Последний из Этерна. Книга IV: Кубок огня

Через две недели после того вечера в галерее Седрик все еще помнил не крик Большого зала и не то, как Дамблдор произнес его имя. Он помнил другое. Как Александр сделал шаг вперед, будто сам не успел понять, что делает. Как на одну короткую секунду прислонился к нему, не обняв, не попросив ничего вслух, просто так, как человек иногда прислоняется к стене, когда слишком устал держать весь вес на себе. Как потом сразу отступил. И как в ту секунду Седрик понял вещь, от которой легче не стало. Не то, что Александр ему доверяет. Это он знал и раньше. И не то, что Александр к нему тянется. Это тоже давно перестало быть неожиданностью. Он понял другое. Если все станет хуже, Александр все равно пойдет туда, где больнее прямо сейчас. Не потому, что любит меньше. Потому, что иначе не умеет. Эта мысль была честной. И оттого особенно тяжелой. Утро в спальне шестикурсников Пуффендуя начиналось серо и холодно. Ноябрь еще не дошел до зимней злости, но осень в Хогвартсе уже перестала быть золотой. В окне висело тусклое небо. За стеклом шел дождь - мелкий, цепкий, как будто он решил остаться до самого Рождества. Камень под босыми ступнями был холодным. Полог кровати еще держал тепло, но стоило Седрику откинуть его и сесть, как мир снова стал тем, чем был весь последний месяц - школой, где на него смотрят уже не как на ученика, а как на фигуру, которой предстоит что-то представлять. На стуле у кровати лежала аккуратно сложенная форма. На столике - письмо от матери, пришедшее вчера вечером. Поверх письма - значок с надписью "Седрик Диггори - истинный чемпион Хогвартса", который кто-то из младших сунул ему после ужина, сияя гордостью так, что отказаться сразу было бы почти жестоко. Седрик взял значок двумя пальцами. Повернул. Надпись мигнула и исчезла, уступив место другой - той самой, с которой Малфой и слизеринцы успели достать полшколы: "Поттер - вонючка". Седрик скривился и положил значок обратно. На соседней кровати пошевелился Оуэн. Пробормотал что-то в подушку, похожее на: - Если я еще раз услышу про истинного чемпиона до завтрака, я сам попрошу перевести меня в Дурмстранг. Потом перевернулся на другой бок и затих. Седрик оделся, сунул письмо в карман мантии и вышел раньше других. Подземные коридоры Пуффендуя в этот час еще держали ночную тишину. Из кухни тянуло хлебом, кашей и жареными грибами. По стенам шли теплые блики. За круглыми окнами в земле серел дождевой рассвет. Обычно такая погода делала Пуффендуй еще уютнее, но этой осенью уют не спасал до конца. Слишком многое уже случилось. Он спустился к завтраку одним из первых. И почти сразу понял, что тишина кончилась раньше него. У стола уже сидели Эрни, Сьюзен и двое пятикурсников. Разговор, конечно, был о Турнире. - Я просто говорю, что если у кого-то и должен быть нормальный шанс, так это у Седрика, - настаивал Эрни, намазывая джем на тост с таким жаром, будто именно в этом жесте и скрывалась защита факультетской чести. - А не у человека, который даже не должен был подходить к Кубку. Сьюзен заметила Седрика первой и осеклась. Эрни тоже. На лице у него мелькнуло виноватое выражение, но продержалось недолго. Его быстро сменило другое - упрямое и не менее искреннее. - Доброе утро, - сказал Седрик, садясь. - И нет, Эрни, тебе не обязательно резко переходить на погоду всякий раз, когда я подхожу. Это только делает тебя подозрительнее. Сьюзен хмыкнула. Эрни кашлянул. - Мы не говорили ничего такого, чего не могли бы сказать при тебе. - Именно это и пугает, - заметил Седрик. Ему налили чай. Подвинули тарелку. На стол легли письма, перья, тосты, варенье - обычное школьное утро, которое должно было отвлекать от остального. Не отвлекало. Через несколько минут зал начал заполняться. Гриффиндорцы - шумнее, чем нужно для такого дождя. Слизеринцы - собраннее. Шармбатонцы в голубом, как будто сами по себе были обещанием другого климата. Дурмстрангцы - в темном, прямые и сдержанные. И Александр. Седрик заметил его сразу. Почти всегда замечал сразу. Тот вошел вместе с Ханной и Джастином, но не совсем с ними. Как человек, который идет в общем потоке, а мыслями уже занят чем-то другим. Волосы чуть влажные от сырого коридора. Пальцы на ремне сумки. На плече - Нокс. Феникс, как всегда, чуть темнее воздуха вокруг, как кусок зимней ночи среди школьного тепла. Александр сел на свое место. Поднял голову. Их взгляды встретились на секунду. Потом он почти сразу посмотрел на гриффиндорский стол. Гарри и Рон все еще не разговаривали как раньше. Теперь это видели уже все. Они могли сидеть за одним столом. Могли находиться в одной комнате. Могли, если совсем нельзя было иначе, обменяться двумя сухими фразами. Но легкость ушла. И после первых дней общего шока это стало только заметнее. Гарри вошел с Гермионой. И Александр, как обычно, отследил это почти сразу. Не демонстративно. Просто привычно. Седрик опустил взгляд в чашку. Вот оно. То, что он и так знал. И что все равно каждый раз входило в него заново. Стоит Поттеру оказаться одному, как все линии вокруг Александра перестраиваются мгновенно. Нельзя было даже назвать это несправедливым. Потому что Гарри и правда сейчас был один против слишком многих. Школа смотрела на него как на обманщика, как на счастливчика, как на очередную поттеровскую аномалию. Александр видел за этим живого друга. И все равно это резало. - Он опять с ним, - пробормотал рядом Эрни. Тихо. Почти себе под нос. Но Седрик услышал. - Эрни, - сказал он ровно, не поднимая головы. - Что? Я ничего такого... Он запнулся. - Ты все понимаешь, - сказал Седрик. - И этого достаточно. Эрни неловко повел плечом. Сьюзен посмотрела на Седрика коротко и благодарно. Ханна, уже устроившаяся напротив Александра, явно тоже слышала последние слова - по крайней мере судя по тому, как резко перестала мазать масло на хлеб. После завтрака у Седрика была Трансфигурация, потом Защита от Темных искусств, а после обеда - окно, которое, по идее, можно было потратить на библиотеку или хотя бы на то, чтобы полчаса не быть чемпионом у всех на глазах. Не вышло ни то ни другое. Сначала его поймала профессор Спраут. Она искренне им гордилась и не пыталась это скрывать, что в других обстоятельствах согрело бы сильнее. Но теперь даже теплая гордость начала весить. Профессор долго говорила о чести факультета, о том, что у Пуффендуя наконец есть возможность показать себя не как "тихий дом хороших детей", а как школу стойкости, труда и настоящего достоинства. Потом в коридоре его остановили двое четверокурсников, будто бы случайно, но на деле лишь затем, чтобы спросить, правда ли, что ему уже разрешили особые тренировки. Потом Крам, проходя мимо, кивнул коротко и очень по-деловому, как будто они оба уже принадлежали одной закрытой, странной группе людей, от которых теперь все чего-то ждут. Потом мадам Максим задержала на нем взгляд на полсекунды дольше положенного, и даже этот взгляд ощущался как оценка. К полудню Седрик начал чувствовать себя не человеком, а вывеской. На Защите от Темных искусств становилось не легче. Грюм, как всегда, вел урок так, будто любой класс для него был не местом обучения, а тренировочным полем перед реальной войной. Никакой школьной мягкости. Никакой поблажки на возраст. Он говорил коротко, резко, требовал не красоты исполнения, а результата, который не подведет тогда, когда времени на вторую попытку уже не будет. Когда Седрик особенно чисто удержал откатное заклинание и не дал собственной защите развалиться на изломе, Грюм задержался рядом дольше обычного. - Справился, - пробормотал он. Не похвала. Наблюдение. - Ты не бьешь обратно. Седрик опустил палочку. - Да, профессор. Грюм посмотрел на него своим нормальным глазом и почти одновременно магическим. Второй скользнул куда-то вбок, будто проверял не только лицо, но и то, что за ним. - Это иногда полезнее, - сказал он. Потом добавил, уже отходя: - И для чемпиона тоже. Вот тут Седрик ощутил неприятный холодок. Не от самой фразы. От того, как она была сказана. Будто Грюм уже смотрел на него не как на ученика шестого курса, а как на фигуру внутри Турнира. После урока профессор окликнул его уже в коридоре. - Диггори. Седрик обернулся. - Профессор. Грюм стоял, опираясь на палку, и смотрел так, как обычно смотрел на людей, в которых искал не школьные достоинства, а слабые места. - Чемпионство тебе к лицу хуже, чем могло бы, - сказал он. Седрик не сразу понял, что это вообще означает. Потом решил, что, вероятно, в грюмовском мире это и есть попытка разговора. - Спасибо, профессор. Наверное. Грюм фыркнул. - Не за что. Ты сейчас выглядишь как человек, на которого повесили слишком много чужой гордости. Смотри, чтобы под ней не потерять собственную голову. Особенно до первого испытания. Теперь Седрик действительно напрягся. - До первого испытания, сэр? Грюм чуть склонил голову. На лице у него мелькнуло нечто похожее на досаду по отношению к самому себе, словно он случайно сказал на полслова больше, чем собирался. - Я сказал ровно то, что сказал, Диггори. Ты чемпион. Будь готов к тому, что школа любит героев только пока те не начинают выглядеть смертными. И не слушай слишком много болтовни вокруг Поттера. Это к делу не относится. Он ушел, оставив за собой запах дорожной сырости, старой кожи и того странного беспокойства, которое тянулось за ним, как вторая тень. Седрик некоторое время стоял на месте. Первое испытание. Конечно, испытания будут. Турнир не для красивого шествия по коридорам и не для дипломов. Но от того, что Грюм произнес это вслух, все вдруг стало ближе. Резче. Почти материально. Он пошел в библиотеку вместо того, чтобы сразу идти на обед. Не потому, что был так уж голоден по знаниям. Просто хотелось тишины, где никто не будет смотреть на него как на символ. Тишины не было. Библиотека в этом году стала похожа на нервную штаб-квартиру. Старшие курсы сидели над книгами по защитной магии, истории турниров, чарам, дуэльным заклинаниям, существам, старым правилам и теории магических контрактов. Мадам Пинс передвигалась между столами с видом человека, которому приходится ежедневно терпеть коллективное помешательство образованных детей. Седрик уже собирался уйти обратно, когда увидел их у дальнего окна. Гарри. Александр. Гермиона. Рона не было. Гарри сидел, навалившись на стол локтями, и смотрел в открытый учебник так, будто тот лично его оскорбил. Гермиона что-то быстро писала на пергаменте. Александр не читал и не писал. Просто сидел рядом, касаясь пальцами корешка книги, и слушал, как Гарри говорит что-то вполголоса. Лицо у него было сосредоточенным и очень тихим. Не тревожным даже. Удерживающим. Седрик остановился между стеллажами, не собираясь подслушивать. Но и сразу уйти тоже не смог. - ...не понимаю, как они думают, что я сам это сделал, - сказал Гарри очень тихо, но в библиотечной тишине все равно достаточно ясно. - Если бы я и захотел, я бы не смог. И зачем мне вообще это? Мне и так... Он осекся. Потом выдохнул. - Мне и так хватает. Гермиона отложила перо. - Потому что им проще считать, что ты опять сам влез в историю, чем признать, что кто-то сумел обмануть Кубок. Если признать второе, придется признать еще и то, что в школе с такой охраной и при всех этих взрослых кто-то сделал именно то, что хотел. Гарри горько усмехнулся. - Отлично. То есть я еще и удобнее для системы. Александр поднял голову. - Не для системы. Для людей, которым страшно. С системой все хуже. Она делает из страха бумагу. Седрик почти невольно задержал дыхание. Вот в чем была настоящая разница между Александром и большинством остальных. Он не просто жалел. Не просто был добрым. Он видел строение боли и лжи одновременно, как если бы они были не чувствами и поступками, а архитектурой. Гарри посмотрел на него долгим, усталым взглядом. И лицо у него после этого чуть смягчилось. Не потому, что проблема исчезла. Потому, что рядом сидел человек, который не требовал объяснять очевидное до конца. Гермиона заметила Седрика первой. Не напряглась. Просто кивнула. Гарри обернулся. И, как ни странно, не стал выглядеть неловко. - Привет, - сказал он. - Привет. Седрик подошел ближе. - Я не мешаю? Гарри коротко дернул плечом. - Нет. Если ты не принес еще один значок. Это была шутка. Именно поэтому в ней прозвучало слишком много настоящего. - Не принес, - сказал Седрик. - Я бы и те сжег, если бы мог сделать это так, чтобы Малфой видел. Гарри усмехнулся уже почти по-настоящему. Гермиона закрыла книгу. - Я бы заплатила за это. На секунду воздух за столом стал легче. Ровно настолько, чтобы каждый успел вспомнить, что они все еще дети и ученики, а не только фигуры в чужой истории. Седрик перевел взгляд на Александра. Тот смотрел на него спокойно. Но Седрик все равно почувствовал, как внутри снова шевельнулась та самая тихая, опасная боль. Не ревность даже. Слишком простое слово. Скорее знание, что Александру именно здесь сейчас нужно быть правильнее всего. И что просить иначе невозможно. - Я только хотел сказать, - произнес Седрик уже Гарри, - если кто-то из Пуффендуя начнет совсем переходить черту, скажи. Я не обещаю, что перевоспитаю весь факультет, но хотя бы некоторых попробую. Гарри опустил взгляд. Потом сказал очень тихо: - Спасибо. Это "спасибо" было почти таким же, как в галерее. С тем же неловким весом человека, которому сейчас слишком дорого любое прямое отсутствие враждебности. Седрик кивнул. Хотел уйти сразу. Не смог. Нокс, сидевший до того на спинке стула Александра, вдруг слетел вниз и без всякой церемонии устроился у него на плече. Гермиона улыбнулась краем рта. Гарри посмотрел сначала на феникса, потом на Седрика, потом на Александра. И в этом взгляде мелькнуло что-то вроде понимания, еще не оформленного до конца. - Он тебя выбрал, - сказал Гарри. Не то с завистью, не то с уважением. - По-моему, он меня просто контролирует, - ответил Седрик. - Нет, - тихо сказал Александр. - Не просто. Это были все слова, которые он позволил себе при них. Но их хватило. Седрик вышел из библиотеки с фениксом на плече и с тем чувством внутри, которое уже нельзя было назвать только тревогой. Слишком многое там смешалось. Гарри. Школа. Турнир. Александр. И то, как невозможно одновременно не радоваться выбранному имени и не понимать, что самая тихая, тяжелая битва сейчас идет совсем не за кубок. К вечеру погода испортилась окончательно. Дождь усилился. Окна в коридорах стали черными зеркалами. По камню тянуло сыростью. После ужина у Пуффендуйского стола опять заговорили о Поттере. На этот раз уже без Малфоя и без значков. Просто своими словами. И это, возможно, было еще неприятнее. - Я все понимаю, - говорил Джастин, разламывая хлеб. - Правда. Мне его жаль. Но если бы не он, весь этот день был бы вообще другим. Нормальным. Правильным. - Не он это сделал, - устало сказала Ханна. - Я не говорю, что он сделал. Я говорю, что из-за него теперь все съехало. Эрни кивнул слишком быстро. - Да. И это как раз самое мерзкое. Потому что теперь попробуй скажи хоть слово в защиту Седрика - сразу будешь выглядеть как человек, который нападает на Поттера. Седрик положил вилку. - А может быть, - сказал он спокойно, - вам всем стоит попробовать хотя бы один вечер не говорить о Поттере так, будто он лично придумал Кубок. За столом сразу стихло. Не полностью, но заметно. Джастин вздохнул. - Мы не против него, Сед. Просто... Вот оно опять. Просто. Седрик прикрыл глаза на секунду. Потом открыл. - Просто вы злитесь, что мой выбор оказался не только моим. Я знаю. Но если вы будете продолжать говорить о нем как о наказании за мою честность, легче никому не станет. Ни мне, ни вам, ни ему. Эрни отвел взгляд первым. Ханна, наоборот, посмотрела на Седрика очень внимательно. И, кажется, поняла лучше других, чего ему стоит этот тон. Позже, когда в гостиной уже стало тише, а огонь в камине опал до мягкого низкого жара, Седрик нашел Александра у дальнего круглого окна. Тот сидел с рунической тетрадью на коленях, но не писал. На стекле за его спиной шел дождь. Нокс, который только что вернулся с седрикова плеча, устроился у Александра на подлокотнике и, кажется, был вполне доволен собственной ролью переходящей границы. - Ты сегодня даже с перерывом между библиотекой и ужином умудрился выглядеть уставшим, - сказал Седрик, подходя. Александр поднял голову. - Очень ценю твою наблюдательность. - Не сомневаюсь. Седрик сел напротив. Некоторое время они просто молчали. Слушали дождь. Гостиная вокруг жила своим поздним вечером - кто-то шептался у камина, кто-то уже дремал над книгой, кто-то спорил о расписании, но эти звуки оставались на нужном расстоянии. Наконец Александр сказал: - Прости. Седрик даже не сразу понял, за что именно. Потом, конечно, понял. За все сразу. - Нет, - сказал он. - Не извиняйся. Я серьезно. Александр сжал пальцы на тетради. - Я все равно... - Я знаю, что ты все равно. Седрик наклонился чуть вперед. - Но, Алекс, если ты начнешь извиняться передо мной за то, что рядом с Гарри, мы очень быстро сделаем из этого что-то совсем неправильное. Александр долго смотрел на него. В свете камина глаза у него казались темнее обычного. Усталость в них была настоящей. И еще что-то, что Седрик уже умел узнавать даже без названия. - А если уже сделали? - спросил Александр очень тихо. Вот тут Седрик едва не ответил слишком честно. Потому что да. Уже. Хотя бы внутри него самого. Хотя бы в те секунды, когда он видел их рядом и чувствовал, как в груди поднимается что-то глупое, острое, почти детское - не требование даже, а желание, чтобы Александр выбрал сейчас его. Не потому, что Гарри этого не заслуживает. Потому, что он сам тоже устал, тоже боится, тоже не хочет, чтобы Турнир и школа забирали у него единственного человека, рядом с которым можно не быть чемпионом. Но сказать это вслух значило бы сделать именно то, чего он не имел права делать. Поэтому он выбрал правду помягче. - Тогда не будем делать хуже, - сказал он. - Ладно? Александр выдохнул очень медленно. Как будто все это время держал в себе слишком много воздуха и только сейчас позволил себе отпустить часть. Потом, не спрашивая разрешения, придвинулся ближе. Не так, как в галерее. Осознаннее. Но все равно очень тихо. И Седрик сам первым положил ладонь ему на плечо. Не объятие. Не признание. Просто человеческая тяжесть руки в нужном месте. Они замерли оба. Оттого, что жест оказался слишком правильным. Слишком естественным. И потому опасным. Нокс переступил лапами. Но не слетел. Как будто и феникс понимал, что некоторые тишины лучше не трогать. - Мне не нравится этот год, - сказал Александр почти шепотом. Седрик чуть усмехнулся. - Очень смелое заявление. Думаю, ты не одинок. - Я серьезно. - Я тоже. Ладонь у него все еще лежала на плече Александра. Теплая. Спокойная. И Седрик вдруг с пугающей ясностью понял, насколько ему самому это нужно. Не меньше, чем Александру. Может быть, даже больше. Вот в этом и была вся правда, которую нельзя требовать. Нельзя требовать, чтобы Александр перестал быть тем, кто идет к боли первым. Нельзя требовать, чтобы Гарри перестал нуждаться в нем сейчас. Нельзя требовать от года справедливости. От школы - такта. От людей - ясности. И даже от собственных чувств нельзя требовать, чтобы они вели себя прилично и по очереди. Можно только выдерживать. И не дать им превратиться во что-то мелкое и злое. Через минуту Александр чуть отстранился сам. Посмотрел на него с той тихой прямотой, от которой у Седрика все внутри опять сжалось. - Спасибо, - сказал он. Седрик фыркнул. - Ненавижу, что ты это говоришь каждый раз. - А ты ненавидишь только потому, что я все равно прав. - Это ужасно дерзкая мысль для третьекурсника. - Для чемпиона Хогвартса ты тоже довольно чувствительный. Седрик почти рассмеялся. И в этой короткой, усталой, живой усмешке вдруг стало чуть легче дышать. Они посидели еще немного. Потом Александр все-таки открыл тетрадь, а Седрик взял с соседнего столика забытый кем-то выпуск "Вестника квиддича", но так и не прочитал ни строчки. Вечер шел своим чередом. Камин трещал. Дождь бил в окна. Гостиная наполнялась сонной, теплой тишиной. И Седрик, сам того не желая, думал только об одном. То, чего нельзя требовать, от этого не становится меньше. Иногда наоборот. Именно такие вещи и оказываются самыми настоящими.