Последний из Этерна. Книга IV: Кубок огня

К Рождеству Хогвартс начал сиять так, будто сам хотел опровергнуть все, что случилось в нем за последние месяцы. Замок был полон света. Не обычного - зимнего, теплого, скользящего по камню и стеклу, а праздничного, чуть чрезмерного, почти упрямого. По лестницам вились гирлянды из остролиста и серебряных нитей. На высоких окнах висели ледяные узоры, поддерживаемые чарами так искусно, что по вечерам они казались не украшением, а частью самой зимы, решившей ненадолго поселиться внутри. В Большом зале потолок уже не просто отражал небо - он создавал его заново, чище и красивее, чем над настоящими башнями. Даже коридоры, в которых обычно жила только школьная спешка, теперь как будто вспомнили, что существуют еще и для праздников. Но эта красота не обманывала Александра. Не могла. Он слишком хорошо уже видел второй слой всего происходящего. Тот, в котором Турнир Трех Волшебников по-прежнему был машиной публичной роли. Тот, в котором чемпионы оставались чемпионами даже в праздничных мантиях. Тот, в котором любой свет сразу становился еще и сценическим. Святочный бал не отменял турнир. Он был его продолжением. Только вместо драконов здесь полагались свечи, музыка и тот взрослый, блестящий тон, которым слишком многое любят назвать "традицией" и сразу сделать терпимым. Утро двадцать пятого декабря началось очень рано. Не потому, что кто-то шумел. Просто сон в такой день и сам был слишком неглубоким. Александр проснулся от того, что в окне лежал бледный, молочный свет. За стеклом кружил снег. Не метелью - почти мягко, будто весь мир решил говорить шепотом до полудня. В спальне было тихо. Кто-то еще спал, кто-то уже ушел вниз. Из коридора тянуло запахом ели и горячего хлеба. Нокс сидел на краю кровати и, как всегда в последние недели, выглядел так, будто бодрствует уже давно и считает людей слишком медлительными существами для такой жизни. Александр не сразу встал. Несколько секунд просто лежал, глядя в потолок и чувствуя, как день медленно собирается над ним. Бал. Свет. Музыка. Чемпионы. Парадные мантии. Шармбатон и Дурмстранг в одном зале. Седрик. Гарри. Чоу. Крам. Все слишком много. Он перевел взгляд к столу. Там, под стопкой чистых пергаментов и учебником по Чарам, лежал браслет. Уже узнаваемый. Еще не завершенный. Темная кожа. Внутренняя серебряная пластина. Рунный контур, закрытый от случайного взгляда. Тихий, едва заметный холодок от пера Нокса, вплетенного в сердцевину. Даже отсюда Александр чувствовал, что вещь живая. Не как существо. Как намерение. Он сел. Протянул руку. Коснулся браслета пальцами. И сразу понял: нет. Не сегодня. Бал был слишком публичным днем, чтобы пытаться завершать что-то настолько личное и хрупкое. Любая магия, связанная с удержанием, требовала внутренней тишины. А сегодня в школе не будет тишины ни на минуту. Только свет. Чужие взгляды. Музыка. И та странная, болезненная публичность, в которую турнир превращал даже Рождество. Он убрал браслет обратно под пергаменты и только после этого встал. К завтраку Большой зал выглядел почти сказочным. Высокие ели у стен тянулись к потолку, усыпанные ледяными каплями и золотыми звездами. На столах стояли серебряные блюда с пирогами, жареными колбасками, сладостями и такими хогвартскими количествами еды, будто в праздник школа особенно боялась оставить хоть одного человека без права на лишний кусок тепла. Осталось меньше учеников, чем в обычные дни каникул, и от этого зал казался одновременно просторнее и ближе. Те, кто не уехал домой, сидели теснее, не столько по факультетам, сколько по привычным линиям симпатий и случайного праздника. Гарри, Рон и Гермиона уже были там. Рон, разумеется, выглядел так, будто хочет одновременно умереть и произвести впечатление на весь мир. Его парадная мантия, та самая, с которой он уже два дня был почти в состоянии личной войны, лежала аккуратно сложенной на соседней скамье, словно даже ткань знала, что ее судьба сегодня - позор. Гермиона делала вид, что читает расписание бала в маленькой брошюре, но по тому, как долго задерживала взгляд на одной и той же строке, было ясно - нервничает не меньше. Гарри ел мало и смотрел мимо тарелки с тем выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда он заранее терпеть не мог ту роль, которую придется сыграть вечером. Александр подошел к ним. Нокс перелетел ему на плечо. Гарри поднял голову первым. - С Рождеством, - сказал он. И тут же добавил: - Не говори, что сегодня будет не так уж страшно. Я тебе заранее не поверю. Александр сел рядом и взял чай. - Я собирался сказать, что тебя хотя бы не съест дракон под музыку. Рон хмыкнул. Почти с благодарностью. - Вот это уже лучше. Потому что в моей голове есть вариант, где меня съедает Парвати, когда я наступлю ей на ногу в первой же минуте. - Это не самый худший исход, - заметила Гермиона, не поднимая глаз от брошюры. - Хуже, если ты наступишь ей на ногу и начнешь объяснять, что это все из-за фасона мантии. - Моя мантия и правда преступление против личности, - мрачно сказал Рон. Гарри, вопреки собственному ужасу перед вечером, все-таки усмехнулся. Потом посмотрел на Александра внимательнее. - А ты? - Что? - Ты сегодня собираешься быть человеком или тоже исчезнешь в последний момент под каким-нибудь предлогом важных рун? Гермиона подняла голову. В глазах у нее мелькнуло слишком быстрое, слишком понимающее выражение. - Он пойдет, - сказала она раньше, чем Александр успел ответить. - И будет выглядеть лучше вас обоих вместе. - Это несложно, - сказал Рон. - И больно честно, - добавил Гарри. Александр покачал головой, но спорить не стал. Он действительно собирался идти. Не потому, что хотел. Потому, что не идти значило бы сделать день еще более странным. И, если уж быть до конца честным, потому, что он не мог представить себе этот вечер без того, чтобы увидеть Седрика. Даже если именно это и обещало боль. Пуффендуйский стол в рождественское утро был шумнее обычного. Младшие уже спорили, кто из чемпионов "лучше всех будет смотреться в парадной мантии", будто от этого зависели очки. Эрни, конечно, пытался говорить о достоинстве Хогвартса, но даже он не мог до конца скрыть, что сегодня его тоже интересует просто зрелище. Ханна, заметив Александра, только тихо сказала: - Если тебе захочется сбежать в середине бала, я могу отвлекать часть людей на себя. Именно в этом и заключалась лучшая часть Ханны - она предлагала помощь так, будто не делает из чужой боли публичный факт. - Я запомню, - ответил Александр. Сьюзен посмотрела на него через стол и усмехнулась. - Он не сбежит сразу. Сначала хотя бы убедится, что вокруг достаточно света, чтобы все было еще хуже. Ханна фыркнула. Александр только покачал головой. Но не возразил. Потому что в этих словах было слишком много правды. Седрик пришел позже. И даже в рождественском зале, полном света, его появление заметили раньше, чем он успел дойти до стола. Не как торжество. Как силу тяжести. Он выглядел уставшим. Не разбитым. Но именно уставшим - так, как выглядят люди, которым уже несколько недель не дают побыть просто собой дольше нескольких минут подряд. На нем была обычная школьная одежда, не парадная мантия пока, волосы еще чуть влажные после душа, и все равно в самой походке уже было то, что делало его отдельной фигурой в любом помещении. Он сел ближе к середине. Нокс, не спрашивая разрешения, слетел с плеча Александра и устроился на скамье за Седриком. Тот на секунду обернулся, заметил феникса, потом поднял взгляд через стол. Нашел Александра. И едва заметно улыбнулся. Вот так легко. И именно поэтому больно. Завтрак был похож на передышку. Красивую, теплую, почти семейную. Но уже под ней шло другое время. То, в котором все ближе вечер. К обеду замок начал меняться окончательно. Домовики, преподаватели, старосты и, кажется, сами стены Хогвартса вступили в негласный заговор по превращению школы в место, где любой неловкий подросток должен хотя бы на несколько часов почувствовать себя частью чего-то большого, красивого и взрослого. Коридоры натерли так, что каменный пол отражал свет. Портреты вырядились в лучшие рамы и даже разговаривали чуть приглушеннее обычного, будто сами понимали торжественность момента. В нишах выставили дополнительные канделябры. Из Большого зала уже доносились звуки настройки оркестра. После полудня стало почти невыносимо. Потому что началась вторая, самая человеческая часть любых праздников - подготовка к тому, чтобы выглядеть так, будто тебе совершенно не страшно, как ты будешь выглядеть в глазах других. В спальне четверокурсников Гриффиндора Рон ругался так, будто собирается на казнь, а не на бал. Сначала он не мог завязать бабочку. Потом понял, что завязал ее криво. Потом решил, что кривая бабочка все равно не спасет мантию. Потом заявил, что лучше бы его правда выпустили к еще одному дракону. Гарри, в своей темно-зеленой парадной мантии, выглядел неожиданно старше. Не взрослее как человек, а как будто ткань внезапно показала то, чего обычно не видно за школьной растрепанностью - тонкие черты лица, прямую линию плеч, ту самую, очень поттеровскую смесь тревоги и упрямства. - Перестань на меня смотреть, - сказал он Александру, заметив его взгляд. - Я не собираюсь обсуждать, похож ли я на человека, которого сейчас выведут на публичное унижение. - Ты похож на человека, которому придется танцевать с живыми свидетелями, - ответил Александр. - Это почти хуже. Рон выдохнул: - Наконец-то кто-то говорит правду. Сам Александр оделся позже в своей спальне, уже когда Рон и Гарри почти окончательно разобрались со своими катастрофами. Его мантия была темной, с холодным серебристо-синим кантом по краю, и, когда он застегнул верхние пуговицы, на секунду самому стало не по себе от собственного отражения. Не из-за красоты даже. Из-за того, как сильно парадная одежда делает человека видимым. Нокс сидел на спинке кровати и следил за этим процессом с видом существа, которое считает человеческую потребность переодеваться для эмоций одновременно смешной и необъяснимой. Когда Александр закончил, феникс перелетел ему на плечо. Потом, как будто передумав, слетел обратно на подоконник. - Ты тоже считаешь, что это плохая идея? - спросил Александр. Нокс медленно повернул голову. И остался сидеть. Да, вероятно, считал. К Большому залу они шли медленно. По лестницам уже текли старшие курсы, и Хогвартс в этот час стал похож на дом, в котором все комнаты вдруг открылись одновременно. По коридорам шли девушки в праздничных платьях, от легкого сияния Шармбатона до более строгих, тяжелых тканей у старших ведьм Хогвартса. Парни выглядели по-разному - от собранных, почти элегантных до тех, кто явно чувствовал себя в мантиях как в чужой коже. Портреты откровенно пялились. Призраки парили выше обычного. Даже Филч, казалось, решил не портить вечер до первой реальной необходимости. У дверей Большого зала всех задержали. Чемпионы должны были войти первыми. И уже одно это делало воздух странным. Люди ждали. Шептались. Поправляли перчатки, волосы, воротники. Рон выглядел так, будто находится в шаге от бегства. Парвати держалась достойно, но в ее лице уже читалась готовность либо пережить этот вечер красиво, либо хотя бы рассказать о нем всем потом с достаточной драмой. Гарри смотрел на двери так, как смотрят на неизбежное. И именно в этот момент Александр впервые увидел Седрика в парадной мантии. Сначала - краем глаза. Темный силуэт у дальней колонны. Потом уже прямо. Мантия у него была глубокого темно-синего цвета, почти черного в полутени, с мягким серебряным рисунком по краю рукавов и вороту. Никакой вычурности. Никакой демонстративной роскоши. И именно поэтому вид был почти невыносимо правильным. Как будто торжественность сама решила принять его форму. Рядом с ним стояла Чоу. Александр, конечно, знал. Не мог не знать. В школе слишком многое становилось общим знанием раньше, чем люди успевали решить, хотят ли этого. Сначала слух, потом подтверждение, потом уже просто картина, с которой приходится жить. И все же одно дело - знать умом. Другое - увидеть. Чоу была красивой. Это было бы глупо отрицать. Темные волосы, светлая кожа, тонкие руки, спокойная, чуть настороженная улыбка человека, который понимает, насколько на него сегодня будут смотреть. Она и рядом с Седриком смотрелась именно так, как должно смотреться "правильное" турнирное приглашение. Чисто. Публично. Уместно. Вот в этом и заключалась главная боль. Не в том, что она плохая. И не в том, что между ними есть какая-то ложь, которую можно разоблачить и сразу станет легче. Наоборот. В том, что со стороны все выглядело правильно. Именно настолько правильно, насколько внутренне было для Александра невыносимо. Он стоял среди остальных учеников и чувствовал, как реальность на секунду отодвигается. Не расплывается. Становится слишком острой. Седрик поднял голову. И увидел его сразу. На один короткий миг все вокруг - двери, музыка за ними, чемпионы, парты, шорох мантии, шепоты - отступило. Остался только этот взгляд. Слишком ясный. Слишком понимающий. Чоу что-то сказала ему. Седрик чуть повернул голову, ответил. Потом снова посмотрел на Александра. И тот почти физически почувствовал в этом взгляде ту же боль, что жила сейчас в нем самом. Не одинаковую. Но очень близкую. Потом двери открылись. Большой зал под светом бала был почти невозможно прекрасен. Потолок превратили в прозрачную зимнюю ночь, где кружились медленные снежинки, хотя настоящий снег снаружи шел совсем иначе. По краям зала стояли ледяные скульптуры, светящиеся изнутри бледно-голубым. Между ними - столики с серебром, белыми свечами и тонкими стеклянными чашами, в которых плавали золотые огоньки. Сами столы убрали от центра, освобождая место для танца. На возвышении уже сидел оркестр. И над всем этим - свет. Мягкий, холодный, идеально праздничный. Такой, который умеет превращать людей в фигуры даже тогда, когда они сами бы предпочли остаться просто собой. Чемпионы вошли первыми. Крам с Гермионой. Флер с Роджером Дэвисом. Гарри с Парвати. Седрик с Чоу. Александр смотрел на них и чувствовал, как внутри одновременно существуют два совершенно разных знания. Одно - болезненно личное. Седрик и Чоу под этим светом выглядели так, как должны были выглядеть люди, которых сам вечер выбрал для своей витрины. И от этого в груди стояла тупая, почти физическая боль, не имеющая приличного названия. Другое - почти холодное. Гарри, идущий в центре зала рядом с Парвати, под вниманием всей школы, выглядел как человек, который заранее презирает каждый шаг этого публичного ритуала и все равно идет. Потому что нельзя не идти. И в этом Александру снова было за него не просто жалко. Больно. По-дружески. Чисто. Так, как болит за своего. Это были разные вещи. И ни одна не отменяла другой. Музыка началась. Танец чемпионов выглядел слаженным и неловким одновременно, как всегда бывает с подростками, которых нарядили во взрослый ритуал раньше, чем они успели стать взрослыми внутри. Флер двигалась почти безупречно. Крам - удивительно уверенно, особенно если помнить, как неуклюже он выглядел вне полета. Гарри держался лучше, чем, вероятно, ожидал сам от себя, хотя по лицу было видно - он предпочел бы еще одного дракона. А Седрик... Вот тут Александр едва выдерживал смотреть. Седрик вел Чоу мягко, точно, с тем самым естественным чувством ритма и внимательности к другому человеку, которое делало его живым почти в любой ситуации. Никакой показной романтики. Никакого лишнего театра. И именно поэтому их пара выглядела цельной. Не выдуманной. Не случайной. Просто очень подходящей свету бала. Свет, музыка, правильность - иногда это три самых болезненных вещи на свете. Когда первый танец закончился, зал выдохнул. Напряжение сорвалось в общий гул. Люди двинулись к площадке, к столикам, к напиткам, к друг другу. Музыка изменилась. Теперь все должны были включиться в праздник целиком. Рон, разумеется, умудрился наступить Парвати на подол еще до того, как понял, куда ставить ногу. Парвати посмотрела на него так, будто всерьез начала пересматривать собственное понимание слова "приглашение". Гарри, проходя мимо Александра, поймал его взгляд и скорчил короткую, мученически-добродушную гримасу. От этого стало немного легче. Но ненадолго. Потому что Седрик и Чоу все еще были в зале. И все еще казались частью того света, который делал из боли не повод отвернуться, а повод смотреть дольше. Александр не сразу пошел танцевать. Если уж быть честным, совсем не собирался. Он держался ближе к краю, где можно было спрятаться между колонной, столиком с ледяными напитками и общим шумом. Ханна, проходя мимо с каким-то когтевранцем, только коротко сказала: - Если захочешь исчезнуть, я могу устроить маленькую катастрофу у десертов. Александр почти улыбнулся. Почти. Драко появился рядом неожиданно. Не как друг, разумеется. Как бедствие, умеющее выбирать точный момент. На нем была светлая, почти серебристая мантия, которая делала его еще бледнее и, к сожалению, очень эффектным. Он держался безукоризненно. Слишком хорошо для своего возраста. Слишком осознанно для мальчика, который по идее тоже должен был бы просто нервничать на школьном балу, а не разбирать расстановку фигур, как маленький, жестокий дипломат. - Ты выглядишь так, будто свет этого зала лично тебя оскорбил, - сказал он, останавливаясь рядом. Александр не повернул головы. - А ты выглядишь так, будто пришел сюда не танцевать, а вести учет. - Разве одно мешает другому? Судя по тону, нет. Именно это в Малфое и раздражало особенно сильно - он умудрялся превращать даже обычный разговор в ощущение, будто тебя уже мысленно внесли в какую-то категорию. Драко взял с подноса бокал с чем-то холодным и прозрачным. Не пил. Просто держал. - Забавно, - сказал он спустя секунду. - Такие вечера очень любят притворяться про красоту. А на самом деле быстро показывают, кто с кем стоит и как это выглядит со стороны. Особенно у чемпионов. Вот теперь Александр все-таки посмотрел на него. Драко улыбнулся. Не широко. Почти лениво. Но в серых глазах стояла та самая неприятная точность, из-за которой у него никогда не получалось относиться к Малфою просто как к школьному врагу. - Ты говоришь так, будто разбираешься, - сказал Александр. - Я вырос среди людей, для которых публичность и есть вторая форма магии. Драко чуть пожал плечом. - Некоторые вещи здесь выбирают не сердцем. А тем, насколько они уместно смотрятся в свете. Слова легли слишком точно. И именно потому Александр сразу почувствовал холодную злость. - Если ты пришел сюда, чтобы изображать себя умнее других, выбери аудиторию попроще, Малфой. - А я не изображаю. Он отпил наконец глоток и повернулся к залу. - Просто констатирую. Кстати, Поттер держится лучше, чем я ожидал. А Диггори - именно так, как и должен. Очень удачный для школы рисунок. "Рисунок". Это слово могло бы ничего не значить. Но в исполнении Малфоя всегда значило слишком много. Александр почувствовал, как пальцы сжимаются на бокале. - Уйди. Драко посмотрел на него еще секунду. Потом едва заметно наклонил голову. Не вежливо. Просто признавая точку остановки. - Как скажешь. Только не делай вид, что свет не показывает того, что в темноте еще можно не заметить. Он ушел. Оставив после себя ту самую злость, которая не облегчает, а только делает воздух еще хуже. Музыка шла дальше. Оркестр играл то быстрее, то медленнее. Зал постепенно согревался от движения, разговоров, напитков, смеха. Некоторые учителя даже танцевали, и это само по себе выглядело настолько сюрреалистично, что часть учеников отвлеклась на обсуждение Макгонагалл и Дамблдора, двигающихся удивительно слаженно. Рон к тому времени уже почти окончательно испортил вечер Парвати, потому что вместо того, чтобы быть с ней, продолжал смотреть на Гермиону. Гермиона, напротив, выглядела так, будто впервые за очень долгое время позволила себе просто быть красивой и не извиняться за это. Крам рядом с ней был серьезен и почти почтителен. Гарри, заметив, куда смотрит Рон, выглядел так, будто одна человеческая драма на вечер ему уже более чем достаточна. Александр же почти не мог оторвать взгляд от Седрика. Не все время. Он пытался. Говорил себе, что это уже смешно, глупо, слишком заметно, слишком по-мальчишески безнадежно. Но взгляд все равно возвращался. К темному рукаву. К спокойному профилю. К тому, как свет ложится на волосы. К тому, как Чоу что-то говорит ему, а он наклоняет голову, чтобы лучше услышать. К тому, как чужая ладонь лежит у него на плече в танце. К тому, как вся эта картина правильна ровно настолько, чтобы от нее хотелось отвернуться и невозможно было. Он не заметил, как музыка сменилась опять и кто-то оказался рядом. Только когда знакомый голос произнес у самого уха: - Если ты сейчас не перестанешь прожигать взглядом зал, оттуда поползет дым, Александр вздрогнул. Это была Гермиона. Она уже не была с Крамом. Или, точнее, вышла на минуту от него. Лицо у нее чуть раскраснелось, глаза блестели сильнее обычного, и Александру вдруг очень ясно стало видно, насколько она все-таки девочка, несмотря на весь свой ум, книги и способность держать чужие беды в порядке лучше многих взрослых. - Прости, - сказал он. - Не мне. Она взяла себе бокал с тыквенным соком и встала рядом, глядя на зал. - У вас двоих сегодня такое выражение лица, будто вы случайно пришли не на бал. Александр чуть повернул к ней голову. - У вас двоих? Гермиона сделала маленький глоток. Потом совершенно спокойно сказала: - Ты слишком заметно смотришь на Седрика. Он на тебя тоже. Не спорь. Я сегодня и так слишком устала, чтобы терпеть мужское отрицание очевидного. На секунду у Александра даже не нашлось воздуха для ответа. Именно Гермиона, конечно. Именно сейчас. Именно так. - Это не... - Не надо. Она покачала головой. - Я не прошу признаний, объяснений и большого трагического монолога у колонны. Просто говорю - если ты думаешь, будто никто ничего не видит, это не так. Не все умеют понять. Но увидеть - да. Он молчал. Потому что любой ответ сейчас прозвучал бы или лживо, или слишком честно. Гермиона посмотрела на него мягче. - Иди подыши. Или поговори с ним. Или хотя бы перестань мучить себя стоянием в углу, как будто от этого все станет проще. - А если не станет? - Тогда хотя бы станет честнее. Она допила сок, кивнула ему и ушла обратно к Краму, как будто только что не сдвинула несколькими фразами то хрупкое внутреннее отрицание, на котором Александр держался уже много месяцев. После этого оставаться у колонны стало невозможно. Он вышел из Большого зала через боковую дверь. Коридор за ней был тихим, почти темным после света бала. Свечи здесь горели реже. Шум музыки доносился глухо, как из другого мира. За длинными окнами лежал снег, и двор казался почти пустым - только дорожки сияли под чарами, и ветер носил мелкую сухую крупу по камню. Александр прошел дальше, к балкону над внутренним двором. Холод ударил в лицо сразу. Сильнее, чем ожидалось. И именно это оказалось нужно. Он положил ладони на каменные перила и закрыл глаза. На секунду стало тихо. Не хорошо. Но хотя бы тихо. Потом за спиной открылась дверь. Он не обернулся сразу. И все равно уже знал. Седрик подошел не спеша. Остановился рядом, на таком расстоянии, где еще можно было делать вид, будто это просто случайная встреча на воздухе, но уже нельзя было притворяться, что между ними ничего нет. - Гермиона сказала, что ты сбежал, - произнес он. Александр открыл глаза. - Она умеет деликатно передавать новости. - Не очень. Седрик чуть улыбнулся. - Но зато честно. Несколько секунд они стояли рядом, глядя вниз. Во дворе, под снегом и светом, все казалось почти неправдоподобно чистым. - Ты красивый, - сказал Александр. И только после того, как слова уже вышли, понял, что поздно притворяться, будто это была мысль. Седрик медленно повернул голову. На его лице сначала мелькнуло удивление. Потом что-то совсем тихое, такое живое и ясное, что у Александра сразу сбилось дыхание. Но вместо ответа Седрик сказал: - Ненавижу, когда ты говоришь такие вещи так, будто это должно помогать только мне. Холодный воздух вошел слишком резко. Александр опустил взгляд на снег. - Прости. - Нет. Седрик качнул головой. - Не смей. Не за это. И вот тогда тишина стала совсем другой. Не пустой. Плотной. Александр не знал, кто из них сделал первый шаг. Может быть, никто. Может быть, сама невозможность стоять дальше на прежнем расстоянии наконец оказалась сильнее. Но в следующую секунду они уже были ближе. Опасно ближе. Ничего такого, чему можно было бы дать ясное название. Просто то место, где чужое присутствие становится слишком реальным, чтобы продолжать притворяться, будто его не чувствуешь. Седрик поднял руку и очень осторожно коснулся его щеки тыльной стороной пальцев. Не как смелый человек. Как тот, кто сам едва верит, что имеет право. Александр замер. И мир вокруг - снег, музыка, турнир, свет, Чоу, Гарри, Крам, все - на одну мучительно короткую секунду отступил. - Ты сегодня слишком далеко был, - сказал Седрик шепотом. Это не было обвинением. Именно поэтому попало так глубоко. - Я знаю, - выдохнул Александр. - И я тоже. На этом месте любой следующий шаг уже значил бы слишком много. Оба это понимали. И, возможно, именно поэтому ни один не сделал его. Седрик убрал руку первым. Очень медленно. Как будто отпускал не кожу, а саму возможность. - Мне нужно вернуться, - сказал он спустя секунду. Голос был ровным. Почти. - Иначе Чоу решит, что я умер у колонны от переизбытка дипломатии. Имя прозвучало спокойно. Без попытки спрятать или оправдать. И это было честно. Больно, но честно. Александр кивнул. - Да. Он хотел сказать что-то еще. Не нашел слов. Слишком многие из них вели туда, куда было еще нельзя. Седрик посмотрел на него долго. Потом вдруг, неожиданно почти по-мальчишески, слабо усмехнулся. - И, кстати, ты тоже. Очень. - Что? - Красивый. Он едва пожал плечом. - Раз уж ты начал этот ужасный обмен правдой. От этих слов у Александра внутри все сжалось так сильно, что даже холод перестал чувствоваться. Нокс, неизвестно откуда взявшийся на балконной арке, тихо переступил лапами и расправил крыло. Будто отметил момент. Не вмешиваясь. Просто присутствуя. Потом дверь за их спинами опять открылась. На этот раз кто-то из младших когтевранцев, увидев их у перил, смутился и тут же исчез обратно с таким лицом, будто случайно заглянул в слишком взрослую книгу. Этого оказалось достаточно, чтобы магия минуты треснула. Седрик выдохнул. Александр тоже. - Идем, - сказал Седрик уже привычнее. Тихим, нормальным голосом. - Иначе правда начнутся слухи. "Начнутся" было смешным словом. Как будто что-то еще только могло начаться после всего, что уже жило между ними. Они вернулись в Большой зал не вместе. Это вышло само собой. Не потому, что кто-то из них решил отступить. Просто так было безопаснее. Честнее по отношению к тем ролям, в которых им еще приходилось находиться. Седрик вошел первым. Свет тут же снова взял его в общий рисунок бала. Чоу подняла голову, увидела его и улыбнулась - не притворно, не натянуто, а именно той нормальной, человеческой улыбкой, от которой становилось только сложнее. Он подошел к ней. Что-то сказал. Она кивнула. Александр задержался у двери на несколько секунд дольше. Потом вернулся к своим. Гарри как раз сидел с Роном и близнецами, споря уже не о танцах, а о том, можно ли считать сегодняшний вечер унижением, если в середине его все-таки удалось добыть пирожные и не умереть. Гермиона танцевала с Крамом еще раз. Драко у дальней стены наблюдал за залом с тем самым неприятно ясным выражением, будто очень многое сегодня для себя отметил. Ханна увидела Александра и ничего не спросила. Только подвинула ему чашку с горячим пуншем. Он сел. Взял чашку. И впервые за весь вечер понял, что руки у него дрожат не от холода. Музыка шла дальше. Бал жил по всем своим правилам - смех, свечи, танцы, неловкость, красота, человеческая глупость, юность, слишком яркий свет. Но для Александра после балкона он уже навсегда разделился на две части. На ту, которую видели все. И на ту короткую, тихую минуту у снега и перил, где между ним и Седриком стало одновременно меньше расстояния и больше боли. Потому что теперь он уже точно знал - дело не в случайных взглядах, не в слишком сильной привязанности и не в том, что они просто важны друг другу больше, чем удобно. Это было глубже. Реальнее. И потому страшнее. Под светом бала все стало не ярче. Яснее. И именно из-за этого вечер запомнился не музыкой, не снегом под потолком и не тем, как Рон едва не утонул в собственной мантии. А тем, что в самом красивом зале школы Александр впервые так отчетливо почувствовал - некоторые расстояния между людьми на самом деле уже пройдены. Даже если вслух об этом еще нельзя сказать ни слова.