Последний из Этерна. Книга IV: Кубок огня

Идея пришла к Александру не внезапно. Если бы кто-нибудь спросил потом, в какой именно день он решил, что купит Седрику "Молнию", он вряд ли смог бы назвать точный час. Мысль не свалилась сверху готовой и блестящей, как квиддичный мяч. Она росла тише, упрямее, из нескольких вещей сразу - из того, как Седрик в последние недели выходил по вечерам на задний луг просто полетать, из того, как легко и светло менялся у него голос, стоило разговору зайти о Чемпионате мира, из газетных заметок о новых ловцах, из только что пришедших результатов С.О.В., которыми Амос размахивал почти два дня так, будто это были официальные грамоты Министерства, врученные лично его сыну за заслуги перед британской магией. Седрик получил результаты отличные. Не ровные "хорошо" по всему списку, а сильные, честные оценки, за которыми стояли месяцы работы и тот редкий тип спокойной собранности, который у Александра вызывал восхищение почти болезненное в своей тишине. За столом об этом говорили уже третий вечер подряд. Амос по очереди вспоминал, как сам сдавал С.О.В., и каждый раз история становилась все менее правдоподобной. В одной версии экзаменатор по Защите от Темных искусств якобы едва не поставил ему отдельную награду за изящество обезоруживающего заклинания. В другой - Амос в четырнадцать лет так поразил преподавателя Трансфигурации, что тот полчаса не мог решить, стоит ли хвалить ученика за талант или снимать баллы за опасную инициативность. Миссис Диггори, не отрываясь от нарезки яблок, каждый раз мягко поправляла детали, сводя подвиги мужа к чему-то более похожему на правду, а Седрик с тем выражением лица, которое у него появлялось только рядом с родителями, терпеливо принимал участие в семейном ритуале разоблачения. Нокс сидел тогда на подоконнике и наблюдал за всем с тем видом, с каким старый судья, вынужденный присутствовать на детском представлении, следит за особенно самоуверенными актерами. Александр слушал, улыбался, вставлял редкие реплики, но внутри все время возвращался к одной и той же очень простой и очень неотвязной мысли. Он хотел подарить Седрику что-то большое. Не красивую безделицу. Не книгу. Не очередное перо с хорошим балансом. Не просто что-то уместное. А вещь, в которой будет столько же ясности, сколько сейчас было в его собственном чувстве, пусть и не названном вслух. Проблема состояла в том, что ясность внутри совсем не означала простоту снаружи. Большие подарки не дарят просто так. Особенно в семье вроде Диггори, где никто никогда не измерял привязанность стоимостью вещи. Тем более не дарят их мальчики друг другу, если хотят, чтобы весь мир и дальше делал вид, будто между ними все укладывается в спокойную школьную дружбу и давнее домашнее доверие. Поэтому мысль пришлось сначала выносить самому. Два дня Александр носил ее как что-то одновременно теплое и неловкое. Утром в саду она казалась слишком дерзкой. За завтраком - почти неприличной. На вечернем лугу, когда Седрик брал старую школьную метлу и поднимался в воздух просто для того, чтобы почувствовать ветер и простор, она снова возвращалась уже не как каприз, а как самая верная форма. На третий день миссис Диггори нашла его у задней стены теплицы. Он сидел на низком каменном выступе, поджав одну ногу, с письмом от Гарри в руках и смотрел не в строчки, а куда-то поверх них, туда, где за изгородью шли волны травы, а дальше небо уже начинало белеть от полуденного солнца. Гарри писал о доме тети Петунии, о том, что Дурсли, похоже, окончательно решили не произносить при нем имя Сириуса вслух и потому теперь злятся еще глуше, чем обычно. Письмо было и смешное, и грустное, и живое. Александр успел перечитать его уже дважды, но сейчас слова почти не держались в голове. - Если ты еще минуту будешь смотреть на письмо так, будто оно тебе должно денег, я начну волноваться, - сказала миссис Диггори. Он поднял голову. Она стояла в тени виноградной лозы с корзиной мокрых полотенец в руках. Свет через листья ложился на ее лицо зеленоватой рябью. Выражение у нее было то самое - спокойное и чуть внимательное, которое почти всегда значило: я ничего не требую, но вижу больше, чем ты надеешься. Александр невольно сложил письмо пополам. - Все в порядке. - Ты сейчас очень убедительно показал мне, как люди говорят "все в порядке", когда у них что-то не в порядке. Он улыбнулся краем рта. - Это несправедливо. - Знаю. Миссис Диггори поставила корзину на камень рядом и села с другой стороны, не слишком близко, но и не так, будто только мимо шла. - Гарри? - Нет. То есть... не совсем. С ним как раз все так, как и должно быть. Он сердится на Дурслей. Значит, живой. - Это, пожалуй, хороший признак. Она не торопила. Просто сидела рядом и смотрела на сад, как смотрят люди, которые давно выучили: из некоторых детей нужные слова вырастают только в тишине. Александр молчал еще несколько секунд. Потом выдохнул. - Я хотел кое-что спросить. - Хорошо. - Но это, возможно, прозвучит глупо. - Алекс. Она повернулась к нему и мягко приподняла бровь. - В этом доме Амос минимум три раза в неделю произносит что-нибудь настолько самоуверенно нелепое, что мой запас терпения к чужой глупости уже давно выработал иммунитет. Ты меня вряд ли напугаешь. Он засмеялся. Нервно, но уже легче. - Я хотел... сделать Седрику подарок. - Это совершенно не глупо. - Большой подарок. Вот теперь она посмотрела внимательнее. Не тревожно. Скорее сразу поняла, почему эта фраза дается ему тяжелее, чем должна бы. - Насколько большой? - спросила она спокойно. Александр сглотнул. И решил, что, если уж говорить, то честно. - "Молнию". В саду на секунду стало тихо. Где-то в кустах стрекотнула птица. Из теплицы донесся слабый звон стекла. Нокс, сидевший на крыше сарая, резко поднял голову, будто самого слова было достаточно, чтобы привлечь его внимание. Миссис Диггори, к удивлению Александра, не сказала сразу ничего вроде "это слишком дорого" или "ты с ума сошел". Она только очень медленно выдохнула. - Ну что ж, - произнесла она наконец. - По крайней мере с масштабом мы определились. Александру сразу стало жарко. И почему-то по-детски захотелось забрать слова назад. - Я понимаю, что это... - Подожди. Она мягко подняла ладонь. - Я не сказала "нет". Я думаю. Он замолчал. Миссис Диггори переплела пальцы на коленях и некоторое время смотрела куда-то в сторону яблони. Потом спросила: - Ты хочешь подарить ее ему за С.О.В.? - И на день рождения, - сказал Александр. - И просто... Он осекся. - И просто? - очень тихо подтолкнула она. - Потому что это ему подойдет, - выговорил он не совсем то, что чувствовал, но достаточно близко, чтобы самому стало не по себе. - Потому что он любит летать. По-настоящему. Потому что у него сейчас старая метла, а он все равно с ней делает то, что у других не получается и на хороших. И потому что... Он запнулся, потом все-таки договорил: - Потому что мне хочется дать ему что-то не маленькое. Миссис Диггори слушала не отводя взгляда. От этого хотелось одновременно спрятаться и продолжать. Странное сочетание, уже знакомое по разговорам, в которых от тебя никто не требует признаний, но врать не выходит. - Деньги мои, - добавил Александр, чуть резче, чем собирался. - Я не прошу вас покупать. У меня есть. Я просто не знаю, будет ли это... нормально. Последнее слово он сказал почти с раздражением на самого себя. Как будто нормальность вообще можно было измерить, когда речь шла о том, что росло в нем уже второй год и совсем не похоже было на все удобные формы, которыми люди обычно обозначают симпатию. Миссис Диггори очень медленно кивнула. - Хорошо, - сказала она. - Тогда давай по порядку. Во-первых, да, это большой подарок. Во-вторых, да, деньги у тебя есть, и решать, на что их тратить, можешь ты. В-третьих... Она чуть улыбнулась. - Седрик будет в ужасе. Александр не сдержал короткий смешок. - Я знаю. - Нет, не знаешь. Он сначала решит, что ты сошел с ума. Потом попытается отказаться. Потом начнет говорить, что это слишком. И только потом, если ты упрешься как следует, все-таки возьмет. - То есть ты думаешь... - Я думаю, что вопрос не в том, можно ли. Вопрос в том, готов ли ты к тому, что этот подарок не получится выдать за мелочь. Вот теперь Александр по-настоящему замер. Это была не жестокость. Не ловушка. Не попытка назвать то, что он сам пока еще носил внутри без официального имени. Просто взрослая честность. Он опустил глаза на сложенное письмо Гарри. Пальцы чуть сильнее сжали бумагу. - Наверное, да, - сказал он после долгой паузы. И уже тише добавил: - Иначе я бы не думал об этом так долго. Миссис Диггори посмотрела на него еще несколько секунд. Потом встала, будто решение уже принято не ею, а самим движением мира. - Тогда завтра утром поедем в Косой переулок. Сначала в Гринготтс. Потом в "Все для квиддича". И я очень надеюсь, Алекс, что ты понимаешь, во что ввязываешься. Он тоже поднялся. - Не до конца, - признался он. - Но, кажется, именно поэтому и надо. Ее взгляд стал мягче. Совсем немного. - Именно поэтому, - сказала она. На следующее утро он проснулся раньше обычного. Не от тревоги. От того особого внутреннего напряжения, которое бывает перед чем-то слишком важным, чтобы проспать его случайно. Небо за окном только начинало светлеть. Дом еще дышал самой тихой своей тишиной - не сонной, а предутренней, когда половицы молчат, чайник еще не поставлен, а сад кажется почти пустым, хотя уже через час наполнится птицами и голосами. Нокс сидел на подоконнике и, судя по спокойствию, проснулся еще раньше. Когда Александр сел на кровати, феникс оглянулся и тихо щелкнул клювом. - Да, - пробормотал Александр, натягивая рубашку. - Я тоже нервничаю. Спасибо, что заметил. Нокс не выглядел убежденным, что слово "тоже" здесь уместно. Он спустился вниз почти бесшумно, надеясь не встретить никого, кроме миссис Диггори. Надежда, конечно, не оправдалась. На кухне уже сидел Амос. В халате. С чашкой чая. С газетой. И с таким видом, будто утро существует исключительно ради того, чтобы застать других людей на подозрительных маршрутах. - Куда это вы собрались с лицами заговорщиков? - спросил он, не отрываясь от "Пророка". Миссис Диггори, которая как раз завязывала на шее легкий летний шарф, даже не вздрогнула. - В Косой переулок. - А. Амос отпил чай. - Тогда все в порядке. Я уж подумал, вы собираетесь тайно свергать Министерство, а мне потом опять объяснять знакомым, что я тут ни при чем. - Пока нет, - сказала она. - Но если передумаем, ты узнаешь одним из последних. Он хмыкнул, посмотрел поверх газеты на Александра и вдруг, без всякой насмешки, добавил: - Если увидишь в переулке приличную сумку для поездки на Чемпионат, глянь заодно. В прошлый раз твоя мать выбрала такую, будто я еду не на квиддич, а на дипломатические переговоры. - Потому что ты и едешь на дипломатические переговоры, только в перерыве между ними будут летать люди на метлах, - сухо ответила миссис Диггори. Разговор был совершенно обычным. И все равно Александр ощутил облегчение. Никто не смотрел на него слишком пристально. Никто не требовал объяснять, зачем ему в Гринготтс. Дом, как всегда, оставлял человеку право на свою внутреннюю жизнь, пока эта жизнь не превращалась в открытую беду. Портключом до Лондона они не пользовались. Амос, работая в Министерстве, по его собственным словам, и так видел достаточно "казенного перемещения", чтобы в выходной предпочитать Флориш и Блоттс без привкуса бюрократии во рту. Поэтому в Косой переулок Диггори обычно ходили через каминную сеть. У Лины был свой способ делать даже такие вещи домашними. Она не торопила, проверила, чтобы в кармане были ключи от сейфа, поправила Александру воротник и только после этого кинула в огонь летучий порох. - Косой переулок. Пламя вспыхнуло зеленым. Оказаться в "Дырявом котле" после деревенской тишины всегда значило удариться о мир плечом. Даже утром. Даже в будний день. Там уже пахло пивом, горячим металлом, сажей, мокрой тканью и тем видом старого магического Лондона, который всегда казался Александру одновременно немного театральным и очень настоящим. За стойкой кто-то спорил о билетах на Чемпионат. У двери в дальний зал молодой волшебник в дорожной мантии пытался удержать в руках сразу три коробки, одну сову и собственное достоинство. Старуха у окна читала афишу, бормоча себе под нос, что международные матчи всегда приносят слишком много шумных гостей и недостаточно приличного чая. Из паба в Косой переулок они вышли почти сразу. Кирпичная арка привычно раздвинулась под касанием палочки, и мир за ней открылся во всем своем июльском движении. Косой переулок жил так, как живут места, заранее знающие, что скоро станут еще шумнее. Витрины сверкали. Над "Все для квиддича" в воздухе кружили миниатюрные модели метел. Возле аптеки кто-то громко спорил о качестве сушеной асфодели. У магазина мантий две ведьмы обсуждали фасон дорожной одежды с выражением, которое не оставляло сомнений - если международное событие не даст им новой ткани и повода судить чужой вкус, оно не стоит своего названия. Чемпионат мира чувствовался уже везде. В цветах лент. В плакатах. В витрине "Ежедневного пророка", где рядом с портретом Виктора Крама висела целая колонка прогнозов и предположений о том, кто кого разгромит и в каком стиле. Даже у Гринготтса перед мраморными ступенями толпилось людей чуть больше обычного - кто-то ехал за билетами, кто-то снимал деньги на дорогу, кто-то просто хотел заранее чувствовать себя частью большого события. Александр поднял голову на белое здание банка и невольно замедлил шаг. Гринготтс по-прежнему производил на него особое впечатление. Не страх. Не благоговение. Скорее то ясное, неприятное чувство, какое вызывает место, где мир написан чужой рукой, но приходится признавать, что этот почерк точнее и старше твоего. Гоблины у дверей стояли неподвижно, почти как резные фигуры, если бы резные фигуры могли смотреть так, будто все происходящее уже давно занесено в счет. Один из них, заметив Александра, перевел взгляд с Лины на него и задержался на секунду дольше, чем требовала вежливость. Ничего не сказал. Но Александр успел почувствовать, как под этой короткой паузой шевельнулось узнавание. Не школьное. Не бытовое. Другое. Этерна. Внутри, среди мрамора, бронзовых дверей, черного камня и сухого банковского холода, это ощущалось особенно ясно. Гоблины не путали его со Смитом. Не потому, что были всеведущи. Просто некоторые места не верят в удобные имена, если знают настоящие. Миссис Диггори шла рядом совершенно спокойно. Ее присутствие неожиданно помогало. Не как защита от опасности. Как напоминание, что можно войти в древний, острый, тяжелый мир и все равно остаться человеком, который потом просто купит подарок и вернется домой к обеду. У стойки их встретил гоблин с тонкими пальцами и выражением лица, которое казалось бы бесстрастным, если бы в глазах не было постоянной, почти физической оценки полезности всего живого. - Ваше дело? - спросил он. Миссис Диггори назвала номер своего сейфа для личных расходов. Потом кивнула на Александра. - И доступ к наследственному счету мистера Смита. Гоблин посмотрел на свиток допуска, который Александр достал из внутреннего кармана, потом на него самого. И очень ровно сказал: - Мистера Смита. Это не было вопросом. Скорее вежливой формой заявления: мы оба знаем, что это не вся правда. Александр выдержал взгляд. Не с вызовом. Просто спокойно. - Да, - ответил он. И тут же, почти без паузы, добавил: - Пока. В глазах гоблина мелькнуло что-то вроде очень тонкого одобрения. Или интереса. С гоблинами разница была не всегда различима. - Разумеется, - сказал он. - Следуйте за мной. Поездка в тележке заняла всего несколько минут, но всегда умудрялась оставлять после себя ощущение, будто тебе слегка перестроили кости. Мимо неслись темные своды, ответвления тоннелей, металлический блеск, вода, огненные блики на дальних рельсах. Миссис Диггори держалась с привычным спокойствием. Александр, уже не в первый раз ездивший этим маршрутом, все равно невольно сильнее вцепился в край сиденья на одном особенно резком повороте. Сейф открылся мягче, чем он ожидал. Не как пещера с сокровищами. Скорее как место, где слишком долго ждали, пока кто-то наконец придет не за очередной справкой о прошлом, а за чем-то живым и настоящим. Деньги у него действительно были. Достаточно, чтобы "Молния" не стала безумием в бухгалтерском смысле. И все же, глядя на полки, на сундуки, на тканевые мешки с печатями, на старое золото Этерна, Александр особенно остро понял, что собирается сделать. Не просто купить дорогую вещь. Потратить часть древнего, родового, молчавшего столько лет наследства на подарок мальчику, который живет в его доме, смеется за одним столом, летает над их полем и, кажется, уже так прочно стал частью всего внутреннего, что думать о нем отдельно от этого дома почти не получалось. Миссис Диггори стояла чуть в стороне и ничего не говорила. Он был благодарен ей за это не меньше, чем за саму поездку. Александр отсчитал нужную сумму сам. Пальцы дрожали едва заметно. Не от жадности. От ясности. Когда он закрыл мешочек и поднял голову, миссис Диггори спросила только: - Передумал? - Нет. Она кивнула. - Тогда пойдем покупать твою катастрофу. "Все для квиддича" сегодня выглядел еще ярче, чем улица вокруг. Витрина сияла древками, полировкой, рекламными плакатами, уменьшенными моделями игроков в национальных цветах и целой россыпью мячей, которые были зачарованы подпрыгивать в воздухе ровно настолько, чтобы привлекать внимание, но не разбивать стекло и нервы владельца лавки. В глубине магазина висел большой плакат с Виктором Крамом, и несколько мальчишек у входа спорили так жарко, будто сам ловец сейчас выйдет из-за стеллажа и попросит их немедленно определиться с прогнозом. За прилавком стоял волшебник средних лет с лицом человека, который за годы работы в квиддичном магазине научился различать по походке, кто пришел за мазью для древка, кто - за мечтой, а кто - за бедой для собственного семейного бюджета. Он улыбнулся миссис Диггори с профессиональным, но вполне искренним оживлением. - Доброе утро. Если вы ищете что-то к Чемпионату, вы пришли вовремя. Если нет, вы все равно пришли вовремя - сегодня у меня прекрасное настроение и очень плохая совесть по отношению к остаткам прошлой поставки. - Нам нужна "Молния", - сказала миссис Диггори, прежде чем Александр успел окончательно передумать просто от одного вида ценников вокруг. Ведьмак моментально перестал улыбаться по-торговому. Улыбка стала другой - уважительной, чуть осторожной, как у человека, который понимает: разговор сейчас идет не о капризе первокурсника. - Для кого? - спросил он. Александр сам услышал, как в этой обычной фразе спрятано сразу несколько смыслов. Возраст. Рост. Уровень. Амбиции. Возможность. И, где-то глубже, вопрос о том, понимают ли они сами, насколько серьезную вещь собираются унести. - Для ловца, - ответил он. - Пятый курс. Ведьмак кивнул медленно. - Тогда давайте без витринного блеска. У меня как раз есть одна, которую я бы сначала показал не мальчишкам у окна, а тому, кто действительно знает, зачем берет такую метлу. Он ушел в заднюю часть магазина и вернулся с длинным темным футляром. Поставил его на прилавок почти торжественно. Щелкнули замки. Внутри лежала "Молния". Александр видел их раньше, конечно. На плакатах. В газетах. Издалека. Но вблизи она казалась не просто дорогой метлой, а предметом, в котором все сделано с одной редкой целью - не оставить пространства для случайности. Гладкое, почти живое древко. Хвост, собранный с такой точностью, что каждая прутина казалась частью единой линии. Серебристая маркировка на полировке. Ни одной лишней детали. Ни одной попытки понравиться тому, кто не умеет отличать настоящее совершенство от показного блеска. Миссис Диггори тихо выдохнула. Не от цены. От качества. Александр не дотронулся сразу. Сначала просто смотрел. И очень ясно видел Седрика - не у витрины, не как красивую картинку с метлой, а в живом движении, в лете, в воздухе над полем, в том спокойном, почти светлом сосредоточении, которое появлялось у него на лице только в полете. - Можно? - спросил он. - Разумеется, - сказал продавец. Метла легла в руку так, будто не нуждалась в разрешении, чтобы быть правильной. Легкая. Очень легкая. Но не хрупкая. Собранная. Отзывающаяся на ладонь почти сразу. Он провел пальцами по древку и внезапно подумал, что дарить такие вещи страшно именно потому, что они слишком прямые. В них не спрячешься за шуткой, за "ну просто понравилось", за чем-то случайным. Это предмет, который говорит сам: я знал, что тебе нужно именно это. - Берем, - сказал Александр. Миссис Диггори не стала проверять еще раз, не захотел ли он передумать. Просто положила ладонь на край футляра, как будто подтверждала решение не деньгами и не взрослым одобрением, а самим присутствием рядом. Когда они вышли из магазина, переулок уже шумел полным, плотным утром. Кто-то на углу спорил о составах команд. У лавки сладостей толпились дети. Над "Флориш и Блоттс" развевался рекламный баннер новой школьной линейки учебников. Издали доносилась музыка - какой-то особенно самоуверенный волшебник уже тестировал чемпионатные сувениры и заставил небольшую зачарованную волынку играть марш сборной Болгарии. Александр шел с футляром в руках и чувствовал себя почти нелепо счастливым. Не легким. Это было бы неправдой. Скорее внутренне собранным вокруг одной простой, уже неотменяемой вещи. Он сделает Седрику этот подарок. Даже если потом все будет слишком. Даже если сам Седрик сначала побледнеет и попытается отказаться. Даже если весь мир вдруг поймет больше, чем нужно. К полудню они вернулись домой. Амос был в саду и делал вид, что очень занят проверкой семейных билетов на Чемпионат, хотя на самом деле, увидев длинный футляр, замер так выразительно, что даже притворяться дальше стало неприлично. - Так, - сказал он. - Мне сейчас стоит задать вопрос или лучше сохранить хоть какие-то остатки душевного здоровья? - Смотря насколько ты дорожишь этими остатками, - отозвалась миссис Диггори. Амос перевел взгляд на Александра. Потом снова на футляр. Потом глубоко вздохнул. - Ну. Ладно. Я, по крайней мере, могу сказать одно - вкус у тебя отличный. - И самоконтроль плохой, - добавила Лина. - Это тоже семейная черта. Мы просто вовремя ее не распознали. Александр невольно засмеялся. Напряжение чуть отпустило. Самое трудное, однако, было впереди. Подарок они решили вручать вечером, после ужина. Не устраивать большую сцену. Не созывать всех соседей. Не превращать это в официальное семейное мероприятие с речами. И все же к моменту, когда стол был убран, а Нокс уже устроился на спинке кресла в гостиной, Александру стало так тревожно, будто он вот-вот выйдет не с футляром, а с собственной грудной клеткой на ладонях. Седрик, ничего не подозревая, сидел у камина на ковре и лениво спорил с Амосом о том, кто именно в нынешней сборной Англии слишком переоценен прессой. Миссис Диггори вязала у окна нечто неопределенное, по ее собственным словам, или очень красивый летний шарф, или катастрофу с кисточками. Вечер был теплый. Из сада через открытую дверь тянуло ночной мятой и еще не остывшей землей. За окнами догорал светлый июльский день. Александр стоял в дверях с футляром в руках и очень ясно понимал - еще секунда, и он либо войдет, либо трусливо сбежит наверх и будет ненавидеть себя до сентября. Нокс спас его. Феникс первым заметил футляр, резко расправил крылья и слетел вниз. Сел на него. Как печать. Седрик обернулся. В первый миг лицо у него было просто вопросительным. Потом взгляд перешел на футляр целиком. На длину. На форму. И сразу изменился. - Алекс? - спросил он. Александр сделал шаг вперед. Потом еще один. Поставил футляр на низкий стол перед ним. - С днем рождения заранее, - сказал он. - И за С.О.В. тоже. Седрик даже не дотронулся. Только посмотрел. Потом на Александра. Потом на родителей. Амос уже не скрывал улыбки. Миссис Диггори ничего не сказала, но вязание в ее руках остановилось. - Что это? - спросил Седрик. Глупый вопрос. Он и сам знал. Но иногда людям нужно время, а слова - единственный приличный способ его получить. - Открой, - сказал Александр. Седрик открыл. Щелчок замков прозвучал слишком громко. Крышка медленно поднялась. И на секунду в гостиной стало так тихо, что можно было услышать, как снаружи шуршат листья у порога. Седрик уставился внутрь. Потом резко поднял голову. - Нет, - сказал он сразу. Очень тихо. - Нет. Александр почувствовал, как сердце бьется уже где-то в горле. Он готовился именно к этому. И все равно слова ударили сильнее, чем должны были. - Да, - ответил он, не отводя глаз. - Алекс, это... Седрик опять посмотрел на метлу, будто надеялся, что она сама сейчас превратится во что-то менее невозможное. - Это "Молния". - Я вижу. - Я серьезно. - Я тоже. Седрик провел ладонью по волосам, потом резко выдохнул. Встал. Снова сел. Нокс, явно решивший, что людям требуется поддержка с высоты, спрыгнул ему на колено. - Ты с ума сошел, - сказал Седрик уже почти беспомощно. - Это слишком. - Возможно, - согласился Александр. - Но я все равно купил. - Ты не можешь просто... Он беспомощно махнул рукой между метлой и Александром, будто там в воздухе висело само неприличие этого подарка. - Это не перо. Не книга. Не что-то такое. Это "Молния", Алекс. Александр кивнул. - Я знаю, что это "Молния". - Тогда почему ты говоришь так, будто мы обсуждаем пирог? - Потому что если я начну говорить так, как думаю на самом деле, будет только труднее. Фраза вылетела раньше, чем он успел ее поймать. Тишина в комнате стала другой. Более тонкой. И опасной. Седрик смотрел на него очень внимательно. Не на метлу. Не на родителей. Только на него. И в этот момент Александр с пугающей ясностью понял: да, подарок действительно получился слишком красноречивым. Но назад было уже поздно. И, может быть, не нужно. Седрик встал окончательно. Подошел ближе к нему. Совсем близко. Так, что между ними остались только футляр, Нокс и слишком много несказанного. - Алекс, - сказал он тише. - Я не могу взять это просто как... обычный подарок. - А я и не дарю это как обычный подарок. На этот раз он сказал уже сознательно. Не как признание. Но и не так, чтобы можно было отступить в шутку. Седрик закрыл глаза на секунду. Потом открыл. Горло у него дернулось, будто он проглотил что-то слишком острое. - Это очень много, - сказал он. Не о деньгах уже. О чем-то другом. - Я знаю. - И ты все равно... - Да. Тишину вдруг разрезал Амос. Совсем не грубо. Просто так, как умеют взрослые, когда чувствуют, что детям уже достаточно воздуха между ними и не стоит смотреть прямо в самый центр. - Ну, - сказал он с нарочитой деловитостью. - Если вы закончили изображать трагедию о богатом наследстве и ловце с совестью, я бы, между прочим, хотел посмотреть на баланс хвоста. Чисто профессионально. Седрик резко выдохнул что-то вроде смеха. Почти. И это разом отпустило узел в комнате. Он опустил взгляд на метлу, очень осторожно коснулся древка пальцами и наконец позволил себе взять ее в руки по-настоящему. В этот миг выражение его лица стало таким, что у Александра внутри все сжалось и расправилось одновременно. Не восторг мальчишки. Не жадная радость. Скорее очень тихое счастье человека, который слишком хорошо понимает цену вещи и потому тем сильнее чувствует вес доверия, вложенного в нее. - Мерлин, - выдохнул Седрик почти шепотом. - Она... невероятная. Амос уже был рядом, и следующие несколько минут все действительно говорили о хвосте, древке, балансе, скорости набора, идеальной чувствительности к руке и о том, что если кто-то хотя бы раз уронит такую метлу в грязь, это будет семейная трагедия на десятилетия вперед. Миссис Диггори, конечно, вставила, что трагедия будет не у метлы, а у того, кто ее уронит, и Амос немедленно согласился, что именно это он и имел в виду. Но под этим легким шумом осталось главное. Седрик время от времени поднимал на Александра взгляд. Очень короткий. И каждый такой взгляд был уже не про метлу. Позже, когда Амос все-таки утащил "Молнию" на задний луг "только посмотреть в полете", а миссис Диггори пошла на кухню ставить чай, Седрик нашел Александра в саду. Он вышел сам туда, к старой скамье у мятных грядок, потому что в гостиной дышать вдруг стало трудно от избытка света, тепла и слишком живого чувства, для которого пока не было ни названия, ни безопасной формы. Вечер уже густел. Небо над изгородью было сиренево-серым. Из травы поднимался сладковатый, влажный запах ночи. Где-то вдалеке Амос все еще что-то выкрикивал ветру, испытывая не свою метлу с азартом человека, которому давно не нужны никакие оправдания, чтобы полетать. Седрик подошел почти бесшумно. Остановился рядом со скамьей, а не сел сразу. Это почему-то говорило о его волнении больше, чем любые слова. - Спасибо, - сказал он. Слишком простая фраза. И потому почти невыносимая. Александр посмотрел на него снизу вверх. - Пожалуйста. - Нет, я серьезно. Седрик выдохнул и провел ладонью по затылку. - Я не знаю, как на это вообще отвечают нормально. И, честно говоря, не уверен, что такой ответ существует. Александр чуть улыбнулся. - Хорошо. Тогда можно ненормальный. Седрик тоже усмехнулся. Совсем немного. Потом сел рядом. Нокс почти сразу слетел с ветки яблони и устроился у него на плече, как будто в этом саду и в этой минуте не было для него другого места. - Он за тебя, - тихо сказал Седрик, покосившись на феникса. - Сомнительно. По-моему, он давно уже действует в своих интересах. - Тогда его интересы пугающе точно совпадают с твоими. Александр опустил взгляд на собственные руки. Ночью сад всегда делал вещи честнее. Не хуже. Именно честнее. Здесь сложнее было прятаться за шуткой, потому что все вокруг слишком тихо жило своим, и любой лишний звук сразу казался фальшивым. - Я правда хотел, чтобы она была у тебя, - сказал он. - Не потому, что это дорого или красиво. Хотя и это тоже. Просто... Он замолчал. Седрик не торопил. Ждал. - Просто когда я ее увидел, - договорил Александр, - стало очень ясно, что она твоя. Еще до того, как ты ее взял в руки. И опять вышло слишком прямо. Седрик смотрел куда-то вперед, на темнеющую траву. Потом тихо сказал: - Ты иногда говоришь вещи, после которых очень трудно делать вид, что все просто. Это не было обвинением. И даже не просьбой. Скорее очень точным названием того состояния, в котором они жили уже слишком долго. Александр ничего не ответил. Потому что любое слово сейчас было бы или меньше правды, или уже слишком близко к тому, что они оба пока не готовы были назвать. Седрик повернулся к нему. В полумраке лицо у него стало серьезнее. Не взрослым. Просто менее защищенным. - Я не отказался бы от нее, даже если бы хотел, - сказал он. - Потому что понимаю - ты выбирал не просто метлу. И не просто лучший подарок. Сердце у Александра ударило так сильно, что он почти рассердился на собственное тело за эту ясность. Но Седрик уже отвел взгляд. Как будто и сам понял, что подошел слишком близко к краю. - Я буду летать на ней, - сказал он тише. - И помнить, откуда она. И что это не случайная вещь. Этого хватило. Не как завершения. Как обещания. Когда они вернулись в дом, чай уже стоял на столе. Амос выглядел неприлично довольным после пробного полета. Миссис Диггори разливала напиток с тем самым выражением лица, с каким хорошие хозяйки делают вид, что ничего драматического за последний час не происходило, хотя, конечно, видят все. Вечер закончился почти обычно. С разговорами. С чаем. С пирогом. С Ноксом, который в какой-то момент окончательно пересел Седрику на колено и уснул там так мирно, будто сам счел этот день удачным для будущего. Поздно ночью Александр сидел у открытого окна и смотрел, как над садом поднимается прозрачный, очень тихий туман. Свиток с именем Этерна лежал на столе рядом с письмом Гарри. А чуть дальше - квитанция из Гринготтса, аккуратно сложенная и уже почему-то совсем не страшная. Он думал о том, что сегодня потратил древнее золото рода на метлу для одного мальчика. И, как ни странно, не чувствовал ни капли вины. Наоборот. Если Этерна что-то и значила по-настоящему, то не мертвые сундуки и не пыльную гордость, а право вложить силу, память и выбор в живое. В человека. В то, что пойдет дальше. Под окном шевельнулась трава. Из темноты вынырнул Нокс, сделал широкий бесшумный круг и опустился ему на плечо. От перьев потянуло ночным воздухом и холодной, снежной свежестью. - Да, - шепнул Александр, не отводя глаз от сада. - Я знаю. Он не уточнил, что именно знает. И не нужно было. Что это было слишком. Что назад уже не так просто. Что Седрик понял больше, чем они оба успели сказать. Что дом иногда дает человеку не только покой, но и смелость сделать большое движение. И что такие движения потом уже нельзя снова разобрать на безопасные куски. За садом темнели холмы. Над ними медленно собиралось глубокое летнее небо. Где-то там, далеко впереди, был Чемпионат мира, Хогвартс, Турнир, толпы, Кубок, чужие взгляды, древние игры, политика и все то, что уже начинало стягиваться к ним, пока они еще могли позволить себе один тихий вечер в доме Диггори. Но сейчас все это стояло далеко. А здесь, под окном, в ночном саду, в доме, где смех, магия и любовь к людям были вплетены в обычный быт так же естественно, как теплый свет в кухонные занавески, Александр чувствовал только одно. Иногда большое начинается не с клятвы и не с признания. Иногда - просто с поступка, после которого уже нельзя делать вид, что это было мелочью.