Последний из Этерна. Книга IV: Кубок огня

Утро первого испытания началось не со звука. С тишины. Той особой тишины, какая бывает в Хогвартсе только в очень ранние, холодные дни, когда сам замок будто на несколько минут задерживает дыхание раньше людей. За окнами лежало тяжелое серое небо. Ветер с озера не бился о стекла, а ровно шел вдоль стен, и от этого башни казались еще выше, еще старше, еще холоднее. Александр проснулся до будильника. Не потому, что выспался. Просто сон уже давно перестал быть местом, где можно спрятаться от этого дня. С вечера в нем жило слишком ясное знание: сегодня драконы станут не тайной за оградой, не рассказом Хагрида и не чужой страшной задачей, а чем-то, что случится с живыми людьми у всех на глазах. И один из этих людей - Гарри. Другой - Седрик. Он сел в постели и несколько секунд просто смотрел в полумрак комнаты. Остальные четверокурсники Пуффендуя еще спали или делали вид, что спят. Кто-то повернулся под одеялом. В углу тихо скрипнула кровать. Из-за круглого окна тянуло сыростью и холодом, и серый свет делал спальню похожей не на комнату, а на место ожидания. Нокс сидел на спинке стула. Неподвижный настолько, что казался не птицей, а куском ночи, оставленным здесь до рассвета. Только когда Александр опустил ноги на ледяной пол, феникс медленно повернул голову. - Да, - тихо сказал Александр. - Я тоже знаю. Нокс не шелохнулся. Одеваясь, Александр двигался медленнее обычного. Каждое утреннее действие почему-то ощущалось слишком отдельно: застегнуть рубашку, взять палочку, поправить мантию, убрать со стола тетрадь. В такие дни даже простые вещи кажутся последними мирными вещами. В коридоре было непривычно тихо. Школа уже просыпалась, но шум шел глуше. Где-то хлопнула дверь. На кухонном уровне тянуло хлебом и овсянкой. И все же общее чувство утра было другим. Не будничным. Не праздничным. Настороженным. К завтраку он пришел одним из первых. Большой зал еще не успел наполниться. Свечи горели ровно, потолок отражал плотные серые облака. За пуффендуйским столом уже сидели Ханна, Сьюзен и Джастин. Они говорили вполголоса, но, увидев Александра, тут же замолчали. - Доброе утро, - сказала Ханна. Голос у нее бодрым не получился. - Доброе, - ответил Александр, садясь. Сьюзен подвинула к нему чай. - Ты выглядишь так, будто не спал. - Я не спал. - Прекрасно, - пробормотал Джастин. - Утешает, что хотя бы не я один сегодня похож на плохо воспитанное привидение. Это была попытка пошутить. Почти нормальная. Александр даже улыбнулся, но улыбка тут же ушла. Пуффендуйский стол заполнялся медленно, и с каждым новым человеком все сильнее чувствовалось, как факультет сам себя собирает перед этим днем. Старшие сдвигались ближе к середине, туда, где теперь почти неизбежно сидел Седрик. Младшие уже шептались. Эрни вошел с лицом человека, который с ночи готовил выражение, где должны были сочетаться гордость, тревога и право говорить за факультет. Потом подошли Том и еще двое четверокурсников, споря о том, по каким законам древний турнир вообще можно называть учебным мероприятием, если в его основе лежит мысль "посмотрим, кто выживет". И потом пришел Седрик. Александр увидел его не сразу. Сначала уловил, как у входа чуть изменился шум. Потом - как несколько пуффендуйцев выпрямились почти одновременно. И только потом увидел самого Седрика, идущего вдоль стола. В нем не было ничего нарочито героического. Ни торжественности, ни показной спокойной храбрости. И, возможно, именно поэтому он выглядел так правильно для этого утра. Темная школьная мантия. Чуть более бледное, чем обычно, лицо. Ровная походка. И та самая собранность, в которой Седрик всегда становился особенно собой. Не человек, рвущийся в бой. И не человек, которого туда тащат. Скорее тот, кто уже принял сегодняшний день и теперь собирается вынести его как следует. От этого Александру сразу стало холоднее. Седрик сел ближе к старшим. Нокс, который всю дорогу до зала сидел у Александра на плече, вдруг взлетел, сделал короткий круг и опустился рядом на скамье с Седриком. Тот поднял голову. Не удивился. Только почти незаметно коснулся пальцами края черного крыла. Потом посмотрел через стол. На Александра. Этого взгляда никто другой, наверное, и не заметил бы. Он был слишком коротким. Но Александру хватило и его. Гарри появился позже. С Гермионой. Без Рона. Это уже не было случайностью, и именно поэтому каждый раз резало сильнее. Гарри шел быстрее, чем хотелось бы для обычного завтрака. Лицо у него было напряженным, жестким, но не испуганным. Так он выглядел, когда страх уже перешел в решимость, а решимость держалась только потому, что иначе нельзя. Гермиона шла рядом с двумя тетрадями под мышкой и с таким количеством собранности, будто спала не два часа, а все восемь. Когда Гарри сел, он почти сразу поднял голову и нашел Александра взглядом. Тот кивнул. Коротко. И увидел, как у Гарри после этого что-то на секунду отпустило. Не страх. Напряжение. Рон пришел еще позже и сел отдельно. Уже не ссора. Хуже. Новая форма их обычая - существовать рядом так, будто прежней дружбы хватило только на память, но не на этот день. За завтраком говорили мало. Младшие, конечно, шептались. Когтевранцы спорили о шансах. Шармбатонцы выглядели чуть бледнее обычного. Дурмстрангцы держались очень прямо. По слизеринскому столу время от времени проходило неприятное оживление, когда кто-нибудь замечал, как другие смотрят на Гарри. Но там, где сидели сами чемпионы и те, кто их любил, слова сегодня почти не помогали. Седрик ел мало. Гарри - еще меньше. Флер держалась прямой, как натянутая нить, и почти не поднимала глаз. Крам выглядел так, будто вообще не спал. И посреди всего этого Александр вдруг особенно ясно почувствовал, насколько по-разному устроены его страхи. За Гарри он боялся прямо, резко, почти до тошноты. Потому что дракон для Гарри означал очень простую вещь - выйти одному под взгляд всей школы, которая уже успела сделать из тебя не того, кто ты есть, и при этом еще выжить. За Седрика страх был другим. Глубже. Тише. Не только за дракона, хотя и за него тоже. За сам факт того, что сегодняшний день возьмет Седрика, выведет его на арену и сделает частью зрелища, которое уже давно перестало казаться Александру древней честной традицией. После завтрака чемпионов почти сразу увели. К ним подошла Макгонагалл. У гриффиндорского стола она задержалась на секунду дольше, чем нужно, как будто хотела сказать Гарри что-то еще, но перед всеми не стала. Потом повела их к боковой двери. Седрик встал. Пуффендуйский стол весь подтянулся вслед за ним взглядом. Кто-то из младших даже начал хлопать, но тут же смолк. У самой двери Седрик вдруг оглянулся. Ищущим взглядом. Очень быстро. Нашел Александра. На секунду задержался. Потом ушел. Гарри не оглядывался вовсе. Это почему-то оказалось еще страшнее. * * * До полудня Хогвартс пытался делать вид, что жизнь идет по расписанию. Конечно, не получалось. Уроки были. Доски тоже. Домашние задания, как ни странно, продолжали задавать с тем же спокойным цинизмом, будто преподаватели всерьез считали возможным требовать от детей эссе по истории магии в день, когда их товарищи будут выходить к драконам. На Трансфигурации Макгонагалл держала класс железной рукой, но даже она не смогла сделать воздух обычным. На Древних рунах Бабблинг дважды повторила вопрос, прежде чем половина класса поняла, что она уже спрашивает. На Защите Грюм смотрел на них так, будто половина учеников проигрывает сегодня вовсе не учебе, а чему-то гораздо более серьезному. Александр почти ничего не запомнил. Не потому, что не пытался. Просто весь день внутри него уже был привязан к тому часу, когда чемпионов выведут на поле. И еще к одной вещи. К тому, что сегодня он увидит Седрика и Гарри в одной и той же опасной реальности. Не мысленно. Не в воображении. По-настоящему. После уроков школа двинулась к месту испытания так, будто сама стала частью большого механизма. Ученики стекались вниз по лестницам, через двор, к временным трибунам у опушки Запретного леса. Там ветер был сильнее. Земля уже размокла после дождей. По краям арены стояли высокие деревянные заграждения и охранные чары, от которых воздух едва заметно дрожал. За ними ощущалось то, что не нужно было видеть, чтобы знать о его присутствии. Драконы. Александр шел вместе с Ханной, Сьюзен и Джастином. Чуть впереди мелькали рыжие головы Уизли. Гермиона старалась не терять из виду друзей Гарри и в то же время смотрела так, будто каждый шаг к трибунам делает реальность тяжелее. Рон шел рядом с близнецами, но не смеялся над их попытками разрядить обстановку. Это уже говорило достаточно. Когда Александр поднялся на трибуны, холод стал острее. Ветер шел по рядам, цеплял мантии, шевелил волосы, и школьный шум то стихал, то поднимался снова. Арена была большая. Слишком большая для школьного состязания. В центре - голая, вытоптанная земля. По краям - камни, редкие кусты, укрытия, разбросанные так, чтобы создать иллюзию естественного пространства. А за дальней линией ограды поднимался лес, черный и молчаливый, как будто ему было все равно, чем люди называют подобные вещи - турниром или безумием. Самих драконов пока не было видно. Только иногда за щитами проходила глухая вибрация, будто по земле изнутри ударяло слишком большое сердце. Александр сел. Нокс, который всю дорогу летел над толпой, на трибуны садиться не стал. Сначала опустился на поручень перед ним. Потом снова взлетел и занял место выше, на балке над рядами, откуда было видно и арену, и вход, откуда должны были появиться чемпионы. Люди вокруг шептались. - Кто первый? - Говорят, Флер. - Нет, вроде Крам. - Я слышал, они тянут жребий. - Думаешь, Поттер вообще переживет это? - А Диггори? - Тише. Пуффендуйцы вокруг Александра были напряжены так, что это чувствовалось даже без слов. Эрни сидел впереди, выпрямив спину до невозможности. Ханна рядом все время сжимала и разжимала пальцы. Сьюзен кусала губу. Даже Джастин молчал. На противоположной трибуне Александр увидел Малфоя. Тот сидел среди слизеринцев и держался как всегда на публичных зрелищах - собранно, слегка отстраненно и с тем неприятным вниманием, которое выдавало в нем не только зрителя, но и человека, оценивающего расстановку сил. Когда их взгляды встретились, Драко не улыбнулся. Просто отметил его. И этого было достаточно. Потом на арену вышел Бэгмен. Его голос, усиленный чарами, раскатился над трибунами слишком бодро, слишком празднично для того, что пряталось за оградой. Александру захотелось почти физически оттолкнуть эту интонацию от происходящего. Вот она - идеальная форма турнира. Яркий голос, официальная радость, правила, представление, как будто дело не в том, что сейчас дети пойдут к существам, созданным для огня и смерти, а в том, как эффектно это можно объявить. Первой вышла Флер. Александр поймал себя на том, что почти благодарен за это. Не потому, что желал ей опасности. Просто ему нужна была хотя бы одна минута, чтобы понять, как вообще устроено это зрелище, прежде чем на арену выпустят его собственный страх. Дракон Флер оказался огромным, серо-зеленым и страшно живым. Все, что Александр знал о драконах умом, мгновенно отошло перед одним простым фактом: они и правда занимают собой воздух. Даже стоя на земле, дракон менял пространство вокруг. Его дыхание было горячее ветра. Его движение - тяжелее любой угрозы в учебнике. Его внимание - почти невыносимо, если оно обращено на человека. Флер справилась. Не без риска, не без крика трибун и не без таких секунд, когда весь зал словно забывал, как дышать, но справилась. Взяла яйцо. Вышла. Шармбатонская трибуна разразилась аплодисментами. За ней был Крам. Холодный, резкий, собранный почти до жесткости. Он не столько обходил дракона, сколько шел на него своим способом, и в этом было что-то очень дурмстрангское, даже если Александру такой подход не нравился с самого начала. Крам тоже взял яйцо. Вышел. Каркаров хлопал слишком довольно. А потом Бэгмен объявил Седрика. Весь мир для Александра сжался. Пуффендуйская трибуна вздрогнула общей волной. Кто-то сзади вскочил первым. Кто-то крикнул его имя. Эрни, кажется, не выдержал и хлопнул. Но все это быстро отступило, потому что Седрик уже выходил. Он появился на арене так, как и должен был появляться Седрик. Не театрально. Не медленно. Просто точно. Ветер тронул его мантию. Свет на секунду лег по лицу. Палочка в руке казалась естественным продолжением движения. И все же Александру стало так страшно, что пришлось вцепиться пальцами в край скамьи. Вот это и было разницей. Когда на арену шла Флер, он переживал. Когда вышел Крам, он следил. Когда вышел Седрик, все внутри в нем сразу превратилось в один сплошной натянутый нерв. Дракон, доставшийся ему, был светлый, почти стальной на солнце. Издалека чешуя отливала бледным серебром с голубым. Красиво - и именно от этого Александру стало почти дурно. Ничто в такой близости к угрозе не должно было быть красивым. Но дракон был красив. И страшен. И потому зрелище становилось еще отвратительнее. Седрик двигался осторожно. Не лез впрямую. Работал с расстоянием, с отвлечением, с ритмом внимания дракона. Александр сразу узнал эту логику - не бравада, не глупое геройство, а умное, выверенное движение по краю чужой опасности. И именно это делало каждый его шаг еще мучительнее. Один раз дракон повернул голову быстрее, чем должен был. Огонь рванулся вбок. Земля вспыхнула. Толпа ахнула так громко, что звук будто ударил Александра в грудь. Нокс сорвался с балки и сделал круг над ареной, прежде чем вернуться обратно. Седрик успел. Отскочил. Прокатился по земле. Встал. Лица отсюда было не разглядеть, но Александру и не нужно было. Он и так чувствовал, как этот миг входит в него слишком глубоко, не как зрелище, а почти как личная физическая боль. Потом Седрик перехватил ход. Что-то сделал быстро, точно, очень по-своему. Дракон отвлекся на долю секунды. Этого хватило. Яйцо оказалось у него в руках. Пуффендуйская трибуна взревела. На этот раз Александр тоже вскочил. Не думая. Просто потому, что иначе уже не мог. Гордость ударила почти так же сильно, как страх до этого. Седрик, еще секунду назад стоявший перед чудовищем и огнем, теперь шел к выходу с золотым яйцом в руках. Не победитель сказки. Живой, уставший, настоящий. И от этого в груди у Александра разлилось такое резкое облегчение, что на мгновение он потерял все остальное - трибуны, крики, школу, турнир, себя. Седрик уже почти дошел до выхода, когда поднял голову к трибунам. Не ко всем. Не к общему шуму. К нему. И пусть это длилось одно мгновение, Александру показалось, будто весь этот ужас держался только потому, что по ту сторону трибун есть кто-то, кому это важно до боли. Потом Седрик исчез. И реальность ударила второй волной. Потому что Гарри был следующим. Облегчение за Седрика еще не успело как следует улечься, а тело уже снова сжалось. Вот что было самым страшным в этом дне - не сами испытания, а то, как они не давали внутренней передышки. Не успеешь прожить один страх до конца, как в тебя уже входит другой. Бэгмен снова заговорил. Слишком громко. Слишком бодро. Слишком как будто не понимая, что люди на трибунах уже не могут слышать в этом честную спортивную интригу. Когда объявили Гарри, шум получился совсем другим. Не единым. Рваным. Где-то хлопали. Где-то свистели. Где-то кричали в поддержку. Где-то слишком громко смеялись, словно все еще надеялись превратить чужую смертельную опасность в школьную шутку. Александр увидел Рона. Тот стоял на трибуне гриффиндорцев, вцепившись в перила так сильно, что даже отсюда было видно напряжение. И по тому, как он смотрел сейчас на арену, стало ясно - что бы ни было между ними, Рон все еще боится за Гарри как за своего. Гарри вышел. И в нем уже не было того шокированного мальчика, который несколько недель назад стоял за Большим залом и повторял "я не бросал имя", как единственное, что успел унести из собственной катастрофы. Теперь он был другим. Не взрослее. Не спокойнее. Просто тем самым Гарри, которого Александр знал лучше всего в самые страшные минуты - когда страх не уходит, но прорыв уже начался. Гарри всегда шел в ужас не потому, что не боялся, а потому, что в нем было что-то прямее страха. И сейчас это было видно. Александр поймал себя на том, что на Гарри он смотрит совсем не так, как на Седрика. Не на красоту движения. Не на достоинство. А на задачу. Как идет ветер по полю. Как далеко до укрытия. Сколько пройдет между заклинанием призыва и прилетом метлы. Выдержит ли дракон первую секунду. Не сорвется ли Гарри раньше, чем Молния придет к нему. Это и была разница между ними. Для Седрика в Александре сейчас не оставалось языка стратегии. Только гордость и страх, слишком близкие, чтобы разбирать их на части. Для Гарри же все внутри сразу собирало план. Линию. Способ выживания. Потому что Гарри всегда был про это - не удержать ужас, а прорваться через него. Дракон Гарри оказался самым страшным из всех. Темный. Тяжелый. Злой так, будто сама идея древней ярости получила тело. Даже с трибун чувствовалось: в нем меньше той сонной вязкости, что была у других под чарами и цепями. Этот был внимательнее. Живее. Похоже, венгерская хвосторога, понял Александр с холодом. Он видел ее в книге. Но книга, конечно, не объясняла, как меняется воздух, когда такая тварь только поднимает голову. Гарри встал на свое место. На секунду время вытянулось и зазвенело. Потом он поднял палочку. - Акцио Молния! Даже с трибун заклинание прозвучало ясно. Чисто. С той внутренней уверенностью, на которую они убили столько вечеров. Дракон рванулся раньше, чем метла успела прилететь. Толпа закричала. Не единым голосом - сотней раздельных, рваных звуков. Огонь прошел так близко, что Александру показалось, будто жар ударил ему в лицо даже здесь. Гарри уклонился. Не красиво. Не идеально. Живо. И это было важнее всего. Следующие секунды были почти невыносимыми. Потому что до появления Молнии Гарри был всего лишь мальчиком на земле перед драконом. Храбрым, быстрым, но все равно слишком уязвимым. Александр сидел, почти не чувствуя собственных рук. Рядом Ханна вцепилась ему в локоть так крепко, будто сама того не заметила. Он не отстранился. Даже не посмотрел. А потом издалека, сквозь замок, через этажи, коридоры, двери и лестницы, пошел знакомый стремительный звук. Молния летела к Гарри. И в эту секунду все остальное - трибуны, школы, обида факультетов, значки, разговоры, даже сам дракон - на миг отступило. Осталась одна простая, почти чистая вещь: сейчас Гарри снова станет собой. Метла врезалась в его ладонь так резко, что даже отсюда можно было почувствовать силу удара. И уже через мгновение Гарри был в воздухе. Вот тогда все действительно изменилось. Не опасность. Не риск. Но сам рисунок битвы. На земле дракон делал из человека добычу. В воздухе Гарри перестал быть добычей и стал тем, кем был всегда в своей лучшей, самой честной магии - стремительным, прямым, невероятно живым. Он не удерживал ужас. Он прорезал его. Уходил вверх, срезал дугу, заставлял дракона ошибаться на развороте, тратиться на лишний огонь и сбиваться с ритма. И, следя за ним, Александр с неожиданной ясностью снова почувствовал их различие почти как магическую правду. Если бы это был он сам, его сила искала бы способ сберечь форму, не дать огню завершить разрушение, удержать пространство, пока угроза не пройдет. Гарри же делал другое. Он не держал тьму. Он выводил себя из-под нее и заставлял ее промахнуться. Не защита как сохранение. Защита как прорыв. Вот почему именно Гарри мог пережить дракона на метле. Не только из-за навыка. Из-за самой своей природы. Дракон взревел. Пошел вверх. Пламя полоснуло небо. Одна из трибун ахнула разом, когда Гарри ушел от огня почти в последний момент. Потом еще один резкий вираж. Еще один. И наконец - падение вниз, точное, безумное, слишком быстрое для любого нормального человека. Яйцо оказалось у него в руках. Арена взорвалась звуком. На этот раз ни у кого не было одного чистого чувства. Кто-то кричал от восторга. Кто-то от облегчения. Кто-то от злости, что Поттер и тут не сгорел, как будто их школьная картина мира зависела именно от этого. Гриффиндор взревел. Близнецы, кажется, чуть не перевалились через перила. Гермиона схватилась за лицо обеими руками. Рон вскочил. И именно по тому, как он вскочил, забыв обо всем, стало ясно - вся его обида не переживет настоящий страх за Гарри долго. Александр сидел и чувствовал, как у него внутри одновременно отпускает и не отпускает. Гарри жив. Сработало. Они не ошиблись. Молния пришла. План выдержал. Он жив. Но вместе с этим в нем все еще стоял Седрик, выходящий с яйцом в руках. И потому радость за Гарри оказалась совсем не такой, как минуты назад за Седрика. Резче. Практичнее. Почти болезненно освобождающей. Гарри, облетая последний круг перед выходом, на секунду поднял голову к трибунам. Александр не знал, видел ли он его по-настоящему. Или просто смотрел туда, где должны быть свои. Но и этого хватило. Когда Гарри скрылся в проходе, а дракона начали усмирять обратно чарами и цепями, Александр почувствовал, что у него дрожат руки. Ханна рядом только теперь отцепилась от его локтя. Посмотрела так, будто и сама не сразу поняла, что делает. - Прости, - выдохнула она. - Ничего, - сказал Александр. Это было правдой. Он даже не заметил ее хватки. Трибуны уже начинали шуметь вовсю. Теперь все разом хотели говорить. О Гарри. О метле. О драконе. О том, что Поттер, оказывается, умеет не только вляпываться в катастрофы, но и красиво выживать. О Седрике, который выступил "как надо". О том, как несправедливо, что Хогвартсу дали сразу двух чемпионов. О том, что, может быть, так даже интереснее. О том, что, может быть, теперь все только хуже. Эрни уже спорил с кем-то сзади. Сьюзен сказала, что если еще хоть один человек сегодня произнесет "истинный чемпион" таким тоном, будто от этого остальные перестают быть живыми, она начнет кидаться ботинками. Джастин утверждал, что Поттер, конечно, безумец, но, по крайней мере, летает как безумец с талантом. Александр почти не слышал. Нокс слетел с балки и сел ему на плечо. Птица была необычно теплой. - Да, - прошептал Александр, сам не зная, к кому именно говорит. * * * После первого испытания замок шумел как после шторма. Не потому, что всем стало веселее. Просто слишком много напряжения разом сорвалось, и теперь школа не могла молчать. Коридоры, Большой зал, лестницы, даже очередь за ужином - везде обсуждали одно. Как Флер чуть не сгорела у хвоста. Как Крам работал грубо, но уверенно. Как Седрик "выступил благороднее всех". Как Гарри "совсем свихнулся, но зато красиво". Как это меняет очки. Как будут писать газеты. Как, возможно, все они пережили не только первое испытание, но и первый настоящий день, когда Турнир перестал быть легендой и стал тем, чем является на самом деле. Седрика после арены почти сразу увели преподаватели, потом старшие Пуффендуя, потом еще кто-то из организаторов. Гарри исчез так же быстро - к судьям, к целителям, к Бэгмену, к Грюму, к тем взрослым, у которых слова обычно находятся уже после того, как ребенок выбрался из огня живым. И именно это оказалось самым мучительным. Ни с одним из них Александр не мог побыть сразу. Мир снова растащил их по разным публичным траекториям. Гарри он встретил первым. Уже к вечеру, у лестницы на четвертый этаж. Гарри был весь в саже по краю мантии, с подпаленным рукавом, с полосой свежего ожога на руке, который явно успели залечить только наполовину, и с лицом человека, который сам не понимает, пережил он триумф, катастрофу или очень странную смесь обоих. Увидев Александра, он замедлил шаг. Потом остановился совсем. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Александр первым нарушил молчание: - Ты сделал это. Гарри выдохнул. Почти со смешком. Почти с истерикой. - Похоже, да. - Я серьезно. Ты сделал это. Вот тогда до Гарри, кажется, по-настоящему дошло. Не внешне. Внутри. Он провел ладонью по волосам и тут же поморщился - рука, видимо, все еще болела. - Когда она прилетела, - сказал он тихо, - я вдруг понял, что все будет нормально. Не легко. Не безопасно. Просто... Он поискал слово. - Впервые за эти недели я точно знал, что делать. Александр почувствовал, как внутри снова отзывается то самое понимание. Да. Именно это. Не щит. Не удержание. Прорыв в собственную силу. - Я знаю, - сказал он. Гарри посмотрел на него так, будто хотел сказать что-то еще. Не сказал. Просто кивнул. - Рон со мной заговорил, - произнес он спустя секунду, будто вспомнил между делом. - Сразу после арены. Сказал, что я псих и что он это и раньше знал. И... Гарри коротко усмехнулся. - Наверное, это и было извинение. Александр тоже улыбнулся. Теплее, чем ожидал. - Для Рона - почти любовное признание. Гарри фыркнул. На этот раз уже по-настоящему. От этого Александру стало чуть легче. Но только чуть. Потому что Седрика он все еще не видел. * * * Нашел он его уже поздно вечером. Пуффендуйская гостиная в это время гудела особенно плотно. Факультет праздновал. Не буйно. Не по-гриффиндорски. По-пуффендуйски - теплом, чаем, сладостями, кучками у камина и тем видом общей гордости, который не требует стоять на столах, но от этого не становится слабее. Седрик сидел у дальнего стола. Вокруг него были почти все. Эрни, Ханна, Сьюзен, Джастин, старшие, младшие. Кто-то пересказывал его ход с драконом так, будто лично стоял рядом на арене. Кто-то спорил, поставят ли ему лучшие баллы. Кто-то требовал, чтобы он еще раз рассказал тот момент, когда огонь пошел слишком низко. Седрик улыбался. Отвечал. Кивал. Был с ними. Был хорошим чемпионом для своего дома. И именно поэтому Александру почти трудно было смотреть на него спокойно. Потому что за всем этим он видел другое - как Седрик стоял перед драконом на пустой земле. Как огонь прошел слишком близко. Как потом он шел с яйцом в руках. И как теперь, уже среди своих, держит это все на лице не как броню, а как форму достоинства. Нокс слетел с плеча Александра сразу. Пересек гостиную и опустился на спинку кресла за Седриком. Несколько человек тут же заметили это и улыбнулись. Кто-то даже сказал что-то про "талисман чемпиона". Седрик поднял голову. И сразу увидел Александра в полутени у арки. Улыбка на его лице изменилась. Совсем чуть-чуть. Но Александру этого хватило. Он не подошел сразу. Не хотел влезать в этот круг чужой радости, где Седрик сейчас был нужен всем. Поэтому только кивнул. И уже собирался уйти к своему месту, когда Седрик вдруг поднялся. - Я сейчас, - сказал он кому-то за столом. Никто его не остановил. Как будто и вокруг уже давно знали: между ними есть своя линия, в которую не лезут не потому, что все понимают ее до конца, а потому, что чувствуют - туда лучше не лезть. Седрик подошел к нему у окна. Нокс перелетел следом и снова сел ему на плечо, будто и это давно стало естественным. Несколько секунд они молчали. В гостиной трещал камин. Смеялись младшие. По круглым окнам шуршал ветер. Теплый свет ложился по стенам, делая подземную комнату почти похожей на летний дом, если не смотреть слишком долго на лица людей, вернувшихся с арены. - Ты в порядке? - спросил Александр. Седрик чуть усмехнулся. - Забавно. Я хотел спросить тебя то же про Поттера. - Сначала ответь. Седрик посмотрел на него внимательно. Потом, уже без усмешки, сказал: - Да. Сейчас - да. Точнее... Он выдохнул. - Не знаю, как правильно. Я цел. Я взял яйцо. Я не опозорил школу. Пуффендуй, кажется, решил сделать из меня икону до завтрашнего обеда. Наверное, это все можно считать вариантом "да". У Александра сжалось горло. Потому что за этими словами, сказанными почти легко, слышалось все остальное - страх, усталость, та самая цена, которую Седрик тоже сегодня заплатил, просто тише. - Ты был... - начал Александр и осекся. Не потому, что не знал слова. Просто почти любое слово сейчас прозвучало бы либо глупо, либо слишком много. Седрик спас его сам. - Очень красивым? - спросил он невинно. Александр почти рассмеялся. - Ненавижу тебя. - Это неправда. - Знаю. Уголок рта у Седрика дрогнул. Потом он посмотрел в сторону гриффиндорских коридоров, будто мог сквозь камень увидеть, где сейчас Гарри. - А Поттер? - Жив. Устал. В первый раз за неделю похож на себя. - Это хорошо. Опять пауза. Та самая, в которой между ними всегда жило больше, чем в большинстве честных разговоров с другими людьми. Потом Седрик сказал тише: - Я видел, как ты смотрел на него после арены. Александр замер. Ровно на секунду. - И как? - спросил он. - Так, будто в тебе наконец перестало что-то рваться. Седрик помолчал. - Это не обвинение, Алекс. Вот именно поэтому и больнее всего. Потому что он не обвинял. Только видел. Александр опустил взгляд. - Я боялся за вас обоих, - сказал он наконец. - Я знаю. И снова - не утешение. Факт. Принятый без торга. Седрик чуть сдвинул плечо, и Нокс перебрался с него на подоконник. Освободив место. А потом Седрик сам сделал полшага вперед. Не резко. Не на показ. Просто приблизился настолько, чтобы остальная гостиная осталась в другом мире. - Но по-разному, - сказал он тихо. Это не было вопросом. И отрицать не имело смысла. Александр медленно поднял глаза. - Да. Седрик кивнул. Как будто именно это и хотел услышать, даже если от правды не становилось легче. - Я тоже так думаю, - сказал он. От этого внутри у Александра все сжалось еще сильнее. Не от страха. От того, насколько страшно быть понятым именно там, где сам еще не умеешь назвать себя вслух. На секунду ему снова захотелось сделать то, что уже случилось однажды в галерее - шагнуть вперед и просто прислониться к нему, к теплой, живой реальности, где есть Седрик, окно, феникс и не нужно ничего объяснять. Но теперь, после арены, после Гарри, после всего, что уже слишком явно стояло между ними, это стало бы другим жестом. Более осознанным. А значит - опаснее. Он не сделал этого. Седрик, кажется, понял и это тоже. - Ладно, - сказал он после короткой паузы. Слишком легко. Слишком мягко. - Иди. Пока твой Поттер не решил, что весь замок сговорился праздновать без него. "Твой". Слово прозвучало не как претензия. Как усталый, почти нежный факт. И именно поэтому вошло глубже, чем что-либо другое за весь вечер. Александр хотел возразить. Не смог. Только сказал: - Он не мой. Седрик посмотрел на него долго. Потом очень тихо ответил: - Я знаю. Потому и тяжело. После этого слова уже ничего не спасали. Они так и остались стоять в теплом золотом свете, посреди гостиной, где Пуффендуй продолжал любить своего чемпиона вслух, а за круглыми окнами шуршал ноябрьский ветер. Нокс, сидевший на подоконнике, опустил голову и прикрыл глаза, будто ему больше не нужно было следить за тем, что и так уже стало правдой. Через минуту Александр все-таки ушел. Потому что если бы остался еще немного, то или сказал бы лишнее, или не выдержал бы собственного молчания. Поднимаясь в спальню, он вдруг понял, что первое испытание сделало с ними не только то, что должно было сделать внешне. Оно подтвердило Седрика для школы. Подтвердило Гарри для самого себя. И одновременно еще глубже вбило между ними ту линию, которую никто не выбирал, но все уже были вынуждены жить внутри нее. Гарри - человек, которого он не мог оставить одного против страха. Седрик - человек, рядом с которым ему самому меньше всего хотелось быть сильным. Это были разные вещи. И жить с этой разницей становилось все труднее.