивый! И как же у меня дрожат колени... Я впервые заметил за собой такую реакцию, и даже растерялся. Тремор переполз и в руки, но я старался держать лицо супер спокойного и рационального лидера группы. — Вот... — протянул я Ваганычу вещи и... Боже, что я ему дал? Я как-то даже не обратил внимания на внешний вид покупок, пока в попыхах нёсся на базу. Барабанные палочки мило обвязанные розовой ленточкой и плюшевая игрушка, в сумме создавали странную картину. Продавец, с любовью упоковывающий это всё для моей "барабанщицы" всё же погорячился, и я сгорал со стыда. Какая ленточка? Какой львёнок? Игорь, ты не подумай чего, ладно? — Это очень мило, Лёш, — подал голос барабанщик и усмехнулся. — Извинения приняты. Я оторопел. Какие извинения. За что? Он догадался? Басист, ошивающийся неподалёку и уловивший наш странный диалог, подлетел к установке. — Игорь, покажи! Чего тебе там Луцай притащил? Игорь протянул львёнка в руки Витька и показал палочки. — Да ты романтик, Лёх! А мне чего, не принёс ничего что ли? — Да я как-то... — Э-эх! Понятно всё с вами! Я всегда знал, что Игоря ты больше меня любишь, — шутливо имитируя обиду, отвечал басист. — Давай уж если опаздываешь, каждому по банке пива, идёт? А-то эти ваши милости мне ни к чему. Да Игорь? Игорь улыбнулся, развязывая узелок на палочках. — Да ладно тебе, Вить. Лев крутой вообще. Пусть тут сидит. И барабанщик усадил львёнка на рядом стоящую табуретку. — Луцай, признайся честно, опять музыкантов по объявлению набираешь? — шутил басист указывая на игрушку. — Ладно, правильно. Задабривай Ваганыча. Барабанщик, как ни как. Он и уйти может. Один сбежал уже. Где потом такого найдём? — Витя подошёл ко мне и по братски закинул руку на мои плечи. — Ты почаще ему подарки носи, и пива подливай. Вообще ручной станет, — смеялся он. — И мне тоже, если не сложно. — Луцай, за палки спасибо. Размер что надо, — радостно выкрикнул Ваганыч из-за установки, крутя между пальцами подношение. — Прям как я люблю. — Да я–... — Ой Игорь! Лёха же всё про тебя знает. Да Лёх? Какой лучший подарок для Игоря? — Да не знаю... — замялся я. — Точно не магнитики. — Вот! Говорю же, всё знает! После этого милого момента все рассредоточились на своих инструментах, а я выдохнул с облегчением. Слава богу всё обошлось. Как же хорошо всё складывается! Игорь сразу сварганил какую-то сбивку, от чего Витёк прыгал и радовался, утверждая, что с этими палочками звучит куда лучше. Мы сыграли половину из репертуара на альбом, и я решился. Решился на опасный шаг — показать ребятам мою новую песню. Все партии были прописаны так, что особого труда сыграть всё это не составит. Другой момент, как они к этому отнесутся? И к тому, что перед записью альбома я пихаю им сырую песню, и к тому, что это вообще за песня. Обычно я пишу музыку месяцами и никому не показываю, а тут — на тебе. Но, собрав все силы в кулак, я решился. — Ребят, я знаю вы меня все ненавидите за мой излишний перфекционизм... — Ага, педантизм-задротизм я бы сказал, — подал голос басист. — Ну да. Короче, в этот раз, вдохновившись одним... одной... В общем под полётом вдохновения я родил одну песню. Порепаем? — застенчиво, не похоже на самого себя, предложил ребятам свою идею. — Если понравится, можем и на альбом добавить... если отрепать успеем... — Хера приплыли! Луцай песню принёс? Не, сегодня праздник какой-то! — опладировал басист. — Ну Лёха! Вот это я понимаю извинение за опоздание. Если так и дальше пойдёт — опаздывай, мы только за. — констатировал Игорь. Ребята радовались, потому что песня от меня — явление довольно редкое. И если я предлагаю — надо играть. Примерно как затмение. Иногда упустишь шанс, не взглянешь, оно и пройдёт, потом через сто лет только появится. После долгих объяснений партий мы начали играть. Играли долго, путались, сбивались, потом ничего. Освоились. Я был готов петь. Настроил микрофон, встал и замер. Руки похолодели, в груди стало жарко и волнительно. Я вздохнул. Четыре удара палочек и мы с басистом вступаем. Руки трясутся. Сам дрожу как осиновый лист, не знамо от чего. Слова уже знал наизусть, весь день пыхтел, как не запомнить? Но язык прилип к нёбу, пальцы к грифу, а глаза к барабанщику. Я неотрывно смотрел за его сосредоточенным лицом, и выверенными движениями. Песня для него в новинку, поэтому взгляда от барабанов он не отрывал. Губы поджал, периодически их облизывая, брови свёл к центру. Играл шикарно. Как я и задумывал. Всё выходило идиально. И мне нужно было держать планку. Пора было петь. Я глубоко вздохнул и начал мелодично и протяжно, как-то даже необычно смазливо, довольно тихо, но сойдёт: "Нежно лаская прово-од выбелил фразы стерильно-о Есть лишь один пово-од доснять сюжет порнофи-ильма-а... Детка, не надо ребёнка! Делаем всё, что хоче-ешь Да, я, конечно подонок, но прелюдия города сочные..." Я взглянул на ребят. Они улыбались. Басист после последней строчки даже замотал головой от изумления. Ваганыч держался. Я, расхрабрившись, начал петь чуть громче. "В траншее шей и но-ог нехватка чисел те-ем! Целует масла слог n-звёздочный никне-ейм. Запах твоих воло-ос цепляет сердце в пресс! Сквозь алкогольный кро-ос течёт друзей инцест!" Басист уже стоял и в наглую лыбился, глядя в пол. Я его не осуждал, сам бы так делал. А вот Игорь на удивление был довольно сосредоточен. И в такт песни кивал головой и стучал. Проигрыш. За ним второй куплет. "Ход хоровода пары топчет лужу зрачка. Девочка снова рада, к ней пришёл на причал. Через буйство оргазма и баррикады кни-иг Человек одного рассказа, где-то играл Эдвард Григ..." Песня была пошлая и откровенная. Я как будто содрал с себя кожу, и пытался донести до своего главного слушателя этот скрытый посыл. В то же время я боялся как огня, что он догадается, и мечтал поскорее закончить свою мантру, чей фривольный припев несколько раз повторялся в конце. Я закрыл глаза от греха подальше и просто пел. Пел искренне, с надрывом. Пусть думают, что хотят. Я пою о своём самом жестоком и эгоистичном поступке, привнёсшем в мою жизнь самое редкое и самое приятное в моей жизни чувство. И никому этого не отнять. — Браво, Луцай! Где ты таких слов-то нахватался? — спрашивал басист, опладируя. — Колись давай, кто она, что удостоена места в дебютном альбоме ЖЩ? — Да никто, — отмахнулся я, не готовый к таким вопросам. — Абстрактная муза. — К абстрактной музе на причал не приходят, Лёх. Но если не хочешь, не рассказывай. Мне любовных похождения Ваганыча хватает, — он махнул в сторону барабанщика, который в свою очередь чуть не поперхнулся воздухом, от упоминания себя в таком контексте. — Весь помеченный пришёл, видел? Это та красотка его так исцеловала. Даже не верится, да Лёш? Страстная женщина. Мне аш за Игоря страшно. — Вить, не завидуй, а? — прервал поток откровений Игорь. — А я и не завидую. Говорю же — страшно. А если откусит чего в процессе? Без уха в следующий раз прийдёшь, без носа, и других частей тела. Нам же ничего не останется! — А я с вами и не собираюсь целоваться. — А с Лёшкой? Вон какой красивый стоит, — кивнул в мою сторону басист, улыбаясь. — Кто тебя больше всех любит, если не он? Мне казалось, что мои щёки меня подводят, нагло алея. Но я не робел и улыбался на все эти глупые шутки, пускай с каждым разом подколы Вити звучали всё правдоподобнее. Будто он всё знал. Просто играл с нами, в частности со мной, намекая и подстёбывая. — Да ему за такие рифы отсосать мало, — безэмоционально ответил Ваганыч. — Полностью согласен! — откликнулся басист. — Ты бы, Лёш, почаще приносил что нибудь такое, вообще цены бы не было. Я стоял боясь вымолвить лишнее слово. Ребятам было в целом весело, а мне волнительно после всего, что навалилось на меня за последние дни и что они сейчас разгоняли. Левая рука поглаживала гриф. Потом перешла на колки. Я начал нервно их щупать и подкручивать, пока участники моей группы активно что-то обсуждали. — Как песню-то назвал? — Чего? — не уловил по началу я вопрос адресованный мне. — Ну песня эта твоя. Как её называть будем? — интересовался басист. — Да не знаю пока. Не придумал ещё... Я кинул взгляд на пол. Там, кривыми быстрым почерком были нацарапаны аккорды для ребят. Em... G... — Не придумал он... Ну вот в честь кого ты её написал? Может так и назовёшь? — Так и назову. В честь аккорда. Аккорда G. Басист почесал затылок. — Аккорда это хорошо. Я уж о чём неприличном подумал.

***

За эти три дня я успел успокоиться и многое переварить. На Игоря я уже смотрел совершенно спокойно, не без внутреннего восхищения, конечно, но всё же. Я был с головой погружен в работу над альбомом. Не хотелось, что бы дебют моей группы был испорчен. Ребята тоже не отлынивали. Всё как надо делали. Последнее время все работали над "точкой G". Без шуток басиста, естественно, не обошлось, но меня его слова мало волновали. — Лёх, что значит йо-йо мун? — интересовался Игорь. — Подрастёшь — узнаешь, — перебивал его Витя. — Не бери в голову, — отмахивался я, не желая что-то объяснять. — Да. Не обращай внимания. Лёха сам не знает, что пишет. Это была не правда. Я всегда знал, что пишу. Более того, я всегда вкладывал в это какой-никакой, но смысл, возможно понятный только для меня, но я промолчал. Игоря, видимо, не устроило пренебрежительное отношение к себе с нашей стороны, и он добился справедливости, вставив в название моей песни дополнительную букву, аргументируя тем, что так намного аутентичней. Теперь, что такое "йо-йо мун" объяснять не приходилось, ведь слова "mooon" не существовало. На обложку решили ставить какую-то картину, найденую Игорем на просторах интернета. Я не особо вдавался в подробности. Странный лесной пейзаж посреди которого камеры видеонаблюдения. "Это — говорит — искусство!". Но как это "искусство" клеилось с нашей музыкой, я понять не мог. Басист пожал плечами, мол, мне вообще без разницы, что ставить, а я... уступил Игорю. Пусть ставит, что хочет. Для него не жалко. Львёнка Игорь таскал на репетиции с частой периодичностью. Сажал на табуреточку и играл себе, поглядывая. — Игорь, как зверя-то зовут? — интересовался Витя. Игорь на это хлопал глазками и пожимал плечами. — Лёх, твой же лев, как звать-то? — не дожидаясь ответа от Ваганыча, переводили на меня вопрос. Я не знал, что ответить, поэтому выдал первое, что пришло в голову. Как какой нибудь хозяин попугая, назвавший своего питомца банальнейшем именем Кеша, я ответил не раздумывая: — Лёва. На том и порешали. Ещё один обладатель злополучного слога в начале имени получен. Про свою девушку Игорь не рассказывал. Стеснялся. Но каждый раз, когда мы задавали о ней вопросы, заметно смущался. Признаюсь честно, ревность присутствовала. Я не до конца понимал — как? Ну как можно любить человека с которым знаком два дня? То-ли дело два года!.. И самое обидное, что Игорь по уши влюбился в данную особу именно после той злополучной ночи с пятницы на субботу! Именно после того, как поцеловал меня и прошептал мне признание. Именно после того, как собственноручно обнял меня и спал всю ночь прижавшись ко мне как бездомный котёнок. Её там и близко не было! А любит он естественно её, как иначе-то? Я готов был надувать губки и топать ножками как ребёнок, не получивший конфету, но положение не позволяло. Положение позволяло стыдливо справлять свою нужду в дýше или под одеялом, на большее я был не способен. Третьего сентября день икс. Вернее, вечер икс. На ДК Невском все собрались в восемь часов вечера. Задача проста — сыграть песни, отдать записи Андрею, и разойтись по домам. Метроном принёс басист, но, по глупости, мы вспомнили о нём, уже записав большую часть песен, опираясь, по привычке, на барабаны. Игорю мы доверяли, поэтому махнув рукой, продолжили дальше без метронома. Так круче. Андеграунд — вторил Игорь. После записи Андрей времени зря не терял и сразу сел подгружать записи. Сначала выгонял нас на улицу, но потом сжалился, разрешив остаться на ночь прямо во дворце культуры. А куда нам, нищим студентам, идти? Транспорт всё равно не ходит. Ночь-полнóчь. Витя не поскупился и достал пива, заготовленного ещё с утра, потому что надеяться на ларьки в двенадцать ночи было сомнительно. Все устали после нескольких часов непрерывной записи, и пиво было спасением как для глотки, так и для души. В первые часы все приставали к Андрею с просьбами дать послушать и советами как и что ему правильно сводить. После чего нас мастерски послали, пригрозив уничтожением записей, если мы не отклеимся от итак уже вымотанного человека. Мы отклеились. Решили по ДК погулять от нечего делать, но в итоге нам и это наскучило и мы всей гурьбой вернулись обратно. Засели на репточке. Запал постепенно спал и к двум часам ночи всех начало рубить от усталости и пива. Я расположился сидя у стенки, облокотившись на неё спиной. Спать хотелось невыносимо. Голова опустилась, глаза закрылись, но я не спал, краем уха слушая диалоги находящихся в комнате людей. Басист что-то объяснял Андрею, тот иногда соглашался, иногда спорил. Отдалённо я услышал голос Игоря, обращённый к басисту, но что именно он ему сказал, я не понял. Единственное, что я разобрал из слов Вити, это: "глаза выкатятся", "спать" и "иди к Лёше". Через мгновенье я услышал приближающиеся шаги, потом почувствовал движение справа от себя. — Лёш, спишь? — раздалось в пол голоса. Я почему-то не ответил. Раздался вздох, и пол рядом со мной заскрипел, принимая ещё одного уставшего человека. С правого боку шурша одеждой, но пытаясь сделать всё как можно тише, ко мне приластилось знакомое тело. Не успел я опомниться, как на моё плечо упала чужая голова, потеряв последние силы в неравной борьбе с усталостью. Слегка приподняв голову и открыв прищуренный правый глаз, я убедился, что это был Игорь. Сделалось трепетно. По изнурённому организму расползлось тепло и сладость момента. И аккуратно, почти незаметно я удобнее подставил плечо, и облокатил собственную голову на чужую макушку. — Ой Лёха... как удобно-то, а... Я посплю, ладно...? — пробубнил Игорь полусонным голосом. Конечно я был согласен. Конечно спи Игорь! Да хоть дома у меня живи, хоть еду мою ешь! Мне для тебя ничего не жалко! Я потёрся щекой о чужие волосы. Лицо непроизвольно выдавало моё удовольствие, но никто этого не видел. А, измученный сегодняшним днём, Игорь просто спал, восприняв мою доброту как благородный дружеский жест. Так мы и уснули друг на дружке, под гундёшь басиста и Андреевское ворчание.

***

Все последующие дни я ходил как в жопу ужаленный. Душа пела, как и я сам на ежедневных репетициях перед концертом, а все тревожные мысли отошли на задний план. Лёлю я пытался не вспоминать, в отличии от Игоря оплетенного дамскими чарами. Пришёл он однажды на репу с помадой на щеке. Ваганыч тогда усилитель тяжёлый тащил, ну и я подскочил к нему что бы помочь. На щёку поглядел и что-то ляпнул на счёт этого, не раздумывая. С возмущением, но в шутку, естественно. Басист за словом в карман не лез, и как начнёт: "Да Игорь... Жёнушка волнуется, жить без тебя не может, а ты по бабам шляешься. Не стыдно?" Ни кто естесственно не воспринял в серьёз эти слова, но басист меня начал настораживать. Либо он по жизни полный шутник, либо... что-то он не договаривает. Знаешь, Витя, но не говоришь, гад. Либо ты супер проницательный, либо полный идиот. Пока склоняюсь ко второму варианту. Моё поведение за одну неделю неосознанно изменилось. Я как полный придурок начал стелиться под Игоря, хотя раньше, как уважаемый лидер группы, себе такого не позволял, и при желании мог даже отчитать Ваганыча или закритиковать по чём свет стоит. Теперь же я держал себя в ежовых рукавицах, и не позволял себе даже громко говорить в его сторону, не то что критиковать или отчитывать. Не знаю было ли это видно со стороны, но косые взгляды басиста бывало приводили меня в чувство, правда тоже ненадолго. Я начинал вести себя как размазня. Как влюблённый школьник, готовый таскать сумочку одноклассницы до дома и обратно. Иной раз невзначай мустанг Игоря схвачу и до автобусной остановки дотащу, на что Витя хихикал и возмущался, почему это его бас не на моих плечах, раз я такой джентльмен. Пиво своё отдам, лишь бы барабанщик был доволен. И он был доволен, но как будто бы особых изменений в моём поведении не подмечал, и слава богу! Однажды после репетиции мы вышли на улицу. Было холодно, а Игорь в одной футболке. Искали его одежду по всему ДК — не нашли. Куда делась — не понятно. Украли что ли? Так долго возились, что из ДК нас выперли — закрывался. Ну и чего. Отдал я ему свою ветровку, сам в футболке домой поехал. Он возмущался конечно, отнекивался, отшучивался, но басист тут же вступился. "Ты, Игорь — говорит — от добра не отказывайся. Лёшка тебя знаешь как любит? Не знаешь? Так я знаю!". Одел его, обул, так сказать, молнию застегнул, а меня на электричку послал. Мол уже опаздываю. А я правда опаздывал, ну и побежал на станцию. Продрог как собака, но на душе было спокойно. Однажды Игорь Лёву на точке забыл, очень домой торопился. Пришлось себе забирать, что б никуда не потерялся ненароком как его куртка. Теперь сидит у меня на столе, звёздного часа ждёт, а я как дурак каждый раз вернуть забываю. Записи, к слову, нам пока не дали. Андрей их всё ещё сводил, но половина была уже готова, и находилась у него. Игорь сказал, что выкупит, но денег, естественно, ни у кого небыло, всё уходило на транспорт и репетиции. Да и это нас пока мало волновало. Нам предстоял концерт в Орландине восьмого числа. Наш второй концерт. Сцыкотно было будь здоров. Репали каждый день после учёбы. Я летел на электричке в Питер, потом пулей обратно. Сам удивляюсь как успевали. Песни получалось играть даже лучше чем на записи, и каждый раз думали, как же так? Сейчас бы перезаписаться... Но как бы мы не отмахивались, время с неумолимой скоростью нас нагоняло. Настало восьмое сентября и уже ни как не отвертеться. Зал был небольшим. Из фанатов — половина друзей Игоря и половина басиста. Из моих друзей были только Игорь и басист. В клубе было душно, но завораживающе. Какие-то странные, неизвестные, равнозначные нам по масти группы. Играли паршиво, но мы же лучше справимся? Наш выход. Руки трясутся, ноги трясутся, а голос дрожит, будто связки за тремоло дёргают. В общем играть мы начали. Лажа с меня пошла. Играл поначалу нормально, но предательская струна порвалась ещё на первой песне! Плохой знак, но Игорь любезно заставил меня взять свой мустанг. А я дурак что-ли отказываться? Слава богу он вообще его сюда припёр. Иначе не знаю что было бы. В итоге играл я на гитаре Игоря. Но и тут не без происшествий. По тупости задел громкость на чужом и незнакомом для меня инструменте и нахер её вырубил. Сначала списал на аппаратуру, и вместо того что бы регуляторы покрутить, я бросил гитару и стал позорно по сцене ползать, что бы подключить свой синтезатор, удачно валяющийся на полу. Песню пришлось доигрывать на нём. Звуковики ещё тем мудачьём оказались. Ну вот нахера нам каждый раз дилей выкручивать? Мы что, умственноотсталые? Потом начал лажать Игорь. Так разозлился на происходящее, что дубасить как бешенный начал. Темп ускорил, мы с Витей, конечно, ахренели и сбились. Полный мрак, в общем. Единственным адекватным среди нас был басист. Вот он чётко шёл. Ни разу не сбился и не слажал. Хотя... тоже мне. Не велика задача, басовые струны дёргать. Я может тоже не хуже бы справился... В общем, как-то не задалось с самого начала. Но мы же тоже не пальцем деланные? Струну я приладил, басист, как и надо, шёл бесприкословно, а Ваганыч, подуспокоившись стучал размеренно и не сбивался. Всё вроде как улеглось. Уровнялись. Я даже успел расслабиться, и к середине выступления волнение пропало. Я отдался музыке. Играл-играл, и не заметил, как медленно но верно моё туловище повернулось полубоком к зрителям, а взгляд, то и дело, метался от грифа к барабанщику. Я заметил это не сразу, а когда заметил, понял, что беспричинно пялюсь на человека за установкой, в котором за всё наше знакомство какими-то образом ещё не образовалась дырка. Но сейчас мне было насрать. Это меня успокаивало. Я понял, что когда смотрю на Игоря случается невероятное, и всё происходящее вокруг теряет стратегический смысл и уходит на задний план. Руки машинально зажимали что надо, а глаза могли слегка передохнуть. Сцена маленькая, и между мной и барабанами было не больше двух метров. Когда были песни Игоря, а их было в три раза больше, я пялился на него. Тупо пялился. Внешний вид его был особенно прекрасен сегодня. Он был в белой майке с широким разрезом. Было жарко и для барабанщика вполне удачное решение напялить что-то подобное. Оголены его руки, плечи, ключицы... Я только сейчас заметил отсутствие гематом на его шее, которая по прошествии времени была теперь идеально гладкая и светлая. Он выглядел таким очаровательным, но за барабанной установкой я его даже побаивался. Дубасил он всегда как зверь, и даже на его вечно худощавых руках появлялись характерные мускулы. До сих пор я был в восторге от того, как у этого парня получается совмещать барабаны и вокал. У меня б дыхалки, наверное, не хватило, а этому хоть бы хны. И пел он конечно отпадно. Глаза закроет (как по барабанам попадает, один всевышний знает), голову кверху задерёт, что б до микрофона доставать, и криво и хрипло начнёт горланить какой нибудь Запал. Мажа по нотам, зато с таким надрывом, как будто жизнь от этого зависит. Услада для ушей и глаз. Вот я и услаждался. Когда "точку G" играть начали, я почему-то не отвернулся. Игорь и в этот раз был одарен всем моим вниманием. Я пел, он играл. Между прочим барабанную партию он сочинил ещё на той репетиции, где я презентавал "точку", посчитав мою пресноватой, и получилось прекрасно. Я уже как наркоман не мог оторвать взгляда. Каким же прекрасным предстал он передо мной в этот вечер за своим типичным но чарующим занятием. Вроде на репах каждый день его видел, но сейчас... в свете прожекторов, в этой тонкой белой майке, он казался для меня буквально идеалом мужской и юношеской красоты. Эта чарующая невинность в его внешности странно мешалась с дерзостью и пафасом который он источал во все стороны отбивая по барабанам как в последний раз. Ах Игорь, почему ты такой ахуенный... Но мой грех не мог остаться безнаказанным. Резко повёрнутая голова Игоря в мою сторону, напугала не на шутку. Он видимо почувствовал прожигающий насквозь его нутро взгляд, и с изумлением посмотрел мне в глаза. Голова дёрнулась в вопросительном жесте, а во взгляде читалось: "Чего пялишь-то? Случилось чего?" Шла последняя минута песни, а Игорь отвлёкшись на меня, профукал свою партию. Когда опомнился, дубасило началось, мама не горюй. Его палочка предательски выскочила из руки, и в самый нужный момент скрылась под установкой. Бедному Игорю оставалось стучать одной оставшейся палочкой, за второй он наклонился под установку и безрезультатно ощупывал пол. Во я мудила, а. Подальше бы держаться мне от Игоря. Вот нахер я человека отвлёк? Судьба-то видит мудака, только отыгрывается почему-то на его объекте воздыхания. И мне было очень и очень стыдно.

***

Все последующие репетиции и концерты, коих было ещё два, прошли куда хуже. Я даже рассказывать не буду, на столько мне позорно. И каждый раз, что-то шло не так именно по моей вине, и именно в моменты моей слабости перед ударником. С этим надо было что-то делать. Но что? Басист однажды после концерта шепнул мне на ухо: "Лёш, я конечно всё понимаю, но забудь ты о нём хотя бы на эти пол часа. Расслабься и играй". В тот раз я мучился с усилителем. Мучился почти всё выступление. И вот дилемма, о ком всё же говорил басист? К комбику как будто это предложение имело мало отношения, а вот к Игорю... Витя меня пугал. Неужели догадался? Неужели так очевидно? Понимаю, прозвучит очень глупо, но в мою голову начали закрадываться мысли о том, что можно было бы попытаться обсудить с Витей данную проблему. Поймёт он меня или пальцем у виска покрутит? А может он и не это имел ввиду, кто знает? Может он опять пошутил. Да, наверное так. Но с каждым разом в душе копилась какая-то неудовлетворённость. Чем больше я молчал, тем сложнее мне было молчать дальше и страшнее признаться. Я начал постепенно отдаляться от Игоря. Избегать его. Я не хотел втягивать его в свою нелёгкую участь. И ещё я понял, что если не говоришь с человеком — намного легче не проболтаться или не ляпнуть что-то глупое. Так я и общался с ним через посредника Витю. В его сторону старался не смотреть. Старался не думать, но когда приходил домой хотелось как девчонка ныть в подушку. На сколько меня размотало. Он мне снился. Я посвящал ему песни и уничтожал их на следующее утро. В какой-то момент я привык к его фоновому присутствию в моей голове и уже совсем этому не противился. В универе девочка Маша призналась мне в своих чувствах и преподнесла красивую коробку вкусных шоколадных конфет. Мне было на столько морально плохо, что хотелось вырвать это подношение из её рук, выкинуть в окошко и закричать на всё помещение: "Отстаньте вы от меня! Игоря я хочу! Игоря!". Поначалу я думал, что это всё из-за той злополучной ночи. Мой организм среагировал, всплеск эмоций, дофамин, адреналин, и тому подобная чухня. И теперь моему недалёкому, построенному на древних инстинктах, организму кажется, что вот он — мой лучший половой партнёр! Тебе же понравилось, Лёша? Как хорошо вы целовались! А в темноте и не понять, женщина это или мужчина. Губки пухлые, ручки тонкие, поди разбери. И эта уверенность засела во мне надолго. И я не скоро понял, что дело далеко не в этом, тем более, что инстинктов у человека, как оказалось нет, чего я выяснил на парах, прости Господи, философии. Человек существо разумное. Значит все действия производимые человеком, результат его умственного, логического и рационального заключения. Я — человек, привыкший к выверенному подходу, в отличии от того же Игоря. Мне нужно что бы всё стыковалось, что бы всё было понятно от начала и до конца. Но хоть убейте, хоть на куски меня режьте — не пойму, куда эта хвалёная рациональность девается, когда дело касается барабанщика? Куда деваются все предрассудки? Куда девается мой холодный ум? Куда девается мой лидерский дух, моральные принципы и уважение к самому себе, в конце концов! Ответа на все эти вопросы не было, даже не смотря на то, что я их упорно искал в закромах своего сознания. И в какой-то момент я смирился. И может быть именно поэтому, не долго думая, отдал барабанщику... большую и красивую коробку шоколадных конфет... Последующие репы проходили скверно. Я был весь как на иголках, и то и дело срывался. В какой-то момент Витя начал меня вообще бесить, и весь гнев и негодование копившиеся во мне несколько недель я выливал на бедного басиста. На Игоря я кричать не мог, а вот Бурко принимал удар по полной, выслушивая моё нытьё и беспричинную критику любого действия. Но он ничего мне не говорил и не возникал, за что я был ему преумного благодарен. Наверное, он всё таки меня понимал. Видел насквозь, я бы сказал. Желание выяснить, что он думает обо всём, тонуло где-то в глубине моего страха. Ну не могу же я признаться постороннему человеку в своём влечении к его другу мужского пола! Это же абсурд! Я окончательно запутался. И вскоре засел в свою нору под названием "дом", и не высовывался. В конце концов забил и на репы, и на ребят, посчитав это бесполезной тратой внутренних ресурсов. И моими верными спутниками стали компьютер, кресло и аблитон. Иногда фрукты, в которых я зависал с утра до ночи, что бы отвлечься от навязчивых мыслей. На гитаре не играл — плохие ассоциации. Ушёл в электронику и там погряз с головой. Идти на репы желание полностью отпало. Тревога наростала с каждым днём. Внутреннее непонимание собственных желаний, ненависть и жалость к самому себе лезли наружу, как дрожжи из сортира, другого примера, увы, привести не в силах. Ребята волновались и звали на репы, но я не проявлял интереса, даже довольно грубо их отшивал. Было ли мне стыдно? Наверное. Но я был на столько морально истощён, что рационально мыслить совсем не удавалось. Андрей уже давно досвёл наши записи, и наскребя последние гроши, мы их выкупили. Игорь выкупил. Он на Невский постоянно бегал, и таки достал наши драгоценные песни. Какова была радость ребят, когда альбом был полностью оформлен, а композиции в нужном порядке могли проигрываться на плеере. Жаль я не разделял их радости. Седьмого ноября официально родился первый альбом группы ЖЩ. Восьмого ноября Игорь опубликовал это в сообщество, на публику всех желающих. Гештальт закрыт. Теперь можно с чистой совестью показываться организаторам, и с гордостью говорить: "Ну что вы, право! Не уговаривайте! Не сможем мы в субботу играть в вашем сарае! Да-да, недавно новый альбом писали. Так измотались. А потом эти вечные гастроли, выступления! Вы же сами понимаете, рок звёзды..." Какая глупость Но как бы я не отмахивался, нас правда пригласили по доброй или не очень памяти в злополучную Орландину, играть наш пятый по счёту концерт. День наметили воскресный. Тринадцатое ноября. Ребята названивали мне, зазывая на репетиции, но вскоре я перестал брать трубку. Я окончательно сломался. И самое удивительное, даже не мог понять от чего. Неужели моя судьба предрешилась именно в тот вечер пятницы? Если бы я ушёл сразу, как бы всё сложилось? Или, что было бы, останься я с Игорем до утра? Если бы не убежал поджав хвост, и сказал всё как есть? Я же выбрал самый трусливый и эгоистичный вариант из всех. Воспользовался беспомощным положением человека, а потом свалил. Я бы прировнял свой поступок к домогательству, потому что человек всё таки был в бессознательном состоянии, в отличии от меня. От меня, которого даже алкогольным опьянением оправдать невозможно, ведь в тот вечер у меня во рту не было ни капли. Эти мысли неустанно крутились, давя на мозг, забивая последние гвозди в мой гроб самоизоляции. Я уже ничего не хотел. Несколько дней гнил без дела, даже на пары не ходил. Лёжа на незаправленной кровати взгляд был устремлён в одну точку. В жёлтое пятно на столе, напоминающее обо всём, что меня пожирало в последние дни и не давилось. Игрушка вызывала раздражение, но всегда после этого хотелось плакать. Прижать маленькое плюшевое существо к груди и рыдать в его шёрстку от беспомощности. Я остался совсем один и это било сильнее всего. Хотелось кричать об этом всем, и в тоже время молиться, что бы о моём позорном поступке не узнал ни один житель планеты. Я ненавидел себя. Я ненавидел только себя. И храбрости сознаться в этом хоть кому-то другому у меня не хватало. Так бы наверное я и сгнил, в слезах, соплях, в обнимку с Лёвой на незаправленной кровати, как в один из вечеров раздался телефонный звонок...

***

— Да...? — Лёх, поговорить надо, — послышался монотонный и непривычно уставший голос Вити. — Не пойду я никуда, уже сто раз говорил... — На счёт Игоря, — отрезал Бурко, после погрузив комнату в молчание. На счёт Игоря? Сердце кольнуло. Первая мысль была о том, что с ним что-то случилось. — Что с ним случилось? Витя молчал. А я будто попал в отдельное измерение, где был я, телефон и тишина. Тишина высасывающая из мозга все мысли, доводя до полуобморочного состояния. На той стороне раздался вздох, как будто басист подбирал слова, и вот всё же решился. — Ты с ним случился, — чуть ли не выплюнул эти слова Бурко, а после продолжил, — Хватит в детсад играть, Лёх. Все мы люди взрослые, понимающие. А ты как ребёнок: "я в домике!". Ну и как? Хорошо в домике-то? Совесть не грызёт? Я пытался уловить смысл сказанного, но у меня это плохо получалось. — Или я не прав? Аргументируй! — Я... — голос хрипел а язык заплетался. — Не понимаю о чём ты. — Опять двадцать пять! Леха, говорю же, детский сад закончился, и в молчанку тоже играть не обязательно! Хочешь, я тебя выслушаю? Ну, хочешь? Говори, не стесняйся! Я молчал. Мозг не успевал обрабатывать информацию. Он это сейчас о чём вообще...? — Вить... — совсем тихо спросил я. — Можешь прямо сказать чего от меня надо? Вздох. — Как сложно-то с тобой, а... — Вить, что с Игорем случилось? — перебил я собеседника вспоминая, что на вопрос мне так и не ответили. — Что случилось? Да ничего. Всего лишь трубку не берёт. А до этого тебя всеми существующими на свете оскорблениями крыл. Ну, на последней репе... И на предпоследней. Ты ж не пришёл! Ты ж у нас страдалец! Герой-любовник, черт тя дери... — Да почему любовник-то? — недоумевал я глупым прозвищам. И Витя не выдержав, пустив перед этим пару матерных словечек, ответил: — Да потому что ты втрескался поуши в нашего барабанщика! Понял, да? Услышал? Довольно прямо? Ну вот и слушай... Пылинки на свету надкроватной лампы зашевелились. Я остолбенел. Сердце сделало несколько сокрушительных ударов и отправило фонтан перепуганной крови в голову. В глазах потемнело. Лёгкие сжались. Никогда так быстро на своей коже я не ощущал появление холодного пота. Втрескался? — ...не знаю я, что между вами было... — продолжал басист, — но, из-за бескрайнего уважения к Игорю, я на эту свистопляску больше смотреть не намерен... В общем... билеты уже распроданы. Розданы, вернее сказать... Концерт будет, понял меня? Репать в любом случае надо. Я слышал его голос как за стенкой. А в голове крутились непонятные мысли, копя ком в горле. Меня начинало трясти от волнения. — Я на завтра точку снял на Невском. Если ты, гад, не притащишь туда свою жопу, больше я тебя другом своим не считаю, понял? Я молчал. Сквозь трубку я услышал несколько протяжных вдохов. — Лёха, — уже довольно спокойно начал Бурко. — Может я ошибаюсь... Может зря на тебя гоню, но ты мне разъясни по-человечески, что произошло-то? Оба сидят, дуются, а мне ходи гадай на кофейной гуще. Ну? — уже совсем спокойно говорил собеседник. — Любишь Ваганыча? Тело вспыхнуло, голова гудела, а сам я сгорал от стыда с каждым произнесённым им словом. В моменте мне показалось, что я сплю и это какой-то кошмар. Да как о таком можно спрашивать! Какой позор! А я сам вообще знаю кого я люблю? Об этом ты подумал? Подумал о том что я, возможно, ВООБЩЕ ничего не знаю и не хочу? Что вы все ко мне пристали?! Отстанте от меня! Отстаньте! — Ну! Любишь или нет? — Что за глупости, Витя! — не выдержав, сквозь ком в горле выпалил я. — Я спрашиваю любишь или нет? Ну! Любишь или нет?! — Люблю! — сорвалось с языка до того, как я успел подумать. — Вот! Вот и молодец. Так бы и сразу... Я люблю Ваганыча? Люблю Ваганыча...?! Это странное словосочетание формировало в голове новую нейронную связь, а потом осознание настигло меня с неистовством разбивая все предрассудки. Я люблю Ваганыча... Я никогда не думал, что дойду до такого умозаключения, но теперь мне казалось это самым рациональным ответом из всех что был, потому что других и не было. Вот он — всегда лежал на поверхности. Я люблю. И не абы кого, а Ваганыча! И это не просто бред отмирающего мозга, а умозаключение с которым согласны теперь уже два человека. С моих глаз как будто сорвали пелену, от ног отрезали толстые хомуты с грузом, а руки отцепили от кандалов, наполняя тело лёгкостью а душу спокойствием и жалостью к самому себе. Именно такие ощущения я испытал в этот момент. Глаза помутнели от воды. Губы поджались скривившись в жалостливой гримассе. — Вот, Лёх, видишь как–... — Ви-и-и-ть...! — проскулил я в телефонную трубку, а слёзы прорвавшейся плотиной хлынули из глаз. — Люблю-ю-ю...! — начал я разливаться как ребёнок без мамы, чувствуя как большие тёплые слёзы катятся по щекам. — Лю- Люблю-ю-ю! Я разрозился жалобным плачем, сам от себя не ожидая такой реакции. Давился горьким слезами и всё вторил Вите в трубку "Люблю! Люблю таки Ваганыча!" Это признание стало для меня таким открытием и шоком, что организм не выдержал, и решил справится с напряжением естественным путём. Витя надо мной не смеялся, не прерывал, а наоборот успокаивал. Как мог. — Понимаю Лёшка, иногда сложно принять... что-то такое. Ни кто не без греха, — пробивался его голос сквозь мои завывания. — Так хочешь я тебя обрадую? Хочешь? Ой Лёшка, сейчас ты не плакать, а смеяться будешь! — вдруг приободрился басист. — Лёлю помнишь? Так всё! Расстался с ней наш Ваганыч! Слышь чё твориться-то, а? Я разразился новой волной рыдания. — У-у-у-у-у-у! Из-за меня-я-я! Я всё порчу-у! — всхлипывал я от слёз. — Чего ты несёшь-то? Дурик! Скажи, ты его опятнил? Ну тогда, на шее, помнишь? От спазма в горле я заикался на полуслове, и не мог нормально говорить. — Ну– ну–, — всхлип — ну я-я-я... — Так и знал! — Ви-ить! — скулил я в трубку — Как... Как догадался? — Да ослом нужно быть, что б не догадаться! Я всё ещё всхлипывал и утерал рукой щёки, но басист подогрел мой интерес. И видимо заметив мою затихшую заинтересованность, начал рассказывать: — Я вас двоих на вписке оставляю, а на утро Игорь звонит. Говорит — где Лёшка? Я-то почём знаю где Лёшка? Спрашиваю, что случилось? Этот отнекивался сначала, потом сказал, что некая Лёля поцелуями его одарила и смылась. Ну, думаю, так, а Лёша причём? А он видите ли тоже смылся по неизвестным причинам. Я Шурику звоню. Ну, хозяину хаты. Выясняю, че вчера было вообще. Он и отвечает: мол, так и так, спал Лёшка с Игорем на его постели. Лёля, говорит, умотала с каким-то Денисом около часу ночи, и больше, говорит, её не появлялось. Ну, мои подозрения я думаю смысла озвучивать нет. Сам знаешь к чему клоню... Кто Игоря-то целовал, раз Лёли всю ночь небыло, а ты с ним в обнимку дрых? Я сразу понял на сколько тупо и очевидно это всё выглядело со стороны для окружающих. И единственные для кого эта история была покрыта пеленой тайны, были мы с Игорем. До жопы забавно! Я повеселел и вытер слёзы. Шмыгая носом, но уже с улыбкой на лице я спрашивал басиста: — Ну! А ты чего подумал? — из какой-то наивной простоты, ради веселья спросил я. — Не поверил сначала. Думаю — не сходится что-то. Почему вдруг Лёля, если ты? Может, думаю, шифр какой-то? Лёха — Лёля. Один хер разница. Ну в общем сначала ничего не понял. Я слушал с интересом, глядя покрасневшими глазами на львёнка в левой руке. Губы растянулись в улыбке, иногда срываясь короткими смешками. —...лёг я спать, не докопавшись до истины. Какая Лёля? Кто с кем спал? В общем, через день же репа была, помнишь? Вот. И ты тогда с очень сомнительными подарками ворвался. Думаю — ну точно, было что-то. И подарки и игрушки... конфет не хватало для полной картины. А, точно, ты и их принёс потом... Ну да, и "Точка g" была добивающей. Как ты в ней красноречиво всё описывал, а сам спрашиваешь — как догадался... Ты не подумай, если что. Я вас не упрекаю. Мне всё равно, что б ты знал, кто, где и с кем. Мне наблюдать тогда за вами было весело, — смеялся басист. — Лёх, я же не брежу? Может бурду несу, поправь если что не так сказал. — Не бредишь, — констатировал я. Зачем теперь скрываться? Да и в целом всё это время моя скрытность не имела смысла. — Ну слава богу! — обрадовался Бурко. — С такой Санта-Барборой уж не знаешь, бредишь, нет... Лёх, ну ты хоть расскажи! Что на самом-то деле было? Два месяца терплю, жду развязки. Я не знал с чего начать. Я хотел выговориться Вите, но мне было неловко. Я так долго копил всё в себе, но всё же начал: — Я эгоист, Вить... и мудак, — обречённо и искренне выдал я. — Игорь может и не знает до сих пор с кем тогда... был, — голос дрогнул от волнения и жалости. Хотелось сказать всё и сразу. — Всмысле? — В прямом, Вить. Лёля не кодовое слово, а его девушка, как ты и сам знаешь... Игорь выпил тогда. Много выпил. Целовался с ней, потом совсем поник. Столько выжрал, что на полу валялся. Ну и начал Лёлю звать. "Лё! Лё!" Пьяный увалень! Я-то от куда знаю что "лё" это Лёля, а не Лёха?... Смешно тебе? Вот чё ржёшь, а? Басист не скрывая угарал. — Ну смейся-смейся! Ничего больше не скажу! — Прости-прости... Ой не могу...! Я правильно понимаю, что ты переспал с Игорем, потому что он под градусом подумал, что ты его девушка? — Ни с кем я не переспал! — обиженно ответил я. — Мы всего-то... целовались. — Видел я, как вы целовались. У Игоря потом вся шея была обгрызана, а он ха-ха-ха.... а он ха-ха! Прикинь чё на утро подумал? Наверное подумал что первый раз у него с этой чиксой случился, обрадовался наверное, а потом ему говорят, что с каким-то Лёхой всю ночь спал, ха-ха-ха-ха!! — Первый раз?! — Ха.. ха.. ой... ну да... — А чё я-то не знал?! — вспылил я. — Я-то думал он уже того!.. Да если б я знал... я бы может в тот же день перед ним и извинился... — Да ладно тебе, ничего ж небыло, сам сказал. — А он-то думает, что было! — Вот и признаешься завтра на репе. — Ты дурак совсем, Вить? Да я ж там сгнию на месте! — Лёх, мы в ответе за тех, кого целовали, — произнёс размеренным телевизионным голосом басист. — Ну реально, чего ссышся? — Не поймёт он меня... — Да и хер с ним! — отрезал Витя. — репать в любом случае надо, понимать должен! Я уже какой день не могу! Выхожу из дома, бас тащу и думаю: а нахера? Луцай же опять не прийдёт, Игорь опять беситься будет. Что делать? Ощущаю себя ребёнком после развода, нормально по-твоему? Моё сердце беспокойно билось предвещая тот самый разговор с Игорем на репточке. Как же будет неловко. Как же будет низко... Он же вообще ничего не поймёт! А может замять тему? Ну, сказать там, например, что не было меня не из-за того, что я втрескался в барабанщика и ныл в подушку как девочка-подросток, а потому что... моя музыкальная натура все эти дни была погружена в поток вдохновения и неустанно трудилась над новыми песнями? Мол, нашёл себя в электронике. Оторваться от аблетона не мог, хлебом не корми! А что, как вариант, ничего так. И ведь почти правда! Может даже прокатит... — ...ты ему по-человечески скажи. Как есть скажи... — учил меня басист. — Без прелюдий, так сказать, ха-ха. Итак уже... напрелюдились. — Витя! Ну харе, а? — обижался я на его безобидные шутки, погружённый в поток размышления как завтра правильнее изложить свою мысль. — Ну как я ему скажу? Ну он же... не из этих. Басист смеялся. — Из этих—не из этих, а целовался он с тобой, что надо. — Так он же не знал! — Тем более. Тебя совесть грызть не будет после такого? — Уже... Все эти два месяца... — Ну вот! — Нет, Вить! Ты себя слышишь? Ты себя-то на его место поставь! Представь, подхожу я к тебе и говорю: прости Витя, той роковой ночью в пьяном угаре ты меня отымел...! На той стороне раздался смех. Да. С ним такие вопросы не обсудишь... Обидно даже как-то... вопросы-то серьёзные! — Я бы... — пытался говорить сквозь смех Бурко. — я бы смеялся с этого неделю. Но ни какой обиды на тебя бы не держал, уж поверь. Ты этого боишься? Я задумался. Боюсь я наверное непонимания и отвержения с чужой стороны. В его глазах я упаду ниже нынешней планки, хотя куда уж ниже? Меня уже ненавидят за мою безответственность и эгоизм в отношении собственной группы. Я боюсь, что уже так как раньше на меня не посмотрят и не только из-за моего гнидского поступка, а из-за моего пидорства. Во всех смыслах слова. А после наши отношения вообще испортятся и сосуществовать вместе, пускай даже час в день на одной репточке уже не сможем. — "Обиды бы он не держал"... Вить ну этож ты! А то — Игорь! — Ой как защебетал! — передразнивал басист. — Игорь? Не велика птица. Переживёт. Ему знаешь на сколько ЖЩ дорогá? Да если бы ты его отымел на той вписке он и это бы пережил, лишь бы из группы не уходить. Веришь? На удивление я верил. Но не этого же я боюсь, Витя! Из группы он может и не уйдёт, а вот я могу потерять друга. Его доверие и какое-никакое уважение формирующееся все эти два года по кусочкам. Надо как-то по умному поступить. Не слажать. Если я всё же решусь — права на ошибку нет. — ...опять же, Лёх. Не веди себя как мямля. Подошёл, сказал, мол так и так, ты прости конечно, но так получилось. — Да не могу я.... — Почему? — Стыдно... — совсем зажато промямлил я. Витя глубоко вздохнул, продержав пару секунд в тишине, и начал свою проповедь. — Стыдно... Стыдно тебе должно быть за то, что заставлял его за репы пустые бабки тратить и за пиздёж. Выходит за чувства стыдно? Скажу я тебе великую истину Лёха, за чувства никогда стыдно быть не должно, — он говорил это с таким очевидным выражением как будто каждый день таких как я встречал, и ставил на путь истинный. — Понимаю, Лёх, всё понимаю! Ситуация не стандартная, втрескалася в мужика, ну с кем не бывает? Думаешь мало таких на белом свете? А вот я тебе скажу — да нихера!... Я лёг на кровать. Лёг на левый бок, придерживая телефон у правого уха, и слушал толкования басиста, что всё говорил и говорил о любви и справедливости. О том, что нету на земле такого закона — кого любить. Есть только "любить", от него и пляшем. Что иногда мы не выбираем кого любить, вернее никогда не выбираем, само всегда получается. Что стыдно только девочкам в школе валентинки дарить, а я человек взрослый, девятнадцатилетний, должен в руках себя держать, и хотя бы ради сохранения группы и любви к музыке и барабанщику должен посетить репу и ближайший концерт. Что выше наших страхов есть обязанности и принципы, и я, как порядочный житель планеты Земля, должен их придерживаться. — ..."не так поймёт". Ну и чего? Никто же после этого тебя не расстреляет? Отшутится максимум. Ненавидеть тебя никто не будет. А если ещё и взаимностью ответит? Чего затих, представил? Ха-ха... Ну и чего волнуешься? —Да всё равно. Страшно... Басист обречённо вздохнул. — Если уж так сильно боишься, можешь признание на потом отложить, главное в содеянном сознайся. А-то правда как-то не хорошо получается... А можешь совсем ничего не говорить, но как-то тоже это странно. Алиби какое-никакое надо в любом случае. Он же спросит чё не ходил... Витя дело говорил. Сознаться в своём преступлении нужно было давно. И если бы не Витя, я бы унёс этот грех с собой в могилу, так и не раскаявшись. Но теперь страх куда-то делся. Я был готов признаться Игорю во всех своих грехах, потому что совесть грызла изнутри уже два месяца, готовая вылезти проделав дыру в моей груди и сбежать со словами: "Ну и мудак. Ни какая совесть тут уже не поможет". Два месяца я держал всё это внутри, и бравый басист взял эту ношу на себя. И блестяще с этим справился. Меня окрыляло чувство спокойствия и понимания, что всё со мной нормально и вся апатия — плод моего неокрепшего сознания, привыкшего к слишком приземлённым взглядам на мир. Вот же он — Витя. И говорит, что всё хорошо. Что всё образуется. Значит всё так и будет. И я ему верил как младенец матери. — Так что завтра в двенадцать на репу приезжай. Группу спасать. Мне ещё Игоря уговаривать, он же обиделся на тебя. — Вить, только ты ему ничего не говори, ладно? Ну, то, что знаешь. — А мне-то нахера? Не я же в него втюрился. — Витя! — Лёха! — по доброму передразнил меня басист и сдавленно хихикнул. Мне стало хорошо. На столько хорошо, что хотелось смеяться. На столько хорошо, что хотелось плакать. — Вить..! — радостно воскликнул я. На столько радостно, что когда зажмурил глаза из них потекли крохотные слезинки. — Спасибо тебе... Я... я не знаю, что бы без тебя делал. Сгнил бы наверное. — А что мне оставалось? — простодушно отвечал Бурко. — у меня в этом деле опыт знаешь какой? У-у-у... Знаешь как лихо всё детство родителей мирил? Профдеформация! Ну и чего? До сих пор живут и любят друг друга. — Прекращай, Вить, — смущался я сравнению. — не буду я никому признаваться. Только извинюсь. А признание ещё отрепетировать надо... — Я всегда готов! — предложил свою кандидатуру басист. — Я и в признаниях не меньше твоего понимаю. — Верю. — Если признание репетировать соберёшься, то хоть на эти репы не опаздывай. Я лежал на спине и душевно беседовал с Витьком. Этого мне так не хватало. Какой же ахуенный друг Витя. И чего я его так сторонился? Игорь с ним не пропадёт. — Лёх, ты только Лёву-то отдать не забудь, — напоминали мне. — И конфет купи. Кто знает, может за это Игорь и щёчку подставит...

***

После этих больных метаний, неявок на репетиции, вранья Игорю, что я очень занят и погружён в музыку, в одночасье меня отпустило. Вчерашний диалог с Витей расставил все точки над "ё", обсалютно точно убеждая меня в своей адекватности. И виной тому даже не столько приятная компания в лице понимающего басиста, а моё признание самому себе, что я действительно... как бы это прискорбно не звучало... влюбился. Влюбился в барабанщика собственной группы. Ужаснее некуда. Но как только я это осознал, мне стало так легко на душе. Влюбляются же люди, и не только в женщин. Вот Чайковский к примеру, тоже этим грешил, и ничего! Жил же как-то? Ещё и великим человеком был. Или вот Леннон и Маккартни... Нет, это уже странный пример... В общем, ничего в этом постыдного нет! С прекрасным настроением я поднялся в девять. Глядел в окно на солнце бьющееся из-за облаков и не думал о плохом. Думал, как же хорошо, что есть на свете такой хороший человек по имени Витя. И как хорошо, что он друг другого хорошего человека по имени Игорь. Плохо только то, что в этого хорошего человека втюрился ещё один, далеко не очень хороший, по имени Лёха, но что поделать? Сегодня меня ждёт исповедь. А если точнее — через три часа. Но я стараюсь об этом не думать и не нагнетать. Перед Ваганычем я планировал извиниться, то-то и всего. Мол, прости Игорь, ты наверное ничего и не помнишь, но было так и так. Я скорее всего провалюсь под землю во время признания своего мерзкого поступка, но дальше тянуть было некуда. Пусть ненавидит меня, пусть презирает, зато будет знать правду. К тому же, если верить словам Вити, Игорь у нас нетронутое создание, что ни сколько меня не смущает в восемнадцатилетнем пареньке, и даже вызывает уважение. По его поведению в постели, конечно, так и не скажешь. Только спустя время и проведя некий мыслительный анализ произошедшего, я подметил многие странные моменты, которые были благополучно списаны на алкогольное опьянение. К тому же, я был так ошарашен в тот вечер, что думать о всяких мелочах смысла не видел. Как и сейчас, мне хотелось поскорее отстреляться с этим всем и забыть как страшный сон. Или, вернее сказать, как приятное сноведение. Без пяти минут одиннадцать я стоял готовый в коридоре. В руках чехол с гитарой, на спине чёрный рюкзак с наполнением ввиде тетради с заметками для музыки и текстов, другими полезными штуками, и Лёвой. На этот раз я его не забыл. Размеренным шагом я дошёл до станции. Уселся в пустой вагон у самого окошка и все тридцать минут лупил вдаль ноябрьским просторам. Хотелось напевать какую-то песенку. Добрую детскую песенку, например: "Хорошо на свете! Солнышко, свети! Пожелай нам, ветер, доброго пути!" Доброго, доброго, доброго пути... С треском и шипением закрылись двери за спиной, и я пошагал в направлении к метро. На Елезаровской подметил, что приехал раньше на двадцать минут. В ДК идти не хотелось — страшно. Вдруг Витёк ещё не пришёл? Было принято решение пошляться по окрестностям. И я шлялся. Дошлялся до того самого музыкального, в котором в прошлый раз покупал палочки, и не раздумывая зашёл внутрь. Здесь всё было по старому. Опять пусто, опять эти бесконечные стелажи с инструментами, и продавец тот же самый. — Чего изволите, молодой человек? — раздалось у кассы. Я пожал плечами, сам не зная, зачем вообще сюда забрёл. Гуляю я. Но продавец, видимо, имея очень хорошую память на лица, проссиял, взглянув на меня. — Погоди, пацан. Это ты тогда за палочками бегал? — Ну я, — как-то смущённо я ответил. — Помню! Носился тут как угарелый. Молодёжь... — протянул последнее слово мужчина. — Ну как она? Небось встречаетесь? Я сначала не понял о чем речь, а потом вспомнил, что между нами Игорь окрещен милым прозвищем "барабанщица". И что я, как думает дяденька за кассой, в "барабанщицу" влюблён. В целом он прав, и спорить с этим резона не вижу. — Куда мне, — ответил я достаточно грустно для сведённых над переносицей жалостливых бровей продавца. Вздохнул и продолжил — Через десять минут видимся, а я вообще не готов. — Да ты нос-то не вешай! — успокаивал меня милый дядечка. — Нашёл из-за чего убиваться! Барабанщицы они такие, к ним подход нужен! Понимаешь, с ними твёрдо надо, решительно. С напором. Они ж боевые какие! Была у меня одна знакомая. Какая баба, а! Как лупила! И не только по барабанам — окружающих...! С напором? Да меня Игорь этими же самыми палочками и отдубасит за мой напор. К нему подход найти нужно. — Не, не прокатит, — отмахнулся я. — Эта слишком боевая. — Даже так? — удивился дядечка. — Тогда... Он оглядывал магазинчик в поисках какой нибудь, видимо, нужной для меня вещицы. — Подарки любит? — Очень, — радостно согласился я. — Пиво любит. — Пиво? — Ну да. Пиво... — Ну и чего ты тут тогда забыл? — возмутился продавец. — Беги пиво покупай.

***

За пять минут до репы я стоял в ближайшем ларьке по совету мудреца из муз магаза. Купил две банки пива. Все Игорю. Потом подумал мало, и купил третью, на прозапас. Ещё десять минут шатался у входа, глазами высматривая Витю, что вот-вот должен был подойти к дому культуры, но Витька не появлялось. То-ли от холода, то-ли от страха ноги стали дрожать а зубы биться друг о друга. Руки, сжимающие, почему-то не убранные в сумку баночки, покраснели на костяшках. Спина, под тяжестью струнного креста и рюкзака изнывала от боли. Холод морозным ноябрьским ветром пробирался за шиворот, растекаясь по всему телу и конечностям противными мурашками, заставляя принимать позу скрючевшегося старца-поломника. Ждать дальше было нельзя. И холодно и страшно, надо что-то решать. Так. Игорь наверняка уже там. Значит скорее всего сидит за установкой. А это значит, что, скорее всего, что-то стучит в ожидании непутёвых согрупников, опаздывающих уже на десять минут. А если на десять минут, значит может басист уже там? Или тоже опаздывает... А если опаздывает, значит Игорь сидит сейчас там один и бесится, он же никогда не опаздывает... Сегодня суббота, завтра концерт, нужно идти как можно скорее хотя бы ради этого. Порепать не успеем и опять с позором покинем стены несчастной Орландины, или вообще без концерта останемся! Мой мозг генерировал стратегию поведения, наиболее подходящую под ситуацию, но получалось туго. Если Игорь один, нужно действовать осторожно. Зайти, поздороваться, достать пива, сразу предложить. Его я знаю, не откажет. Хлебнуть, поговорить на отвлечённую тему. Какая погода сегодня хорошая, например. Смягчить напряжённую обстановку. Игорь перестанет на меня злиться и будет спокойнее воспринимать информацию. После этих не хитрых манипуляций стоит медленно переходить к делу. Сначала, естественно, нужно извиниться за то, что на репы не ходил. А потом обьяснить почему. Тут-то и начинается самая сложная часть программы. Это надо всё как-то правильно сказать, что бы поняли именно так, как надо. Я же себя знаю, сморожу хрень какую-то и не откручусь потом. Нужно же с невозмутимым лицом объяснить, почему мы лежали в одной постели, почему Лёли небыло, и почему я целовал бессознательного Игоря в шею. Почему я вообще в принципе его целовал..? Надо как-то это грамотно обосновать, что бы не звучало так позорно и унизительно. Что бы он послушал, полностью меня понял и простил. А в конце моей неловкой исповеди сказал бы: "да ладно тебе Лёх, мне понравилось". Занавес! Уголки губ дёрнулись в улыбке. На столько фантастической развязки не существовало бы ни в одной вселенной. Но я подумал как было бы прекрасно, будь чувства всех влюблённых взаимны. Всё было бы в сто раз проще! Я бы мог целовать его когда захочу, а ему бы это нравилось... Я бы мог обнимать его где захочу, и пялить сколько влезет! А он был бы не против... Я бы задарил его подарками, и пиво покупал бы каждый день! И в Питер бы ежедневно ездил, только не на репы а к Игорю... Я понял на сколько этого жаждит моя душа. Я не хотел ничего особенного. Я ничего от него не требовал, я просто хотел, что бы он существовал рядом со мной. Что бы просто был. Что бы просто принял меня или хотя бы простил. Да, прощения будет вполне достаточно, а остальное — глупые мечты пубертатного мальчика. Всё. Соберись Лёха! Ты всего лишь извинишься перед другом. Перед добродушным Ваганычем, что и мухи не обидит. Тем более возможно Витя уже там! Ну как его может не быть уже больше пятнадцати минут, когда этот же остолоп из штанов вон выпрыгивал, только дай на репу сегодня пойти? Конечно он там, сидит, небось, вместе с Игорем и думает: "зассал Лёха". А я не зассал! Я вот, уже по лестнице поднимаюсь! И шаг за шагом я поднялся ко входу в ДК. Пути назад небыло. Я вошёл в здание.

***

Сердце дубасило как бешенное. В глазах мутнело словно тоненькая плёночка опустилась на зрачёк. Грудь изнывала от волнения, а сердце всё билось и билось, как будто хотело выдолбить выход в груди, ломая рёбра, и сбежать. Дышать было тяжело. Далеко не приятный мондраж охватил меня с головой. Это уже не утро, когда я потягивая чашку чая у окошка думал, как всё прекрасно и легко. Это реальность, в которую нужно играть самому. И как же сложно в это играть! Я стоял перед дверью и слушал стук барабанов. Какая-то до боли знакомая партия въедалась мне в уши, но к какой песне я не мог вспомнить, да я и не пытался. Уже какой раз я поднимал руку и останавливал её над дверной ручкой, через секунду опуская. С каждым ударом барабанов моё сердце срывалось вниз. Потом звуки утихли. Я замер. Есть Витя или нет, понять не мог, услышал только какие-то шаги. Чьи-то ноги прошлись от дальней стены до стены напротив, а раз Игорь за барабанами, соответственно это и есть шаги Вити! Ну слава богу. Теперь можно спокойно заходить. С ним мы чё нибудь придумаем. Если понадобиться — слово за меня замолвит. Если надо — сведёт в шутку мои бредни. И перекрестившись (клянусь, так я и сделал), закрыв глаза и вдохнув пару раз полной грудью, я нашёл в себе силы открыть дверь. И я открыл. Сделал шаг вперёд и... конечно же всё пошло по пизде с самого начала! Мой рюкзак цепляется за какой-то мерзкий гвоздь торчащий из дверного наличника и всё идёт как в лучших традициях глупых комедий! Меня оттаскивает назад, а когда, под силой моего напора рвётся ткань рюкзака, я по инерции влетаю в комнату, еле удержавшись на ногах, и остановливаюсь. Руки замерли в воздухе, а сам я встал, опустив взгляд в пол в странной позе. В полнейшей тишине... В этот момент для меня стало ясно одно — все мои дедуктивные размышления на счёт наличия басиста в комнате — фуфло собачье. Раз я не слышу его ржача — значит его тут нет. Но и нахожусь я здесь не один, хотя отдал бы многое, что бы звучащий за дверью, минуту назад, барабан оказался звуковой галлюцинацией на почве стресса. Нахожусь я в этой комнате и ужасно нелепой ситуации вместе с человеком, из-за которого готов был повеситься день назад, и не отказался бы от данного предложения сейчас. Да, прямо тут обмотался бы проводом его мустанга, и... Честно говоря, у меня пролетела мысль о том, что бы прямо сейчас развернуться и сбежать куда нибудь. Вот так вот взять и свалить без объяснений! Но вы слишком высокого мнения о моих физических способностях, раз допустили мысль о том, что я на такое способен. Даже если бы я этого искренне желал, на своих дрожащих ногах далеко бы я не удрапал. И наверное упал где нибудь, позорно сжавшись в комок от безысходности. Почему всё сразу идёт так погано!? Вити нет, я — чмо неуклюжее! Какой кошмар... А Игорю за этим наблюдать ещё сорок минут, отведённых на репетицию. Я понял, что всё ещё пялю в пол. Ах, как же хотелось быть в неведении относительно выражения его лица! Но долго прятать глаза я не мог, а подняв, увидел его. Не за установкой, а прямо напротив себя, шагах в пяти у противоположной стенки. Вот чьи шаги я слышал за дверью. Он стоял оперевшись о неё, совсем непринуждённо. Лицо не то, что бы выражало какие-то эмоции. Хотя по его вечно спокойной физиономии всегда было сложно догадаться в каком он настроении. Обычное лицо, но не знай я Игоря, сказал бы — грустное. Правды ради, сейчас, мне казалось, что в глазах человека передо мной мелькнуло презрение. В груди кольнуло. Он скользнул по мне взглядом вверх-вниз, уделив этому действию не больше двух секунд, а потом, глубоко вздохнув, отвёл глаза в сторону. — Ну привет, — раздалось кичливо и как-то разочарованно. — Привет, — подал я, охрипший от страха голос, и неловко после этого прокашлялся. Повисла тишина. Игорь не двигался с места. Прижавши рюкзак к груди красными от холода пальцами, я готов был рухнуть в обморок, и был бы этому даже рад. Но увы, именно сейчас я ощущал мир каждой частичкой своего тела. Я смотрел на него впав в ступор, и ничего не мог с собой поделать. Тупо стоял и пялил на Игоря испуганными глазами. В процессе моего любования, его рука поднялась к губам, сжимая в тощих пальцах... баночку пива. Несколько глотков, и моя, уже итак забитая уверенность испарилась вдребезги. И тут облава. Я хотел рухнуть на колени и плакать. Отшвырнуть гитару, рюкзак с гостинцами, и в конце концов себя, желательно в окно, от несправедливости сущего. Он сделал пару глотков, после чего слегка сожмурил глаза, потряс головой, и глубоко выдохнул, целясь в меня взглядом, каким-то обиженным, грустным и недовольным одновременно.. Пялился я уже секунд десять, но казалось все десять минут. От его пронзающих глаз с вопросом: "Ну, что ты как дебил-то смотришь? Что пришёл-то?" — становилось стыдно и неловко. Я отвернулся. Стянул с себя куртку, и скромно засеменил к крючку у двери. Игорь молчал. Дрожащими руками куртка была повешена. Вернулся на место. Я даже не знал с чего начать. Просто язык не поворачивался. Предложил бы пива, да как-то неудобно уже. Может и не надо ничего начинать? Просто порепаем? И я медленно потянулся к гитаре, которую несколько секунд назад благополучно расположил на полу. Взял её, не доставая из чехла, и замер. Болванчиком смотрел на Игоря, что облокотился на стену и размеренно попивал горячительный напиток. Как всегда на нём были узкие тёмно-синие потёртые джинсы, в которых он постоянно ходил. И ему шло. Игорь стройный парень, но не дрыщ, поэтому обтянутые в джинсовую ткань ноги выглядели очень даже превлекательно. Сверху была напялена та самая белая майка, запавшая мне в душу ещё со второго концерта в Орландине. Его волосы, за время моего отсутствия, отросли, и заметно лезли на глаза. Удивительно, что не смотря на неряшливый образ, его внешний вид очаровывал и умилял. Я же, в сравнении с ним выглядел как перепугынный цыплёнок. Как невыучивший урок ученик, от ответа которого зависит оценка в четверти, за которую родители не поскупятся на избиение розгами. Как самый закомплексованный урод! И моральный и физический! Как самый трусливый из всех кого я знал. Как самый слабохарактерный и неспособный ни на что мямля. Игорь как на зло молчал. Мучил меня. Ждал чего я скажу. А я не знал, что говорить. Казалось всё, что я скажу, будет звучать ужасно. Не буду ничего говорить. Ещё хуже только сделаю. Просто порепаем. И преодолев самый большой ком в горле за всю свою жизнь, я замято, почти пискляво произнёс: — А Витя где? — Не знаю, — раздался угрюмый ответ со стороны. — Позвал и не пришёл. В его голосе я слышал искреннее разочарование. Обиду. Я только сейчас понял, кому из нас было меньше всего насрать на группу. Игорю. И мне так стыдно за это стало, что хотелось приложиться обо что нибудь головой. На языке так и прыгали извинения, но я крепко держал их за зубами. Как чмо и ссыкло. Он спросил: — Тебя Витя позвал? Я кивнул. — Понятно... — разочарованно констатировал Игорь, и отстранился от стенки. — Ты, Лёх, как хочешь, а я пойду. Что? Куда пойдёт? Зачем? — Куда? — Домой. — А концерт? Что-то во мне переломилось. Я не понимал. Я уже давно ничего не понимал. А как начать этот сраный путь к пониманию я... тоже не понимал. С чего вдруг Игорю валить с репы? Ну с чего? Обиделся на меня? А Витя? На него тоже? А сейчас мне что делать? Что ему сказать? Как успокоить? — Концерт? Сам-то в это веришь? — выплюнул Игорь и сделал пару шагов от стены. Я стоял у него на пути, и, не дойдя до двери, он остановился напротив, пяля на меня, своими, теперь уже, по настоящему, грустными глазами. — Игорь, подожди! Давай вместе порепаем! — выпалил я, наконец, что-то связное. — Бог с этим Витей, ну что теперь? Тишина. Власьев только разочарованно вздохнул. А я продолжал его уговаривать. — Опаздывает наверное, — питал я самого себя этой надеждой, — Ну с кем не бывает? — Со мной, — отрезал Игорь, и продолжил движение в сторону двери. — Игорь, подожди, послушай...! Я почему-то страшно перепугался, что он уйдёт. Не знаю почему. Будто если уйдёт — всё будет кончено. Вообще всё. И с группой, и со всем, что между нами было. Будет утеряна связь, и восстановить эту пробоину будет практически невозможно. Надо что-то предпринимать здесь и сейчас. И я, откинув гитару на пол и встав напротив, ухватил его за плечи, перегораживая путь на волю. Голая кожа плеч была горячей, и я обжёгся о неё своими отмороженными пальцами. — Хватит, Лёх. Пусти, — пробормотал он в сторону — Ну чего тебе надо? Он неумело вырывался, пытаясь пробраться ближе к выходу, елозя плечами и легонько пихая меня, но я схватился за предплечия, крепко держа беглеца на месте, на расстоянии полусогнутых рук. — Игорь, подожди, успокойся. Только выслушай, ладно? — Отстань. Я знаю что ты мне скажешь. И что Витя мне скажет я тоже знаю. Он попытался содрать с себя мои руки, но безрезультатно. Говорил сквозь зубы, сквозь обиду. Он пришёл сюда с пустой надеждой, что всё наладится, что Лёха и Витя ребята ответственные, что завтра отыграем, пускай не идеальный, но хороший концерт. — Ты же завтра играть хотел, куда ты сейчас собрался? — Да какое тебе дело? Выглядел он подавленно. Говорить со мной не желал. Пытался избежать диалога любым способом. Даже в глаза мне не смотрел, только и делал, что ёрзал плечами в попытках вырваться из хвата. Но я это так оставлять не хотел. Хотелось спросить, что случилось, выслушать, поддержать, уговорить остаться, но мне казалось, что сейчас происходит что-то очень очевидное, о чём спрашивать стыдно, ведь и так всё понятно. Как будто бы причина по которой обиделся Игорь лежит на поверхности и видна и понятна всем присутствующим. Но мне было не понятно обсалютно ничего. — Лёш, ну в самом деле! — его тон скаканул выше прежнего. Глаза поймали мой взгляд. — Ты как маленький! Ну чего мы сейчас порепаем? Минут тридцать осталось... — я чувствовал как недовольство вскипает у него под кожей, но он очень старательно пытается не сорваться. В глазах мелькнула обида и непонимание. — Боюсь спросить где ты пол месяца шлялся? Чего сейчас-то героя строишь? Я же тебя насильно не держал? Вот и будь добр, отпусти! И сосуды мне не передави. Больно же. Я заметил как сильно сжимаю его худые предплечия, и слегка ослабил хватку, но не отпустил. Уйдёт же. Он дёрнулся и ловко выцепил одну руку, но я перехватил его, сжимая с большей силой, чем до этого, забыв о том, что мне говорили секунду назад. — Пусти! — Игорь! Да как так можно?! Завтра концерт, забыл? — прокричал я. Теперь в его глазах вспыхнула нескрываемая злость, и я понял, что лажаю как никогда. — Как у тебя вообще хватает наглости? — начал он тем же, что и я, тоном. — Сам свалил на пол месяца, ни слуху, ни духу, а теперь, как ни в чём не бывало, приходишь и строишь из себя хер пойми кого! Да я даже извинений не жду! Просто пусти! Пусти Лёша! Он часто дышал и отводил взгляд, брови были сведены к переносице, но вырваться он уже не пытался, просто слабо дрожал, и ждал когда я решусь на пощаду. Дрожащие ресницы прятали глаза. Мне казалось, ещё секунда, и его злость перерастёт в слёзы. Ещё движение, и он обессиленно упадёт на пол. Я чувствал себя ужаснее некуда. Эгоистично, по собственнически. Я опять действовал исключительно в своих интересах, не беспокоясь о состоянии человека напротив. Я вёл себя как гнида, как мудак, как самодур. Но мне было страшно. Страшно его отпускать. Было страшно его потерять. Я загнал сам себя в неловкое положение. Я плохо понимал уроки жизни и наступал на одни и те же грабли раз за разом. И я до сих пор не выучил того, что люди не вещи. Что нельзя взять и избавиться от кого-то как от старой куклы. Выгнать без объяснений и разберательств. Соответственно нельзя заполучить человека одним только желанием или насилием. Доверия нужно добиваться, а симпатию заслужить. Жаль ни тем, ни другим я не распологал, поэтому и держал человека, к которому и симпатия и доверие у меня были, за руки. Ревниво и самолюбиво. Не могу я так больше. — Игорь, послушай! Я тебя отпущу, только не убегай, ладно? — вопрошающе проскулил я. Он только и сделал, что поднял на меня свой недоверчивый взгляд и повёл плечами. Потом тяжело вздохнул, опустил голову, мол: "делай уже, что хочешь", и я медленно разжал пальцы, на покрасневших предплечиях. — ...подожди, — почти шёпотом произнёс я, и тут же кинулся к рюкзаку, лежащему на полу. Игорь и вправду не убежал, а терпеливо остался на своём месте. Пожалел меня. А я рылся в поисках нужной вещи. Не долго, секунд пять. А когда нащупал то, что искал, неуклюже поднялся на ноги, и встав напротив Игоря, протянул ему сидетеля всего этого пиздеца, длящегося третий месяц. Плюшевую игрушку, с криво посаженными глазками. — Вот... — только и смог выдавить я. — Ты забыл.. Ваганыч тяжело вздохнул, и перенял у меня подношение. Сначала, как мне показалось — небрежно, но выхватив из моих рук Лёву, аккуратно сжал игрушку у груди. — Это всё? — Нет, не всё! Конечно не всё! Мне столько нужно ему рассказать, но не могу, я, сука! Я дрожал как осиновый лист. Мне опять стало холодно и плохо, а желание положить ладони на горячие плечи барабанщика мучило всё больше. — Я хотел сказать... Мои колени тряслись как при лихорадочном ознобе. В глазах начинало мутнеть. Холодно. Очень холодно. — Игорь... Я не знал, что сказать. С чего начать? Он же сейчас просто уйдёт! Надо успеть хотя бы извиниться. Но именно это сделать почему-то не получалось. Обычное "прости" застряло где-то в гортани. А Игорь ждал. В его взгляде теперь не было злости или отвращения. Он не узнавал меня. Он видел, что что-то не так. Я так себя никогда не вёл. Поэтому теперь он замер, и непонимающе пялился, ожидая от меня каких-то странных действий, уже больше из интереса и обсурдности ситуации. А я всё не мог подобрать нужные слова. Я знаю, главное начать, потом само как нибудь пойдёт. По накатанной. Самое обидное, что начинать я не умею, а заканчивать и подавно, поэтому и стою как болван, и трясусь как овечий хвост. Ладно! Была не была! И в полной тишине комнаты, я выдал самое странное, что только мог: — Ты влюблялся когда нибудь, Игорь? Люминесцентная лампа трещала над нашими головами. Тишина заполонила комнату. А всё моё тело бросило в жар. В груди вспыхнул взрыв тревоги. Голову сжало тисками, и в уши прорезался характерный писк. Дыхание участилось, но казалось воздуха не хватало. Лицо барабанщика исказилось в изумлении. Он сначала приоткрыл рот для ответа, но ничего не сказал. Потом отвёл глаза в сторону, сведя брови, и о чём-то задумался. Я уже был на низком старте выкрикнуть "забей!", и драпануть на все четыре стороны, но спустя пару десятков секунд Игорь перебил меня вопросом: — Так ты влюбился, что ли, Лёх? Он сказал это с такой теплотой и спокойствием, что я сначала не поверил. Сил хватило только на ответный заторможенный кивок. Через секунду я услышал расслабленный выдох, а на чужом лице увидел слабую улыбку. — Ну даёшь, Луцай! И всё? Что значит "и всё"? "Влюбился" — это нифига не всё, Игорь! Но по его лицу казалось, что он нашёл для себя какие-то ответы, коих ему хватало, что бы расслабиться, и больше не ждать от меня объяснений. — Это из-за неё ты на репы не ходил? Какой догадливый. Я стыдливо опуслил взгляд в пол. — Ну да. — Из-за неё не отвечал? — Да. Из-за неё... — А почему нам не рассказывал? Какие неудобные вопросы ты мне задаёшь, Игорь. Личная жизнь, слыхал о таком? — Витя знает... — не стал я врать и замолчал. — Витя?! — лицо собеседника исказилось в изумлении. — И мне не рассказал? Ага, расскажет он... — Там всё сложно, — отмахнулся я. — тем более я ему вчера рассказал. Тебе — сегодня... Я чувствовал себя подавленно. А Игорю было интересно. Или он просто хотел свести диалог в более спокойное русло? — И кто она? Ох, Игорь. Лучше неё никого на свете я не встречал. Не поверишь, ты её каждое утро в зеркале видишь, везунчик. — Ну какая тебе разница? — отмахнулся я. — Интересно просто, — уже совершенно спокойно отвечал Власьев. — Сам эту тему начал, вот и рассказывай. А что рассказывать-то? Что я чуть до депрессивного расстройства не дошёл, и пережил слом идентичности из-за того, что в мужика втрескалася? Что считал себя отбросом, трусом и подонком после всего, что сотворил за один вечер, и только и делал что в дýше дрочил, не в силах признаться хотя бы себе в своих согрешениях и чувствах? Боюсь тебе, Игорь, такая история любви совсем не понравится. — Не ей ли "точку g" посвятил...? — продолжал добивать меня догадливый барабанщик, и я не хотел ему врать. — Не поверишь. — Ну даёшь...! — усмехнулся он. — Рад за тебя, — прозвучало искренне и наивно. — А я вот с Лёлей расстался, такая дура... — Знаю. Витя рассказал. — Что дура? — Что расстался. Что дура, я всегда знал. — Ну вот и не гады вы после этого? — обиженно проворчал Ваганыч. — Мне ничего не рассказываете, а между собой треплетесь. — Да вчера он мне это ляпнул, мимоходом... И он, и я замолчали. На Игоря было грустно смотреть. Самый радеющий за нашу группу человек чувствовал себя брошенным, отстранёным, ненужным. Даже сегодня его впервые мы позвали на репу, а не он нас, и вот как всё получилось... Он пусто глядел в одну точку где-то на стене, в руках сжимая плюшевое создание. Даже не спорил и не пытался меня принизить за наше крысиное и безответственное с Витей поведение. И до того это было печально на вид, что хотелось его поразвлечь, не оставлять в таком состоянии. — Ну хочешь, я тебе расскажу что нибудь, что Витя не знает, а? Он пожал плечами. — Расскажи. — Например? — Да что угодно. Про "точку" расскажи, раз начал. Или Витя уже и об этом знает? Знает, Игорь. Всё знает... — Нет конечно. — Ну тогда про неё расскажи. И Игорь приготовился к моей неловкой повести. А что ему про "Точку" рассказывать? Песня о несбыточной мечте, вдохновленная непутёвым барабанщиком из группы ЖЩ. Самая внезапная и искренняя песня, что я мог написать в своей жизни. Что рассказывать тебе Игорь, даже не знаю. Начну из далека. — В общем... — я замялся, и нерешительно взглянул на друга. — Мы с ней... года два назад познакомились. Списались в интернете, и я... — Два года? — удивился он. — И всё это время вы не встречались? — Нет, Игорь. Это ты у нас спустя два дня в постель бежишь, а я... Я не знал, что она мне нравится, понимаешь? — Понимаю... — протянул Игорь. — Любишь удовольствие растягивать. И песни так же пишешь, извращенец. — Скажешь тоже, — я улыбнулся. — С песнями такое потому, что они мне не нравятся, а она мне нравилась. Только я это совсем недавно понял. Месяца два назад.. Я переключил своё внимание на предметы интерьера в комнате, только бы не ловить взгляд собеседника. Было очень стыдно, но язык сам начал выдавать меня с потрохами, как будто еле держался эти два месяца с потребностью всё растрепать и разоткровенничаться. — Очень красивая. Шутит отпадно. Музыкальный вкус на высоте. — задаривал я "её" комплиментами. — В общем она лучше Лёли раз в двести, поверь мне! — А чего нас с ней не познакомил? Играть может на чём умеет? — интересовался наивный Игорь. — Умеет. На гитаре. Стучать может. И песни пишет прекрасные. Знаете вы её... — Знаем? Я прикусил себе язык, когда понял, что меня понесло. Молчи! Молчи! Молчи! — Видели наверное... На той вписке, помнишь? В конце лета? Игорь сдвинул брови, припоминая события двухмесячной давности, и коротко кивнул. — На той вписке, — начал я замято. — я её тогда... поцеловал. Молодец Лёха! Трепись дальше! На здоровье! Брови собеседника поднялись в изумлении. — Поцеловал? А я почему не видел? — Балда ты потому что, Игорь! Дальше своей Лёли ничего не видишь. А она была тогда самой красивой... Пьяная правда... ничего не соображала... Хер с ним! Я решил не мелочиться и растрепать всё, что можно и нельзя. Тем более, что я уже вошёл во вкус, а язык развязался больше чем планировалось. Страх куда-то испарился. Я бы дал себе пощёчину, но заметил как начинаю получать от этого удовольствие. — ...на полу как дура валялась... Я её поднял, положил на кровать. Прикинь, хозяин хаты свою одолжил! Там мы и... — я сглотнул накопившуюся слюну, и выдохнул. — поцеловались... Пьяная была, может перепутала меня с кем-то... так бы она никогда... со мной не... В комнате было тише некуда, как и пологалось подвальной репетиционной базе. От куда-то дул сквозняк. Лицо уловило этот поток морозного ветерка. Прямо как тогда... той ночью. Появились сомнительные ассоциации, раскрывая воспоминания как весенние бутоны одно за другим. К мельчайшим подробностям моего рассказа Игорь готов не был, и я на мгновенье прервался. — ...А утром... — голос задрожал. — Утром я свалил... Потому что зассал. Боялся её потерять. Доверие, дружбу, сам понимаешь. Надеялся, что на утро она всё забудет. И до сих пор не знаю... оправдалась надежда или я всё же конченая мразь, измучившая человека своей молчанкой... Детский сад, да? Витя говорит детский сад... Игорь на удивление притих. То ли из интереса, то ли... Я вернул взгляд в его сторону. Он замер. Замер и не двигался. По комнате будто прошла волна безумия, в кромешной тишине которой выбивалось неприлично сосредоточенное лицо Игоря. Он смотрел прямо и не моргал. Очень громко думал, сведя брови и поджав губы. Сосредоточенность лица не пропала, даже когда он задал мне вопрос, медленно поворачивая ко мне голову: — На кровати хозяина, говоришь...? — он тоже нервно сглотнул слюну и поднял на меня взгляд, полный какого-то замешательства и испуга. — Как её звали-то...? Я промолчал. С каждым сказанным мною словом становилось всё легче. И после продолжительной паузы я уже не мог остановить эту непристойную исповедь, что будто освобождала мою душу от тяжеленных камней. С каждым словом, и с каждым предложением. — ...Я посвятил ей песню. Ну, ты знаешь, "точку g"... Палочки барабанные подарил... Игорь вздрогнул, метнув на меня опасливый взгляд. На нём не было лица. Он часто дышал и моргал, но не говорил ни слова. — А потом... мне так стыдно стало. За то, что сразу не сознался. Хотелось в петлю лезть, но я аблетоном обошёлся. Дома засел. Она звонила, но я трубку не брал. Стыдно было, и страшно. Да и до сих пор. Знал бы ты как совесть грызёт, застрелился бы! А Витя... Витя вчера об этом и узнал. Говорит — иди, прощения проси... Вот я... и пришёл... Я почувствовал движение со стороны. Это Игорь сделал шаг назад. Широко распахнутые, несвойственно ему, глаза, говорили о его глубоко шокированном состоянии. Грудь вздымалась вверх-вниз. Вспомнил? Или не обделённый логикой разум соединил пазл воедино? — Лёш... — почти шёпотом произнёс Игорь. — а это всё... — ...чистая правда. — отчиканил я и замолк, забивая последний гвоздь справедливости в гроб своего страха. Я посмотрел на бедного паренька, бледного как полотно, который, по всей видимости, сделал для себя не самые лучшие выводы, из моей странной повести. Или, пока ещё не сделал, а только начинал. Сердце ударилась о рёбра. Потом ещё и ещё. Дробью начало долбить изнутри мою грудь. Мне снова стало страшно и холодно. Лицо перепуганного барабанщика, только подбавляло масла в огонь. Оно было до необычного бледным, брови изломились в жалостливой и удивлённой гримассе, а приоткрытые губы налились красным. И я, затолкав куда подальше свою гордость и страх, всё же произнёс: — Ты... прости меня, Игорь... прости пожалуйста! — почти прошептал я своё избитое извинение. — ...и за то, что врал, и за то, что на репы не ходил... И за то, что... — язык не слушался, боролся со стыдом и страхом, но я оказался сильнее. Сквозь тремор и помутнение рассудка, вдохнув полную грудь я сорвался на полукрик: — За то, что поцеловал на той вписке тоже прости! Игорь выглядел потрясённо, и только и делал, что дышал как перепуганный кролик, глядя вникуда. И я, как самый трусливый человек на планете, решился на самый смелый и глупый шаг в своей жизни, решив помочь человеку убедиться в своих предположениях на все сто процентов. Не желая больше терпеть, на каких-то обсалютных инстинктах, я, за мгновенье, оказался вплотную к барабанщику. Не прошло и секунды, как я положил холодные руки на долгожданные оголённые плечи. Он дёрнулся и поднял на меня взгляд. Ошарашенно и безропотно. — Лё... — хотел было он меня о чём-то спросить, но был нагло прерван. Прерван поцелуем. Быстрым, небрежным, но пылким и неожиданным для него, прямо в его пухлые губы. Я тут же отстранился и выпалил в какой-то пионерской манере: — Игорь, я тебя люблю! Зажмурил глаза и в ту же секунду прижался к его губам снова. Снова... Господи, снова! Приятнее этого не было ничего на белом свете... Подобно нашему первому поцелую, кто-то из нас был в ступоре, а кто-то отдувался за всех. Только теперь мы поменялись местами, и недоумевающего Игоря целовал я. Целовал и параллельно поглаживал его худые дрожащие плечи, на которых из-за моих же холодных рук появлялись мурашки. Я готов был растаять в этом моменте. Умереть прямо сейчас от наслаждения. Я целовал нежно, давая барабанщику свободу действий. Но он стоял и не шевелился. Как истукан. Как мертвец... В моменте начали закрадываться страшные мысли. Ужасные мысли, срывая меня с небес на землю, как Господь Денницу. А что я вообще делаю? Кто мне право давал на подобные выходки? А я вообще уверен, что Игорь этого хотел? Почему после моего рассказа ему резко захотелось целоваться а не блевать, например? А что, если он вообще не понял о ком я разглагольствовал? Ну не допёр малость, а тут раз — и его, ни с того, ни с сего целуют и за плечи лапают. Мне сделалось не по себе. И ведь Игорь действительно мог меня не так понять. А если и понял всё досконально, то уж наврядли первое, что он хотел делать, это в дёсна долбиться! Я замер и тут же отстранился от чужого лица, разрывая этот долгожданный и ужасный поцелуй. — Игорь... — произнёс я в пол голоса, но Игорь не ответил. Я взглянул на него, не похожего на себя прежнего. Он смотрел мимо меня, до боли пустым взглядом, обсалютно не двигаясь и практически не дыша. Сердце сжалось. Нет, оно почти лопнуло от эмоционального напряжения, апогеем которого был этот пустой взгляд Игоря. Что же с тобой, барабанщик ты мой бесценный? Тут мою голову озарило осознание. Игорь меня боится. После того, что я ему наплёл, любому бы потребовался отходняк, а тут я ещё со своими признаниями и домогательствами. Только за поцелуи извинился и сразу целоваться полез! Ну как сексуальный маньяк, в самом деле! И мой бедный барабанщик стоял и не мог пошевелиться от рухнувшего на него положения. Мало ли что в его глазах я могу с ним сделать за двадцать с лишним минут в подвале дома культуры, припоминая как крепко я его держал, не выпуская наружу? Какой я кретин! Какой дегенерат! И ведь всё могло быть нормально, если бы после всего, что я наболтал, взял бы и заткнулся. Не лез целоваться, а дал бы пивка, и вместе с Игорем посмеялся с этой ситуации как над какой нибудь шуткой, но нет! Мне нужно свести всё непонятно куда! Непонятно зачем! Ради своего ежесекундного удовольствия и несбыточных желаний, которым, вот это поворот, невозможно сбыться, сколько бы я не целовал объект своего обожания. Я отстранился от перепуганного, Игоря. Руки соскользнули с его плеч. Я сделал шаг назад. Взглянул на беднягу. Выглядел Ваганыч действительно плачевно. Пустой взгляд и полное молчание. Почти неслышное дыхание и дрожь. Мои руки затряслись. Ноги туда же. Хуже делалось с каждой секундой прибывания здесь. И я, охваченный стыдом и страхом, замученный всем, чем только можно, как пуля подобрал гитару, сорвал с крючка куртку, и вылетел вон из комнаты. И побежал... Стыдливо и как можно быстрее. Подальше от этого места, от этого ужасного поступка и испуганного человека, оставленного в подвале Невского наедине со самим собой и позорным поцелуем на губах. Бежал я долго, до самого метро. Щёки и голые руки изрезал ветер. Холодно не было — было больно. У входа в метро я накинул куртку, повесил на плечи гитару. Только тогда я понял, что оставил на точке рюкзак и три банки пива. Вокзал. Ближайшая электричка через тридцать минут. Всё как в тумане. Сел на скамейку. Гитару пристроил рядом. Мерзкие ледяные капельки начали бить по коже. Я укутался теплее и накинул капюшон. Сидел долго. Вечность. В голове, как в персональном аду, раз за разом прокручивались воспоминания сегодняшней репетиции, после которых хотелось кинуться под поезд Питер-Петергоф. А ведь всё могло быть в разы лучше не будь я эгоистом и шкурником! Будь я умнее и эмпатичнее, может тогда всё было бы хорошо? А если бы я действительно понимал человеческую ценность, уважал окружающих, или по крайней мере одного единственного человека на Земле, может быть тогда всё было бы иначе? И сидя на мокрой скамейке в ожидании неизбежного, я уткнулся в собственные ладони и заплакал. Навзрыд. От обиды, безысходности и собственной беспомощности.

***

На следующий день был ливень. Я остался дома. Думал мучительно много. Ел мучительно мало. Телефон отключил. А ещё понял, что вчера басист не пришёл специально, и от такого предательства кипела кровь. Даже звонить ему не хотелось, а выговориться было некому. И я поедал этот ком стыда и обиды много лет в одиночку. После произошедшего, на репах я больше никогда не появлялся. Игоря и Витю больше не видел. А в тот дождливый воскресный день, концерт в Орландине отменили. А Лёву Игорь наверняка оставил на репточке...