Stitch by stitch

Минхо никогда не выбирал сам. Это не было жестокостью. Его никто не запирал в комнате и не отбирал игрушки. Просто с самого детства всё было правильно выстроено — как дорога с чёткими полосами, за которые лучше не выезжать. Мать не приказывала. Она объясняла. Спокойно, с лёгкой улыбкой, поправляя воротник его рубашки. «Ты же умный мальчик, Минхо. Ты понимаешь, что лучше для тебя». И он понимал. Понимал, что ректор университета — это не просто работа. Это имя. Это связи. Это десятки людей, которые смотрят и ждут, что сын окажется таким же. Или хотя бы не опозорится. Минхо привык к этому взгляду — изучающему, оценивающему, чуть-чуть разочарованному, если он вдруг позволял себе слишком громко смеяться или слишком долго смотреть в окно вместо учебника. Поэтому к первому курсу он уже умел всё, что нужно. Умел сидеть прямо. Умел отвечать «да, это разумно» на любые предложения матери. Умел надевать серый пиджак, застёгивать его на среднюю пуговицу и выглядеть так, будто ему не тесно. Умел не спорить, когда его зачислили на юридический факультет — туда, где когда-то начинала сама госпожа ректор. «Тебе понравится», — сказала она, подписывая его заявление. Даже не спросила. Минхо кивнул. А потом поехал в общежитие. Университет был большим. Не просто большим — огромным, как отдельный город. Главный корпус с колоннами, реставрационное крыло с высокими окнами, дизайнерская мастерская, про которую Минхо слышал только краем уха, и четыре жилых блока в глубине кампуса. Ему достался третий. Блок Б-3. Система оказалась удобной — у каждого своя маленькая комната, общая кухня и гостиная на четырёх человек. Соседей он пока не видел. Только слышал однажды ночью — кто-то громко смеялся на кухне в два часа, а другой голос шипел: «Ты разбудишь всех». Потом снова смех, звон посуды, хлопок двери. Минхо тогда лежал в темноте и слушал. Ему было странно. Он привык к тишине — идеальной, выверенной, как всё в доме матери. А здесь стены дышали чужой жизнью. На третий день он решил изучить кампус. Не то чтобы ему хотелось гулять. Просто нужно было знать, где столовая, где библиотека, где корпуса, чтобы не опоздать на пары. Мать говорила, что пунктуальность — это уважение к себе и другим. Минхо запомнил. Он прошёл мимо спортзала, мимо маленького сквера с лавками, мимо корпуса искусств — того самого, где учились дизайнеры и реставраторы. Здание отличалось от других. На окнах висели странные инсталляции, на дверях — плакаты с афишами прошлогодних показов, а из открытой форточки пахло краской и, кажется, жжёным кофе. Минхо замер на секунду. Не потому что его что-то зацепило. Просто он вдруг подумал: как это — учиться там, где пахнет кофе и краской, а не заученным текстом из учебника? Где можно испачкать рукав и никому не будет дела? Он тут же отогнал эту мысль. Глупости. Он учится на юрфаке. У него хорошее расписание, хорошие преподаватели, хорошее будущее. Мать всё правильно рассчитала. Он почти поверил. А потом он увидел его. *** Столовая на первом этаже главного корпуса была вечно забита. Очередь к раздаче, гул голосов, звон ложек — Минхо ненавидел это место, но приходил, потому что больше есть было негде. Он взял поднос с рисом и чем-то, отдалённо напоминающим курицу, и начал высматривать свободное место. В углу у окна сидела компания. Минхо не хотел к ним. Он вообще ни к кому не хотел. Ему было проще есть в одиночестве, быстро, почти не жуя, и уходить обратно в свою пустую комнату. Но свободные стулья были только рядом с ними. Он уже собирался сесть спиной, чтобы не видеть чужих лиц, как вдруг кто-то громко засмеялся. Минхо поднял голову. И увидел Хёнджина. Парень сидел на стуле задом наперёд — ноги широко, руки на спинке, — и что-то рассказывал. Громко, с жестами, будто выступал на сцене. На нём были грубые чёрные ботинки, широкие брюки, простая водолазка, а поверх — пиджак. Но не такой, как у Минхо. Не серый, не скучный, не правильный. Пиджак был разрисован. Абстрактные линии, пятна, какие-то нашивки — казалось, он превратил одежду в искусство. Волосы Хёнджина были длиннее, чем у большинства, и падали на лицо, когда он смеялся. А когда он откидывал их назад, становилось видно серьгу — длинную, тонкую, чуть поблёскивающую. Минхо замер с подносом в руках. Он не мог объяснить, что именно его зацепило. Может быть, ботинки. Может быть, разрисованный пиджак. Может быть, сама манера сидеть — не как все, не правильно, а как будто ему всё равно. Как будто он никогда в жизни не слышал фразу «ты должен казаться правильным». Минхо стоял так несколько секунд. Может, больше. А потом Хёнджин вдруг повернул голову. Прямо на него. Их взгляды встретились. Одна секунда. Две. Хёнджин чуть приподнял бровь, будто спрашивал: «Ты чего стоишь?». Его лицо не стало злым или насмешливым — просто… заинтересованным. Минхо почувствовал, как краснеет. Он резко отвернулся, сел на первый попавшийся стул и уставился в свою тарелку. Рис вдруг показался самым интересным в мире. Сердце стучало где-то в горле. «Что это было?» — подумал он. — «Просто случайность. Он просто посмотрел. Все смотрят по сторонам». Но внутри что-то щёлкнуло. Как выключатель. Как момент, когда понимаешь — мир не такой плоский, как ты думал. Он не знал имени того парня. Не знал, на ком он учится, как его зовут, почему на нём этот странный разрисованный пиджак. Но он знал одно. Он запомнил его лицо. *** Прошло несколько дней. Минхо почти забыл тот случай в столовой — или сделал вид, что забыл. Он ходил на пары, делал вид, что ему интересно, возвращался в пустую комнату и смотрел в потолок. Иногда он рисовал на полях учебников. Не вытачки, не лекала — просто линии. Силуэты. Платья, которые он видел когда-то в журнале. Пальто, которое запомнилось нелепым воротником. Он не знал, зачем это делал. Рука сама тянулась к бумаге. В четверг он пошёл в библиотеку. Нужно было найти материал для эссе по римскому праву. Скука смертная, но мать могла спросить. Минхо поднялся на третий этаж, где хранились юридические сборники, и уже протянул руку к полке, как вдруг услышал шаги. Кто-то стоял в соседнем ряду. Минхо не придал этому значения. Библиотека есть библиотека. Но потом он услышал тихое: «Да где же она…» — и голос показался ему знакомым. Он выглянул из-за стеллажа. И снова увидел того парня. Нет, не Хёнджина. Другого. Кеды. Чёрно-белые Converse, потёртые, явно любимые. Узкие джинсы. Простая футболка, а поверх — пиджак со значками. Булавка в виде черепа. И волосы — взъерошенные, будто он только что встал или всё время проводил по ним рукой. Парень стоял у стеллажа с дизайнерскими журналами и рылся в верхней полке, вставал на цыпочки, чертыхался. Не замечал Минхо. А Минхо не мог отвести взгляд. Что-то было в этом парне другое. Не громкое, как у Хёнджина. Не театральное. А какое-то… тёплое? Уютное? Минхо не умел подобрать слово. Он уже хотел уйти — тихо, незаметно, пока его не заметили, — но в последний момент поставил поднос с книгами на край полки. Те соскользнули. Грохот разнёсся по всей библиотеке. Парень обернулся. Их взгляды встретились. — Осторожнее, — сказал парень и улыбнулся. Не насмешливо, не громко. А так, будто они уже были знакомы. Минхо открыл рот, чтобы извиниться, но слова застряли в горле. Парень наклонил голову, посмотрел на него чуть дольше, чем нужно для случайного взгляда, и вдруг спросил: — Ты с юрфака, да? Я тебя в столовой видел. С таким лицом, будто рис тебя обидел. Минхо не нашёлся, что ответить. Парень рассмеялся — тихо, чтобы не шуметь в библиотеке, — и протянул руку: — Я Джисон. Дизайн одежды. А ты? Минхо сглотнул. — Минхо, — сказал он. — Юридический. Джисон кивнул, будто ничего удивительного в этом не было. — А почему тогда на полях рисуешь? — спросил он, кивая на блокнот, который Минхо не успел закрыть. Минхо посмотрел вниз. На раскрытой странице был набросок — девушка в платье с огромными рукавами. Кривовато, но живо. Он резко захлопнул блокнот. — Просто так, — сказал он слишком быстро. Джисон ничего не ответил. Только улыбнулся — той же тёплой, чуть лукавой улыбкой — и сказал: — Ладно. Может, ещё увидимся, Минхо с юрфака. И ушёл, оставив после себя запах кофе и какой-то лёгкой, неправильной свободы. Минхо стоял посреди библиотеки с зажатым под мышкой блокнотом и чувствовал, как внутри разрастается что-то новое. Он не знал, что это было. Но хотел узнать. --- После того дня в библиотеке Минхо поймал себя на том, что ищет Джисона взглядом. Это случилось не сразу. Сначала он просто шёл по коридору и вдруг ловил себя на мысли: «А что, если он сейчас выйдет из-за угла?». Потом он начал замечать других дизайнеров — их легко было узнать по потрёпанным сумкам, свёрткам ткани, вечно испачканным краской рукам. Но Джисона среди них не было. Или почти не было. В пятницу Минхо зашёл в столовую в неурочный час — между парами, когда народу было меньше. Он взял кофе и уже повернулся к выходу, как вдруг увидел знакомую спину. Кеды. Пиджак со значками. Джисон сидел за дальним столиком, один, и что-то быстро рисовал в блокноте, периодически отхлёбывая из кружки. Он не заметил Минхо. Минхо замер. Он мог бы подойти. Сказать «привет» или «снова ты». Но ноги не слушались. Вместо этого он развернулся и вышел, сделав вид, что ничего не видел. Сердце стучало. «Дурак», — подумал он о себе. — «Чего я боялся? Он просто человек. Мы просто говорили в библиотеке». Но он знал почему. Потому что если бы он подошёл, пришлось бы объяснять, почему он вообще его запомнил. Почему среди сотен лиц в кампусе он выделил именно это. А у Минхо не было ответа. В понедельник повезло меньше. Он возвращался с пары по гражданскому праву и нёс под мышкой тяжёлый сборник законов. В коридоре было людно — первокурсники меняли аудитории, кто-то смеялся, кто-то спорил о чём-то громком. Минхо привычно нырнул в поток и почти дошёл до лестницы, когда кто-то толкнул его в плечо. Книга выпала. Страницы веером рассыпались по полу. — Ай, прости, я не специально! Минхо поднял голову и обмер. Перед ним стоял Джисон. Живой, близко — так близко, что Минхо видел маленькую сережку в его ухе, потёртый край воротника, царапину на кеде. — О, это ты, — сказал Джисон, узнав его. — Минхо с юрфака? Минхо кивнул, не в силах выдавить ни слова. Джисон уже присел на корточки и начал собирать листы. Быстро, ловко, будто всю жизнь только этим и занимался. — Тяжёлая у тебя книжка, — сказал он, складывая страницы в стопку. — Из неё всё вываливается. — Это сборник законов, — выдавил Минхо. Голос прозвучал глухо. — А, — Джисон поднял на него глаза. — Точно. Ты же юрист. Ну, держи. Он протянул стопку. Минхо взял. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Джисон не отдёрнул руку. Посмотрел на Минхо чуть дольше, чем нужно, и улыбнулся — той же тёплой, чуть лукавой улыбкой. — Следи за книгами, — сказал он. — А то в следующий раз я их себе заберу. И ушёл. Быстро, легко, оставив после себя запах кофе и какой-то странной лёгкости. Минхо стоял посреди коридора с прижатым к груди сборником законов и чувствовал, как горят кончики пальцев. «В следующий раз», — повторил он про себя. — «Он сказал «в следующий раз». Значит, он тоже запомнил. Это открытие было одновременно и радостным, и пугающим. *** Через два дня Минхо увидел Джисона снова. На этот раз он шёл в спортзал — мать настояла на том, чтобы он «поддерживал форму», и Минхо послушно ходил на вечерние тренировки два раза в неделю. Дорога проходила мимо корпуса искусств. И там, у чёрного входа, курила небольшая компания. Минхо узнал их сразу. Тот самый парень с разрисованным пиджаком — Хёнджин, как он потом узнал от кого-то из одногруппников. Рядом с ним стоял парень, который что-то спокойно объяснял. Третий сидел на корточках и рылся в сумке, из которой торчали свёртки ткани. А Джисон стоял чуть в стороне и смотрел на небо. Просто стоял, задрав голову, с бездумной улыбкой, и грелся на солнце. Минхо замер за углом, чтобы его не заметили. Он знал, что это глупо. Что он похож на сталкера. Что нормальные люди не прячутся за углом, чтобы посмотреть на того, кто им просто… понравился? Он не знал, можно ли это называть «понравился». Он вообще ничего не знал. Джисон повернул голову. Посмотрел прямо на угол, за которым прятался Минхо. И помахал рукой. Минхо отскочил так резко, что чуть не упал. Сердце колотилось где-то в горле. «Он меня видел? Он точно меня видел? Зачем я вообще сюда пришёл?» Он развернулся и почти побежал к спортзалу, проклиная себя за то, что не может вести себя как нормальный человек. *** В тот вечер он лежал в своей комнате и смотрел в потолок. Соседи за стеной снова смеялись на кухне. Кто-то играл на гитаре — плохо, но весело. Минхо привычно отгородился от этого шума, но сегодня он звучал иначе. Не раздражал. А манил. Он достал блокнот — тот самый, с полей которого когда-то смотрели наброски — и открыл чистую страницу. Рука сама вывела силуэт. Плечи, талия, длинная юбка. Потом он добавил воротник — широкий, нелепый, какой-то слишком смелый. «Что я делаю?» — подумал он. — «Я должен читать про римское право». Но он не закрыл блокнот. Вместо этого он нарисовал ещё один набросок. Потом ещё. А на третьем у него получился не силуэт платья, а лицо. Кеды. Взъерошенные волосы. Улыбка. Минхо смотрел на рисунок несколько минут, потом резко захлопнул блокнот и спрятал его под подушку. — Это ничего не значит, — сказал он в пустоту. Но в груди уже росло что-то, чему он не мог дать имя. *** На следующий день он снова пошёл в библиотеку. Не потому, что ему нужно было. А потому, что надеялся. Он не знал, на что надеялся. Что Джисон снова придёт? Что они снова столкнутся в проходе? Что он наконец наберётся смелости и скажет что-то умное, а не просто выдавит «здравствуй»? Минхо поднялся на третий этаж, сел на своё обычное место у окна и разложил учебники. Через десять минут дверь скрипнула. Он поднял голову. На пороге стоял Джисон. С блокнотом под мышкой и кружкой кофе в руке. Он увидел Минхо и на секунду замер. Потом улыбнулся — не громко, не навязчиво, а как-то… виновато? Будто его поймали на том, что он тоже ищет. — Привет, — сказал Джисон тихо. — Место свободно? Минхо посмотрел на стул напротив. Он был свободен. Всегда был свободен. — Да, — сказал он. — Садись. И сердце снова заколотилось где-то в горле. --- Они сидят друг напротив друга. Джисон поставил кружку с кофе, положил на стол большой лист бумаги — не блокнот, а настоящий ватман, сложенный пополам. Минхо смотрит в учебник, но не видит ни одной буквы. — Ты всегда так смотришь на книги? — спрашивает Джисон, не поднимая головы. Он уже раскрыл лист и что-то чертит карандашом. — Как? — Как будто они тебя обидели. Минхо молчит. Он краем глаза следит за руками Джисона — те двигаются быстро, уверенно. Карандаш, потом линейка, потом снова карандаш. На листе появляются линии, цифры, какие-то пометки. — Что это? — не выдерживает Минхо. — Юбка, — спокойно отвечает Джисон. — Пытаюсь сделать полу-солнце с кокеткой. Вот здесь будет кокетка, — он обводит верхнюю часть чертежа, — а здесь клешение от талии. Если я правильно разведу, получится мягкий фалд внизу. Минхо не понимает половины слов. «Кокетка», «фалды», «развести» — это звучит как иностранный язык. Но ему нравится смотреть, как Джисон работает. Как хмурится, когда линия идёт не туда. Как проводит пальцем по бумаге, проверяя что-то невидимое. — А можно просто… не чертить? — осторожно спрашивает Минхо. — Взять и вырезать? Джисон поднимает голову и смотрит на него с интересом. — Можно. Это называется наколка. Феликс так любит. Прямо на манекене ткань булавками закалывает. Но мне удобнее сначала на бумаге. Так я вижу, как оно будет сидеть. Он снова склоняется над чертежом. Проводит дугу от талии до низа. Откладывает сантиметр, потом ещё. — Вот здесь, — бормочет он себе под нос. — Если добавить два сантиметра по боковому шву, то кокетка ляжет ровнее. Минхо заворожённо смотрит. Он никогда не думал, что одежду можно «чертить». Ему казалось, что дизайнеры просто берут и шьют, как придётся. Но Джисон сидит перед ним и высчитывает миллиметры, как математик. — Ты так и будешь смотреть? — вдруг спрашивает Джисон, не отрываясь от бумаги. Минхо краснеет. — Я не… я просто… — Я не против, — Джисон поднимает глаза и улыбается. — Просто спросил. Он откладывает карандаш и откидывается на спинку стула. — Знаешь, что самое сложное в этой юбке? — Что? — Кокетка. Если сделать её слишком широкой, юбка будет топорщиться. Если слишком узкой — потеряется смысл. Нужно поймать момент, когда она просто держит форму, но не давит. Минхо слушает и чувствует, как в груди разливается что-то тёплое. Джисон говорит об одежде так, будто речь идёт о живом человеке. «Держит форму», «не давит», «теряется смысл» — у него целая философия из ткани и линий. — А ты давно этим занимаешься? — спрашивает Минхо. — С детства, — Джисон снова берёт карандаш. — Бабушка научила. Она портнихой была. Говорила: «Джисон, ткань — это характер. Не уважишь её — она тебе отомстит». Он смеётся, и Минхо тоже улыбается. Они замолкают. Джисон снова склоняется над чертежом, а Минхо смотрит на его руки. Длинные пальцы, чуть испачканные графитом. На одном — тонкое серебряное кольцо. «Он не такой, как все», — думает Минхо. — «Он вообще не такой». Через десять минут Джисон откладывает карандаш и потягивается. — Всё, с меня хватит на сегодня. Глаза слипаются. — Ты почти закончил? — Почти. Осталось низ развести. Это уже минут на пять. Он смотрит на Минхо, чуть склонив голову. — Ты сегодня без рисунков? Минхо вздрагивает. Он надеялся, что Джисон не заметит. — Я… не рисую. Я учу римское право. — Римское, — Джисон усмехается. — А оно тебе надо? Вопрос звучит не грубо. Скорее любопытно. — Надо, — говорит Минхо тихо. — Мать хочет. — А ты? — Что — я? — Ты хочешь? Минхо не знает, что ответить. Он никогда не задавал себе этот вопрос. Или задавал, но сразу же затыкал. Джисон смотрит на него несколько секунд, потом кивает, будто услышал то, что хотел. — Ладно, римское так римское. Но если надумаешь рисовать — покажешь? В прошлый раз я только край видел. Минхо сглатывает. — Может быть. Джисон собирает свои листы, засовывает их в потрёпанную папку. Поднимается. — Пока, Минхо. Увидимся. — Пока. Джисон уходит, но на пороге оборачивается. — Слушай, ты часто здесь бываешь? — Не очень, — врёт Минхо. — А я часто. Если увидимся ещё — будет круто. И уходит, оставив после себя запах кофе и графита. Минхо остаётся один. Смотрит на пустой стул напротив. На крошки от печенья, которые рассыпал Джисон. На воображаемые линии юбки, которые тот чертил. Он достаёт блокнот и открывает чистую страницу. Рука сама выводит силуэт. Плечи, талия, длинная юбка. «Ты хочешь?» — спрашивает голос Джисона в голове. Минхо не знает ответа. Но он закрывает учебник по римскому праву и начинает рисовать. --- После того дня в библиотеке Минхо поймал себя на том, что его маршруты изменились. Раньше он ходил от общежития к корпусу и обратно, иногда сворачивая в столовую. Прямые линии. Предсказуемо. Правильно. Теперь он вдруг начал делать крюки. Проходил мимо корпуса искусств, даже если это было не по пути. Заглядывал в столовую в то время, когда там обычно обедали дизайнеры. Останавливался у доски объявлений, хотя ему ничего не было нужно. Он не говорил себе «я ищу Джисона». Но искал. И иногда находил. Однажды — у входа в спортзал. Джисон сидел на лавочке с банкой газировки и смотрел на пробегающих мимо студентов. Увидел Минхо, помахал рукой. Минхо помахал в ответ и пошёл дальше, чувствуя, как глупая улыбка расползается по лицу. В другой раз — в коридоре главного корпуса. Джисон нёс несколько свёртков ткани и спорил о чём-то с тем самым парнем — Феликсом, как Минхо теперь знал. Они говорили быстро, иногда перебивая друг друга, но без злости. Минхо хотел подойти, но передумал. Прошёл мимо, сделав вид, что не заметил. А потом они столкнулись снова в библиотеке. Джисон уже сидел на их обычном месте — у окна, на третьем этаже. Перед ним лежал раскрытый ватман, на этот раз с каким-то сложным чертежом, похожим на геометрическую карту. Он поднял голову, когда Минхо вошёл. — Я знал, что ты придёшь, — сказал Джисон без приветствия. — Откуда? — Ты приходишь сюда каждый день в четыре. Я уже заметил. Минхо замер. Он не думал, что его засекли. — Я учусь, — сказал он, садясь напротив. — Угу, — Джисон усмехнулся. — Конечно. Он отодвинул свой чертёж, освобождая место. — Как успехи с римским правом? — Скучно. — Всё ещё скучно? — Всё ещё. Джисон кивнул, будто это был правильный ответ. — Слушай, — сказал он, помолчав. — А ты когда-нибудь пробовал что-то сшить? Ну, руками? Минхо задумался. — В школе была технология. Мы пришивали пуговицы. — Пришивание пуговиц не считается, — отрезал Джисон. — Я про настоящее. Чтобы иголка, ткань, выкройка. — Нет. — Хочешь попробовать? Минхо почувствовал, как сердце пропустило удар. — Не знаю. Я ничего не умею. — Никто ничего не умеет, пока не попробует, — сказал Джисон просто. — Я не предлагаю тебе сразу шить коллекцию. Просто… посмотреть. Как это делается. У нас в мастерской есть манекены, ткани, нитки. Можно прийти, покрутиться. Он сказал это легко, будто приглашал на чашку кофе. Но для Минхо это звучало как приглашение в другой мир. — Я подумаю, — сказал он, хотя уже знал, что согласится. Джисон улыбнулся и снова уткнулся в свой чертёж. — Думай, — сказал он. — Только не слишком долго. Мы в конце года коллекцию делаем. Если хочешь увидеть настоящий хаос — тебе точно стоит прийти. Он замолчал, и Минхо снова смотрел на его руки. На то, как они уверенно водят карандашом по бумаге. Как иногда останавливаются, чтобы почесать переносицу. Как перебирают линейки и лекала, которые Минхо даже не умел называть. — А что за коллекция? — спросил он, чтобы продлить разговор. — Женская, — сказал Джисон, не поднимая головы. —пять моделей. Каждый делает что-то своё. Феликс отвечает за крой, Хёнджин — за декор, я — за общую концепцию. Плюс Чонин помогает с цветом, он у нас интерьерщик. И Сынмин с пуговицами вечно возится. — Пуговицами? — Он их коллекционирует. Винтажные, странные, из прошлого века. Говорит, что деталь решает всё. Минхо слушал и чувствовал, как у него внутри что-то щёлкает. Как будто он заглянул в щёлку и увидел комнату, полную света. Ему хотелось туда. Не просто смотреть со стороны, а быть внутри. Среди этих людей, которые говорят о вытачках и кокетках так же страстно, как его одногруппники — о статьях уголовного кодекса. — А ты? — спросил Джисон, отрываясь от чертежа. — Ты чем занимаешься, кроме римского права? Минхо замялся. — Ничем, — сказал он честно. — Вообще ничем? — Вообще. Джисон посмотрел на него долгим взглядом. Не осуждающим. Скорее изучающим. — Это грустно, — сказал он наконец. — У каждого должно быть что-то, кроме учёбы. — У меня есть, — неожиданно для себя сказал Минхо. — Рисование. Он сам удивился своим словам. Он никогда не называл это «рисованием». Скорее «ерундой на полях». Джисон отложил карандаш. — Покажешь? Минхо помедлил. Потом достал блокнот и положил на стол. Не открывая. — Там ничего особенного. — Это я сам решу. Джисон протянул руку, но не взял блокнот. Просто ждал. Минхо открыл. На первой странице был женский профиль. Небрежно, но живо. Длинная шея, странный воротник, волосы, развевающиеся на ветру. Джисон смотрел молча. Потом перелистнул. На второй странице — платье с огромными рукавами. На третьей — пальто, которое Минхо увидел во сне и запомнил. — Это ты сам придумал? — спросил Джисон тихо. — Да. — Откуда? — Не знаю. Просто… вижу. И рисую. Джисон поднял глаза. В них не было насмешки. Только удивление и что-то ещё — что-то тёплое, от чего у Минхо защемило в груди. — У тебя талант, Минхо, — сказал он. — Ты понимаешь? Не каждый так видит. Минхо опустил взгляд. Ему хотелось спрятаться. И в то же время — чтобы Джисон говорил ещё. — Приходи в мастерскую, — сказал Джисон, возвращая блокнот. — Не сегодня, не завтра. Когда будешь готов. Но приходи. Он встал, собрал свои листы, улыбнулся — той же тёплой, чуть лукавой улыбкой — и ушёл. Минхо остался сидеть с блокнотом в руках. Сердце колотилось. «Приходи в мастерскую», — повторил он про себя. И понял, что уже решил. --- Минхо решился через три дня. Всё это время он прокручивал в голове разговор в библиотеке. «Приходи в мастерскую». Джисон сказал это так легко, будто речь шла о том, чтобы выпить кофе. Но для Минхо это было событие. Перешагнуть порог чужого мира, куда его звали, но он всё равно чувствовал себя самозванцем. В четверг после пар он не пошёл в общежитие. Вместо этого свернул к корпусу искусств. Здание внутри пахло краской, старой бумагой и ещё чем-то сладким — может быть, ванилью. Минхо никогда здесь не был. Коридоры казались лабиринтом: везде висели объявления, афиши, чьи-то эскизы. Он прошёл мимо аудитории с манекенами в окнах, мимо мастерской, откуда доносился шум швейных машин, и наконец нашёл нужную дверь. На ней висела табличка: «Дизайн-студия. Посторонним вход разрешён». Минхо постоял секунду и постучал. Дверь открыл парень, которого он не узнал. Ярко-рыжие кудри торчали в разные стороны, на нём был огромный свитер, а в руках — кружка с чаем. — Ты к кому? — спросил он, щурясь. — Я… Минхо. Я ищу Джисона. Рыжий парень обернулся внутрь и крикнул: — Джисон! Тут тебя какой-то юрист спрашивает! Из глубины комнаты послышалось: «Пусти уже, Чонин». Чонин посторонился. За его спиной оказалась большая комната, заваленная тканью, эскизами, лекалами. В углу стояли три манекена. На одном была надета недоделанная блузка с торчащими булавками. На столе — чашки, ножницы, карандаши, рулоны кальки. Пахло кофе. Джисон сидел на подоконнике с блокнотом в руках. Увидел Минхо — и улыбнулся. — Пришёл, — сказал он. Без удивления. Будто ждал. — Пришёл, — ответил Минхо. В комнате было ещё несколько человек. Тот самый, которого Минхо запомнил по столовой — Хёнджин. Сейчас он сидел за столом, склонившись над листом кальки, и чертил что-то линейкой. На нём была та же дерзкая манера — чёрные ботинки, широкие брюки, пиджак, разрисованный абстрактными линиями. Рядом с манекеном стоял Феликс — парень, которого Минхо видел в коридоре с Джисоном. Феликс держал в руках булавки и кусок ткани. Его лицо было спокойным, но взгляд — цепким. Он кивнул Минхо, ничего не сказав. За столом сидел ещё один — блондин с мягкими чертами, который перебирал пуговицы из старой коробки. Сынмин. Он поднял голову, посмотрел на Минхо и вежливо улыбнулся. А Чонин уже устроился на диване, отхлёбывая чай. — Проходи, — сказал Джисон, спрыгивая с подоконника. — Не бойся. Минхо сделал шаг, второй. И тут началось. — Нет, ты посмотри на посадку, — сказал Феликс, не оборачиваясь. Он стоял у манекена и прикалывал ткань булавками. — Если мы оставим вытачку в пройме, плечо будет торчать. Хёнджин отложил линейку. — А я тебе говорю — убери вытачку, сделай рельеф от плеча. Будет графичнее. — Рельеф? — Феликс повернулся. — Ты понимаешь, как сложно его просчитать на груди? Вытачка сядет идеально, а рельеф может перекосить. — Перекосить, если ты криво наколешь, — парировал Хёнджин. — А на бумаге я всё выверю до миллиметра. — А ткань? — Феликс повысил голос. — Ты на бумаге её не почувствуешь. Рельеф на кальке — это одно, а на шёлке — другое. — Ты просто боишься, потому что твоя наколка не даёт симметрии, — Хёнджин встал из-за стола. — А мне симметрия не нужна. Мне нужен характер. — Характер? — Феликс усмехнулся. — Ладно. Давай сделаем твой рельеф. Но если он поползёт — перешивать будешь ты. Ночью. Один. Хёнджин выдержал паузу. — А если получится — ты моешь посуду месяц. — Идёт Джисон тихо засмеялся и повернулся к Минхо. — Добро пожаловать в нашу мастерскую. — Они всегда так? — спросил Минхо. — Только когда не спят, — ответил Джисон. — А они почти никогда не спят. Минхо смотрел на Феликса, который уже снова склонился над манекеном, на Хёнджина, который вернулся к своей кальке, и не понимал, как можно так горячо спорить о каком-то шве. Но ему это нравилось. — Можно я просто посижу? — спросил он. — Конечно, — сказал Джисон. — Сиди сколько хочешь. Минхо сел на свободный стул и остался. Среди чужого шума, чужой ткани, чужих споров он вдруг почувствовал себя не лишним. А почти своим. Он не знал, что это было. Но впервые за долгое время ему не хотелось быть правильным. --- Минхо просидел в мастерской около часа. За это время он успел привыкнуть к шуму, к запаху кофе и ткани, к тому, как Феликс молча перекалывает булавки, а Хёнджин комментирует каждый его шаг. Джисон иногда вставлял что-то в их спор, но чаще просто рисовал в своём блокноте. А потом дверь с грохотом распахнулась. В комнату влетел парень в белой футболке, которая обтягивала плечи и грудь. Короткие чёрные волосы были мокрыми, будто он только что из душа. В руках он держал бутылку с водой и полотенце. — Чанбин, — представил его Джисон, увидев вопрос в глазах Минхо. — Дизайн спортивной одежды. И качалка. — Не только качалка, — сказал Чанбин, бросая полотенце на стул. — Я ещё умею строить лекала так, что они не перекашиваются на фигуре. В отличие от некоторых. Он покосился на Хёнджина. — Мои лекала не перекашиваются, — лениво ответил Хёнджин. — Они повторяют анатомию. — Анатомию манекена, — хмыкнул Чанбин и плюхнулся на диван рядом с Чонином. Минхо смотрел на него и не понимал, как этот накачанный парень оказался в компании дизайнеров одежды. — Он шьёт уличную одежду, — пояснил Джисон. — Толстовки, карго, функциональные вещи. С карманами, которые действительно нужны. Чанбин ненавидит бесполезные детали. — Бесполезные детали — это не моё, — подтвердил Чанбин, откручивая крышку бутылки. — Если карман не влезает в телефон — это не карман. Если шов натирает — это не шов. И если рукав посажен с перекосом, то хоть сто раз его отпаривай — сидеть не будет. — А если футболка не обтягивает бицепс? — подколол Хёнджин. — Тогда это не моя футболка, — серьёзно ответил Чанбин. Минхо улыбнулся. Ему нравилось, как они перешучиваются. Через некоторое время Феликс отвлёкся от манекена и подошёл к столу. Он сел рядом с Минхо и молча разложил перед собой лист с эскизами. Минхо бросил взгляд — там были женские силуэты с необычными рукавами: одни расширялись книзу, другие были присборены у плеча. — Это ты нарисовал? — спросил Минхо. — Да, — коротко ответил Феликс. — Рукав «летучая мышь». Классика двадцатых. Потом переработал под современную посадку. — Двадцатые? — переспросил Минхо. — Двадцатые годы, прошлый век, — подал голос Хёнджин. Он отложил линейку и повернулся к Минхо. — Тогда в моду вошли прямые силуэты, заниженная талия, никаких вытачек на груди. Всё просто и вертикально. Обработка срезов — минимальная, часто швы наружу. Сейчас такое редко встретишь, потому что сложно с посадкой. — А в шестидесятых, наоборот, начали экспериментировать, — продолжил Феликс, неожиданно поддержав разговор. — Геометрический крой, контрастные цвета, пластик, винил. Рукава часто втачивали с открытой проймой — это когда рукав пришивают к лифу, а потом обрабатывают срез косой бейкой. Смотрится агрессивно. — Я люблю смешивать эти эпохи, — сказал Хёнджин. — Беру, например, плечо из восьмидесятых — объёмное, с подплечником — и сажаю его на тонкую бретель, как в шестидесятых. Получается странно, но если подобрать правильную посадку по фигуре — работает. Минхо слушал и не перебивал. Он не понимал и половины — «открытая пройма», «косая бейка», «посадка по фигуре» — но ему нравился их огонь. Как они говорили о тканях и швах так, будто речь шла о живых людях. — А ты что думаешь? — вдруг спросил Хёнджин, посмотрев прямо на Минхо. — Я? — растерялся Минхо. — Я ничего не думаю. Я вообще не разбираюсь. — А зря, — сказал Хёнджин. — У тебя вид человека, который разбирается. — Какой вид? — Неправильный, — усмехнулся Хёнджин. — Ты выглядишь как юрист, но смотришь как дизайнер. Минхо не нашёлся, что ответить. Джисон из угла тихо засмеялся. — Не смущай его, Хёнджин. — Я не смущаю, — Хёнджин пожал плечами. — Я констатирую. Он снова взялся за линейку, а Феликс вернулся к своему манекену. Чанбин открыл ноутбук и что-то чертил — наверное, очередные карго с кучей карманов. А Чонин всё ещё сидел на диване и перебирал лоскутки, иногда поднимая их к свету. Минхо сидел и смотрел на них. Ему казалось, что он попал в другой мир. Мир, где люди не боятся спорить, ошибаться, переделывать. Где можно надеть разрисованный пиджак и никто не спросит «ты нормальный?». Где можно качать пресс на коврике посреди мастерской и это никого не удивляет. — Нравится? — спросил Джисон, подходя к нему. — Да, — честно сказал Минхо. — Очень. Джисон улыбнулся. — Тогда приходи ещё. Завтра, например. — Завтра у меня римское право, — сказал Минхо, и эта фраза прозвучала как оправдание. — После римского, — не отступил Джисон. Минхо посмотрел на него. На кеды, на значок с черепом, на тёплую улыбку. — Хорошо, — сказал он. — После римского. И почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. Правильно. Неправильно. Ему было всё равно. --- После той мастерской Минхо начал приходить чаще. Сначала раз в неделю. Потом два. Потом он поймал себя на том, что сворачивает к корпусу искусств даже в дни, когда Джисон не звал. Просто чтобы посидеть на старом диване, послушать, как Феликс спорит с Хёнджином, посмотреть, как Чонин подбирает ткани под светом лампы. Но настоящие разговоры с Джисоном случались за пределами мастерской. В библиотеке. В столовой. Однажды — на скамейке у спортзала, куда Минхо пришёл, потому что Чанбин уговорил его «хоть раз в жизни присесть с нормальным весом». Джисон сидел рядом, пил кофе из картонного стаканчика и комментировал проходящих мимо студентов. — Смотри, — сказал он, кивая на девушку в длинном пальто. — Это Balenciaga прошлого сезона или очень хорошая подделка. Видишь, как плечо сидит? У оригинала там чёткий угол, почти квадрат. А здесь плечо округлое, значит, либо перешивали, либо реплика. Минхо посмотрел на плечо. Ничего не понял. — А я и не знал, что ты можешь определить на глаз, — сказал он. — Я много чего могу определить на глаз, — усмехнулся Джисон. — Например, что у того парня кроссовки Nike Air Max 97 — оригинал, потому что подошва приклеена ровно, и сетка не топорщится. А вон у того — подделка. Слишком широкий язычок. Минхо перевёл взгляд на парня в серой толстовке. Кроссовки казались ему обычными. — Ты серьёзно? — спросил он. — Серьёзнее некуда, — сказал Джисон. — Это профессиональная деформация. Я теперь везде это вижу. На улице, в метро, даже во сне иногда. — И что, никогда не можешь отключиться? — Почему? Могу. Когда смотрю на тебя. Минхо замер. Джисон допил кофе, смял стаканчик и бросил его в урну. Попал не глядя. — Пойдём, — сказал он. — Покажу кое-что. Они пошли через кампус. Не к корпусу искусств, а к старому зданию библиотеки — тому самому, где Минхо сидел с учебниками по римскому праву. Джисон шёл быстро, иногда оглядываясь, проверяя, идёт ли Минхо за ним. У входа в библиотеку он остановился. — Смотри наверх, — сказал он. Минхо поднял голову. Над входом был лепной барельеф — завитки, листья, какие-то ленты. — Это называется гирлянда, — сказал Джисон. — Не в смысле новогодняя, а архитектурная. Такие делали на зданиях в девятнадцатом веке. Видишь, как листья переплетаются? Это акант. Символ победы, жизни, всякое такое. — Откуда ты знаешь? — спросил Минхо. — У нас был курс истории костюма и архитектуры. Я сначала злился, думал, зачем дизайнеру одежды лепнина на стенах. А потом понял — это всё связано. Те же линии, те же пропорции. Воротник пиджака может повторять изгиб этой гирлянды. И тогда он будет красивым, даже если ты не понимаешь почему. Минхо смотрел на барельеф и пытался увидеть в нём воротник. Не получалось. Но ему нравилось, как Джисон говорит. Спокойно, уверенно, будто открывает секрет, который знает только он. — А вон там, — Джисон показал на соседнее здание. — Видишь кокошник над окном церкви? Это не просто декор. Это повторяет силуэт традиционного русского головного убора. Такие же линии были в платьях начала двадцатого века. — Ты серьёзно изучал это всё? — спросил Минхо. — А ты думал, дизайн — это просто рисовать красивые картинки? — Джисон усмехнулся. — Нет. Это знать, почему одна линия работает, а другая нет. Почему в двадцатых полюбили прямые силуэты, а в пятидесятых вернулись к приталенным. Это история, анатомия, химия тканей и немного магии. Он повернулся к Минхо. Солнце светило ему в спину, делая волосы почти золотыми. — Мне нравится, что ты слушаешь, — сказал Джисон. — Большинству плевать. Они думают: «ну одежда, ну сумка, что там сложного?». А ты смотришь. И задаёшь вопросы. Минхо опустил взгляд. — Мне просто интересно, — сказал он. — Вот именно, — ответил Джисон. Они пошли дальше. Минхо не знал, куда они идут, но ему было всё равно. Рядом с Джисоном даже обычная прогулка по кампусу превращалась в экскурсию. — Вон у той девушки сумка, — сказал Джисон через минуту. — Louis Vuitton. Скорее всего, подделка. — Почему? — Видишь монограмму? На оригинале цветочки и буквы LV расположены симметрично относительно шва. А здесь сбиты. И барельеф — то есть сам рисунок кожи — слишком плоский. У настоящего LV он объёмный, пальцем чувствуется. — Ты и это можешь определить на расстоянии? — На расстоянии, в темноте, с закрытыми глазами, — серьёзно сказал Джисон. — Это моя жизнь, Минхо. Минхо улыбнулся. — Ты смешной, — сказал он. — Я знаю, — ответил Джисон. Они вышли к небольшому скверу между корпусами. Джисон сел на лавочку, похлопал рядом. Минхо сел. — Слушай, — сказал Джисон. — А ты никогда не хотел попробовать? Ну, сам что-то придумать? Не одежду, а что угодно. Просто чтобы было твоё. Минхо задумался. — Не знаю, — сказал он честно. — Раньше нет. А сейчас… может быть. — Из-за меня? — спросил Джисон, и в его голосе не было наглости. Только любопытство. Минхо помолчал. — Из-за тебя тоже, — сказал он тихо. Джисон не ответил. Он просто сидел и смотрел на здание напротив, где на фасаде тоже был барельеф — другой, с какими-то птицами и ветками. — Это называется «павлиний хвост», — сказал он наконец. — Видишь, как веером расходятся линии? Так же можно раскроить юбку. И тогда она будет лежать идеально. Минхо посмотрел на барельеф. Потом на Джисона. — Ты везде видишь одежду, — сказал он. — Я везде вижу красоту, — поправил Джисон. — Просто одежда — это способ её рассказать. Они замолчали. Солнце садилось за корпуса, тени становились длиннее. Где-то вдалеке играла музыка — кто-то репетировал в актовом зале. — Минхо, — сказал Джисон. — Мм? — Я рад, что ты пришёл тогда в библиотеку. Правда. Минхо повернул голову. Джисон смотрел не на него, а куда-то вперёд, на дорожку, усыпанную жёлтыми листьями. — Я тоже рад, — сказал Минхо. И понял, что это правда. --- Прошло ещё две недели. Минхо теперь заходил в мастерскую почти каждый день. Он привык к запаху кофе, к вечным спорам, к тому, что Чонин мог полчаса рассматривать два куска ткани, а потом выносить вердикт: «этот теплее, этот холоднее». Он привык к тому, что Феликс почти не разговаривает, но если говорит — всегда по делу. И к тому, что Хёнджин комментирует абсолютно всё. — Ты сегодня пришёл с левой ноги, — сказал ему Хёнджин в пятницу, даже не поднимая головы от эскиза. — Это видно по посадке брюк. Левая штанина сидит чуть выше правой. Ты либо хромаешь, либо перекосило пояс. Минхо посмотрел на свои брюки. Они и правда сидели странно. — Я не заметил, — сказал он. — А я заметил, — Хёнджин отложил карандаш и посмотрел на Минхо с любопытством. — Ты вообще какой рукой рисуешь? — Правой, — сказал Минхо. — Но иногда левой. — Амбидекстр? — Хёнджин приподнял бровь. — Что-то вроде того. Но пишу всё равно левой. Так удобнее. Хёнджин хмыкнул. — Знаешь, есть статистика: среди творческих людей левшей больше, чем среди остальных. Что-то с работой полушарий связано. Правое полушарие отвечает за образы, интуицию — вот левши его чаще используют. А правши застревают в логике и аналитике. — То есть я должен был родиться левшой, но что-то пошло не так? — спросил Минхо. — Или так, — Хёнджин пожал плечами. — Или ты просто упрямый. Джисон, который сидел на подоконнике и слушал, вдруг вставил: — Хёнджин, отстань от человека. Он пришёл учиться, а не проходить тест на креативность. — Я просто интересуюсь, — ответил Хёнджин. — Минхо не обижается. Правда? — Правда, — сказал Минхо. — Я уже привык. В тот же вечер Джисон позвал его в свой блок. — Приходи, — сказал он. — Посидим. Поговорим. У Чонина будет печенье. Блок дизайнеров находился в том же здании общежития, что и блок Минхо, — Б-3, этажом выше. Минхо поднялся по лестнице, нашёл нужную дверь и постучал. Открыл Чанбин. В этот раз на нём была не обтягивающая футболка, а свободная толстовка с надписью «CUT & SEW» на груди. — О, юрист пришёл, — сказал он без злобы. — Проходи. Общая комната оказалась больше, чем у Минхо. В углу стоял продавленный диван, на стенах висели эскизы и фотографии, на полу — груда подушек. Везде были разбросаны журналы, карандаши, какие-то лоскуты. Но выглядело это не бардаком, а уютом. Чонин сидел на кухне с кружкой чая. Увидел Минхо, махнул рукой. — Печенье в вазе, — сказал он. — Не всё сразу. Феликс сидел в кресле с ноутбуком на коленях и что-то чертил. Он поднял голову, кивнул и снова уткнулся в экран. Хёнджина не было. И Джисона тоже. — Джисон в душе, — сказал Чанбин. — Садись пока. Минхо сел на диван. Рядом приземлился Чонин с кружкой. — Слушай, — сказал Чонин. — А ты правда амбидекстр? — Откуда ты знаешь? — удивился Минхо. — Хёнджин рассказал. Он вообще всё замечает. Бесит, но полезно. Пришёл Джисон — с мокрыми волосами, в старой футболке и пижамных штанах с ананасами. Минхо никогда не видел его таким домашним. Без пиджака со значками, без кед, без намёка на рокерский стиль. — Что уставился? — спросил Джисон. — Дома можно. — Можно, — согласился Минхо. Они сидели в гостиной, болтали о пустяках, ели печенье. Феликс иногда вставлял слово, Чанбин рассказывал про новую программу для построения лекал, а Чонин показывал цветовые раскладки на планшете. А потом Минхо сказал то, что вертелось у него на языке последние дни. — Я вот смотрел на ваши эскизы, — начал он неуверенно. — У вас все модели очень… городские. Строгие линии. Чёткие формы. — Ну да, — сказал Джисон. — Капсула для повседневной носки. — А что, если добавить что-то текучее? — Минхо замялся. — Ну, не просто прямые линии, а… как драпировка. Как вода. У вас в цветах уже есть тёмно-синий. А если сделать одну модель из ткани, которая не держит форму, а струится? Наступила тишина. Феликс оторвался от ноутбука. Чонин перестал жевать печенье. — Продолжай, — сказал Джисон тихо. — Ну, я не знаю терминов, — Минхо почувствовал, что краснеет. — Просто представьте: все модели жёсткие, графичные. А одна — мягкая, будто её ветром сдуло. Контраст. Это же работает? Чонин посмотрел на Джисона. Джисон — на Феликса. Феликс медленно кивнул. — Он прав, — сказал Феликс. — Контраст фактур. Я не подумал. — Я тоже, — признался Джисон. — Минхо, ты гений. — Я просто сказал, — Минхо опустил взгляд. — Просто сказал, — усмехнулся Хёнджин, который бесшумно вошёл в комнату и уже стоял в дверях. — Дизайнеры три недели ломают голову, а юрист приходит и решает за пять минут. — Я не решаю, я… — Заткнись и прими комплимент, — перебил Хёнджин. Дверь снова открылась. На пороге стоял парень, которого Минхо раньше не видел. Чёрные короткие волосы, простая футболка, но чувствовалась в нём какая-то спокойная сила. Он держал в руках пакет с продуктами и улыбался. — Бан Чан, — сказал Чанбин. — Старший. Брат Феликса. — Привет, — Бан Чан поставил пакет на стол и посмотрел на Минхо. — А это кто? — Минхо, — ответил Джисон. — С юрфака. Наш новый… консультант. — Консультант по глупостям, — добавил Хёнджин. Бан Чан кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое и одновременно грустное. Он улыбнулся Минхо, но улыбка вышла не до конца. — Рад познакомиться, — сказал он. — Если Джисон тебя привёл — значит, ты нормальный. — Спасибо, — ответил Минхо. Бан Чан сел на диван, и разговор продолжился. Но Минхо заметил, как Феликс напрягся, когда брат вошёл. Как Чанбин стал говорить тише. Как Хёнджин ушёл на кухню и делал вид, что моет кружку. Что-то было не так. Позже, когда все разошлись по своим комнатам, Джисон и Минхо остались на кухне вдвоём. — У Бан Чана что-то случилось? — спросил Минхо тихо. Джисон помолчал. — Он хотел быть дизайнером, — сказал он наконец. — Поступил на тот же факультет два года назад. Очень талантливый был. Но родители сказали: «Иди в бизнес, корми семью». Он перевёлся на менеджмент. Помогает нам с организацией показов, с бюджетом. Но сам не шьёт. — И поэтому он грустный? — Он не грустный, — Джисон покачал головой. — Он… сломанный внутри. Не показывает, но мы видим. Феликс особенно. Он винит себя, что брат пожертвовал мечтой ради него. Минхо молчал. Он думал о своей матери, о ректоре, о юрфаке, о том, как она решила за него. — Я понимаю Бан Чана, — сказал он тихо. Джисон посмотрел на него долгим взглядом. — Я знаю, — сказал он. — Поэтому ты здесь. Они сидели на кухне, пили остывший чай, и Минхо впервые рассказал кому-то про мать. Про то, как она выбирала за него школу, друзей, будущее. Про то, что он никогда не спорил. Про то, что рисунки на полях — это его маленький бунт, о котором никто не знает. Джисон слушал. Не перебивал. Не давал советов. А когда Минхо замолчал, сказал: — Ты не Бан Чан. Ты ещё можешь выбрать. — Могу? — спросил Минхо. — Всегда можешь, — ответил Джисон. — Вопрос не в том, чтобы бросить юрфак. Вопрос в том, чтобы не бросать себя. Они сидели рядом в полутьме. Минхо смотрел на свои руки, Джисон — в окно. Тишина была тёплой, почти живой. Минхо впервые за долгое время не чувствовал себя одиноким. --- Мать начала замечать не сразу. Первые недели Минхо казался ей таким же, как всегда — тихим, послушным, правильным. Он отвечал на её звонки, рассказывал про лекции, про римское право, про то, что в столовой кормят хуже, чем в прошлом году. Всё как обычно. Но потом что-то изменилось. — Ты какой-то рассеянный, — сказала она в пятницу вечером. Минхо сидел в своей комнате в общежитии, зажав телефон между ухом и плечом, и одновременно рисовал что-то в блокноте. — Всё нормально, — ответил он, убирая карандаш. — Ты говоришь «нормально» слишком часто. Это подозрительно. Минхо промолчал. — Как успехи по гражданскому праву? — спросила мать. — Хорошо. — «Хорошо» — это не оценка. Что именно ты проходите? Минхо замер. Он не помнил. Последнюю неделю он думал не о праве, а о драпировках, о контрасте фактур, о том, как Чонин подбирает цвета. Он забыл, какая тема была на прошлой лекции. — Мы сейчас проходим обязательственное право, — соврал он. Мать помолчала. — Ладно. В следующую субботу приезжай домой. Поговорим. — Хорошо, — сказал Минхо. Он знал, что этот разговор ничем хорошим не кончится. За день до этого, в пятницу днём, в мастерской было шумно как обычно. Хёнджин ходил вокруг манекена и крутил в руках кусок ткани. Феликс сидел за столом и калькулировал лекала. Чонин перебирал лоскутки, прикладывая их к свету. Минхо сидел на диване и смотрел на них. Джисон был на паре, и без него комната казалась пустой. — Слушай, — сказал Хёнджин, обернувшись к Минхо. — Дай свой пиджак. — Зачем? — Раскрашу. Скучно. Минхо посмотрел на свой серый пиджак — тот самый, правильный, который мать выбрала ему перед учебой. Ему вдруг захотелось сказать «нет». Но вместо этого он снял пиджак и протянул Хёнджину. Хёнджин взял его, покрутил в руках, прикидывая. — Скукотища, — сказал он. — Сплошная серая мышь. Но это поправимо. Он достал из своей сумки набор акриловых маркеров. Тонкие, яркие, пахнущие спиртом. Минхо смотрел, как Хёнджин садится на пол, раскладывает пиджак на коленях и начинает рисовать. И тут он заметил. Хёнджин держал маркер в левой руке. — Ты левша? — спросил Минхо. — А ты только сейчас заметил? — Хёнджин не поднял головы. — Я думал, вы, амбидекстры, внимательнее. — Я просто не обращал внимания. — А зря. Левши — лучшие дизайнеры. Статистика, Минхо. Я тебе говорил. Он рисовал быстро, уверенно. На серой ткани появлялись тонкие чёрные линии — абстрактные, текучие. Что-то вроде вьюнка или ветки. Потом добавил красную точку в центре. — Это цветок? — спросил Минхо. — Это мак, — сказал Хёнджин. — Полевой. Символ сна и забвения. Носи и помни, что жизнь коротка, а пиджаки скучны. Он закончил через десять минут. Пиджак выглядел странно — строгий серый, чопорный, и вдруг этот яркий мак на лацкане. Будто кто-то пришёл на похороны в карнавальном костюме. — Носи, — сказал Хёнджин, бросая пиджак обратно Минхо. — Только не говори, что это я нарисовал. — А кому говорить? У меня кроме вас никого нет, — ответил Минхо. Хёнджин усмехнулся и ушёл к манекену. В субботу Минхо поехал домой. Мать встретила его на пороге. В идеальном костюме, с идеальной укладкой, с идеально вежливой улыбкой. — Проходи, — сказала она. — Рассказывай. Они сели в гостиной. Мать сразу заметила пиджак. — Это что у тебя на лацкане? — Рисунок, — сказал Минхо. — Друг нарисовал. — Друг? У тебя появились друзья? — Да. — Художники? — Дизайнеры. Мать помолчала. Потом спросила тихо, но жёстко: — Минхо, ты не бросил юрфак? — Нет. — Тогда почему ты ходишь с цветами на пиджаке? Ты юрист. Юристы не носят цветы на лацканах. Юристы носят галстуки и серьёзные лица. — Это просто рисунок, — сказал Минхо. — Он ничего не значит. — Он значит, что ты отвлекаешься, — мать повысила голос. — Я вижу, как ты отвечаешь на звонки. «Хорошо», «нормально», «всё в порядке». Ты не слушаешь меня. Ты думаешь о чём-то другом. О чём? Минхо молчал. — О своих новых друзьях? — продолжила мать. — О своих рисунках? О том, чтобы бросить юрфак и пойти в художники? — Нет, — сказал Минхо. — Я не бросаю. — Тогда веди себя соответственно. Сними этот пиджак. И не надевай его больше. Минхо не снял. Он сидел и смотрел в пол. Чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, давно забытое. Он никогда не спорил с матерью. Никогда. Но сейчас ему хотелось кричать. — Ты слышишь меня? — спросила мать. — Слышу, — сказал Минхо. — Я всё слышу. Всегда слышал. Он встал. — Я поеду обратно. У меня много дел. — Какие дела в субботу вечером? — Важные, — сказал Минхо. Он вышел, не попрощавшись. Впервые в жизни.

***

Джисон ждал его у входа в общежитие. Минхо не знал, откуда он узнал, что Минхо вернулся. Может быть, Чонин видел в окно. Может быть, просто чувствовал. — Ты какой-то бледный, — сказал Джисон. — Всё нормально, — ответил Минхо. — Не надо мне врать. Они стояли под фонарём. Осенний ветер срывал листья с деревьев, кружил их у ног. Пиджак Минхо с маком на лацкане выглядел неуместно — слишком ярко, слишком неправильно. — Я слышал, — сказал Джисон тихо. — Я проходил мимо твоей комнаты. Дверь была открыта. Ты говорил с кем-то по телефону. Очень громко. Минхо замер. — Ты слышал? — Достаточно, чтобы понять. Джисон сделал шаг ближе. — Твоя мать не имеет права запрещать тебе носить то, что тебе нравится. И дружить с теми, с кем ты хочешь. И рисовать. — Она имеет, — сказал Минхо. — Она моя мать. — А ты — это ты, — ответил Джисон. — Не её копия. Не её продолжение. Ты. Он взял Минхо за руку. Ладонь у Джисона была тёплой, чуть шершавой от графита. — Я не знаю, что будет дальше, — сказал Джисон. — Не знаю, закончишь ли ты юрфак. Не знаю, станешь ли дизайнером. Но я знаю одно. — Что? — Ты не должен быть один. Минхо смотрел на него. Внутри всё дрожало — от холода, от усталости, от того, что Джисон стоял так близко. — Минхо, — сказал Джисон. Он не договорил. Вместо этого он наклонился и поцеловал его. Быстро. Неловко. Губы чуть дрожали. Минхо не успел ничего понять. Он просто замер — ни вдоха, ни выдоха. Руки повисли вдоль тела. Глаза открыты. Джисон отстранился. — Прости, — сказал он. Голос сел. — Я не… не знаю, зачем я… Он провёл рукой по волосам — растерянно, нервно. — Извини, — повторил он. Минхо молчал. Он смотрел на Джисона, но не видел его. Внутри был белый шум. Мысли не складывались. Он не знал, что это было. Не знал, что теперь делать. Не знал, что чувствует. — Минхо? — позвал Джисон тихо. Минхо открыл рот. Закрыл. — Я… — сказал он. И замолчал. Джисон смотрел на него несколько секунд. Потом опустил взгляд. — Ладно, — сказал он. — Я пойду. Он развернулся и пошёл к выходу из общежития. Не быстро, не медленно. Просто пошёл. Плечи чуть ссутулены. Минхо остался стоять под фонарём. Он слышал, как ветер шевелит листья. Как где-то далеко хлопнула дверь. Как стучит его собственное сердце — слишком громко, слишком непонятно. Он поднял руку и коснулся губ. «Что это было?» — подумал он. Ответа не было. --- После того вечера под фонарём прошло три дня. Минхо не ходил в мастерскую. Он не ходил в библиотеку. Он даже в столовую забегал быстро, на ходу хватая бутерброды, и возвращался в свою комнату, где сидел над учебниками, но не видел ни строчки. Он думал. О губах Джисона. О том, как тот дрожал. О том, как сказал «прости». И о том, что сам Минхо не сказал ничего. — Дурак, — сказал он себе в зеркало утром третьего дня. — Ты дурак. Он не знал, что делать. Никогда не знал. В юридических книгах не было главы «что делать, если тебя поцеловал парень, который тебе нравится, а ты стоял как истукан». Он не говорил себе «он мне нравится». Это было слишком страшно. Но он думал о Джисоне каждую минуту. На третий день в дверь постучали. Минхо открыл. На пороге стоял Чонин — в своём огромном свитере, с кружкой чая в руках и с очень серьёзным лицом. — Ты чего пропал? — спросил он без приветствия. — Я… учусь, — сказал Минхо. — Врёшь. Чонин посмотрел на него долгим взглядом. Потом вздохнул. — Слушай, я не знаю, что у вас там с Джисоном. И знать не хочу. Но он ходит как потерянный. Феликс уже два раза его спрашивал, в порядке ли он. Хёнджин сказал, что у Джисона «посадка лица испортилась». Минхо молчал. — Приходи, — сказал Чонин. — Не сегодня. Завтра. Но приходи. Вы оба дураки, но мы без вас устали. Он развернулся и ушёл, оставив Минхо в коридоре с открытым ртом. На четвёртый день Минхо пошёл в мастерскую. Он шёл медленно, будто на казнь. Сердце колотилось. В голове была пустота. Он не знал, что скажет. Не знал, как посмотрит. Не знал, захочет ли Джисон его видеть. Дверь в мастерскую была приоткрыта. Минхо толкнул её. Внутри было тихо. Необычно тихо. Феликс сидел за столом и калькулировал лекала, не поднимая головы. Хёнджин возился с манекеном, но без обычных комментариев. Чонин пил чай на диване и делал вид, что его здесь нет. Джисон сидел на подоконнике. Увидел Минхо — и замер. — Привет, — сказал Минхо. — Привет, — ответил Джисон. Голос сел. Они смотрели друг на друга. В комнате повисла тишина, которую можно было резать ножницами. — Мне нужно… — начал Хёнджин. — Мне тоже, — сказал Феликс, быстро собирая свои листы. — А я пойду чай долью, — добавил Чонин и выскользнул за дверь. Они остались вдвоём. Минхо сделал шаг. Потом второй. Сел на стул напротив подоконника. — Ты не приходил, — сказал Джисон. — Не мог, — ответил Минхо. — Из-за меня? — Из-за себя. Джисон опустил взгляд. Он крутил в руках карандаш — тот самый, которым рисовал юбку в библиотеке. — Я дурак, — сказал он тихо. — Не надо было… Я не должен был… — Джисон, — перебил Минхо. Джисон поднял глаза. — Я не умею так, — сказал Минхо. — Я не умею говорить. Не умею… отвечать на такие вещи. У меня никого не было. Никогда. Я не знаю, что чувствую. Я не знаю, что делаю. Я не знаю, что теперь будет. Он замолчал. Голос дрожал. — Но я знаю одно, — продолжил он. — Я скучал. Без тебя. Без всей этой мастерской. Без вашего дурацкого спора о вытачках. Без того, как ты пьёшь кофе и вечно его проливаешь на эскизы. Джисон слушал. Не дышал. — Я скучал, — повторил Минхо. — Это не очень умно. Но я скучал. Джисон молчал несколько секунд. Потом спрыгнул с подоконника и подошёл к Минхо. Сел напротив. Совсем близко. — Ты правда скучал? — спросил он. — Правда. Джисон улыбнулся. Не той своей обычной — тёплой, чуть лукавой. А другой — растерянной, почти детской. — Я тоже скучал, — сказал он. — Очень. Они сидели друг напротив друга. В мастерскую никто не возвращался — Чонин, наверное, допивал третий чай где-то в коридоре. — Минхо, — сказал Джисон. — Мм? — Я не буду извиняться за тот вечер. Потому что я не жалею. Но я больше не буду ничего делать без твоего согласия. Хорошо? Минхо кивнул. — Хорошо, — сказал он. Помолчал. Потом добавил: — Но если ты спросишь… наверное, не скажу «нет». Джисон посмотрел на него долгим взглядом. — Это ты сейчас о чём? — Я не знаю, — честно сказал Минхо. — Я вообще ничего не знаю. Но я хочу… я хочу быть рядом. И, может быть, со временем я пойму, что это значит. Джисон протянул руку. Не поцеловать. Просто взять за пальцы. — Ладно, — сказал он. — Будем разбираться вместе. Минхо сжал его руку в ответ. В мастерскую вернулся Чонин — с новой кружкой чая. Увидел их, молча развернулся и вышел обратно. — Чайник сломается, — сказал ему вслед Феликс, который тоже стоял за дверью. — А мне не жалко, — ответил Чонин. Минхо и Джисон засмеялись. Первый раз за четыре дня. --- После того дня в мастерской что-то изменилось. Не резко. Не так, как в фильмах, где после примирения всё становится идеальным. Нет. Просто Минхо перестал бояться смотреть на Джисона. А Джисон перестал прятать взгляд. Они снова сидели в библиотеке, снова болтали о пустяках. Джисон чертил свои юбки, Минхо делал вид, что учит римское право. Иногда их руки случайно касались на столе, и никто не отдёргивал. Но кроме Джисона, в жизни Минхо появились и другие. Сынмин, например. Сынмин был тихим. Почти незаметным. Он мог сидеть в углу мастерской часами, перебирая пуговицы из старой жестяной коробки, и не произносить ни слова. Минхо сначала думал, что Сынмину всё равно на него. А потом они случайно столкнулись в коридоре. — Ты Минхо? — спросил Сынмин, поправляя очки. — Да. — Я Сынмин. Тот, который с пуговицами. — Я знаю, — сказал Минхо. Сынмин кивнул и пошёл дальше. Но через два шага остановился. — Слушай, — сказал он, не оборачиваясь. — У тебя пиджак хороший. Жалко, что пуговицы на нём стандартные. Если хочешь — я могу подобрать другие. Из моей коллекции. Минхо посмотрел на свой серый пиджак. Потом на спину Сынмина. — Хочу, — сказал он. Сынмин обернулся. Улыбнулся — впервые по-настоящему, не вежливо, а с каким-то детским восторгом. — Приходи завтра в мастерскую пораньше. Я покажу. На следующий день Минхо пришёл на час раньше обычного. В мастерской никого не было, кроме Сынмина. Он сидел за столом, разложив перед собой десятки пуговиц — деревянные, металлические, перламутровые, какие-то резные, какие-то гладкие, чёрные, белые, синие, зелёные. — Это всё твоё? — спросил Минхо. — Часть, — скромно сказал Сынмин. — Дома ещё три коробки. Он взял пиджак Минхо, повертел в руках, прикидывая. — Серый — сложный цвет. С ним нельзя переборщить. Если добавить слишком яркую пуговицу — будет дешёвка. Если слишком тёмную — сольётся. — И что ты предлагаешь? Сынмин долго молчал. Перебирал пуговицы, прикладывал к ткани, откладывал, снова брал. — Вот эти, — сказал он наконец. — Тёмно-синие, с лёгкой перламутровой искрой. На солнце будут чуть отливать. Не кричат, но и не теряются. Минхо посмотрел на пуговицы. Они казались ему обычными. — Ты уверен? — Я никогда не ошибаюсь в пуговицах, — серьёзно сказал Сынмин. — Это единственное, в чём я уверен. Минхо улыбнулся. — Хорошо. Давай. Сынмин принялся пришивать. Медленно, аккуратно, будто делал что-то священное. Минхо смотрел на его руки и думал: «У каждого здесь есть что-то своё. Феликс — крой. Хёнджин — декор. Чонин — цвет. Джисон — всё сразу. А Сынмин — пуговицы. Без них коллекция рассыплется». — Готово, — сказал Сынмин через десять минут. — Держи. Минхо надел пиджак. Пуговицы действительно изменили его — не сильно, но заметно. Он выглядел не как скучный юрист, а как человек, у которого есть вкус. — Спасибо, — сказал Минхо. — Не за что, — ответил Сынмин и снова уткнулся в свою коробку. Другой разговор случился с Чанбином. Это было в спортзале. Минхо пришёл по привычке — мать требовала поддерживать форму, и он послушно ходил два раза в неделю. Обычно он занимался в тишине, ни с кем не разговаривая. Но в этот раз Чанбин стоял у соседнего тренажёра. — О, юрист пришёл ноги подкачать, — сказал он без злобы. — Что-то вроде того, — ответил Минхо. Чанбин посмотрел на его технику. Покачал головой. — Ты так спину убьёшь. Дай покажу. Он подошёл, поправил Минхо поясницу, поставил ноги шире. — Вот так. Теперь пробуй. Минхо попробовал. Стало легче. — Ты не только в пуговицах разбираешься, — сказал он. — Я во всём разбираюсь, — усмехнулся Чанбин. — Просто молчу, потому что умные люди молчат. — А ты умный? — Очень, — серьёзно сказал Чанбин. — Просто никто не замечает. Они позанимались вместе. Чанбин не болтал лишнего — только короткие команды: «спина прямее», «не дёргай плечами», «дыши». А когда закончили, сели на лавку и выпили воды. — Слушай, — сказал Чанбин. — Ты это… с Джисоном будь аккуратнее. Минхо замер. — В каком смысле? — В прямом, — Чанбин посмотрел на него. — Он парень хороший, но ранимый. Снаружи рокер, а внутри — вата. Обидишь его — я тебя и в спортзале не спасу. Минхо не знал, что ответить. — Я не собираюсь его обижать, — сказал он наконец. — Вот и хорошо, — Чанбин кивнул и встал. — А то Хёнджин уже букмекерскую контору открыл. Принимает ставки, как у вас дальше пойдёт. — Что? — Шучу. Или нет. Проверь у него. Чанбин ушёл в душ, оставив Минхо с открытым ртом. В тот же вечер Минхо рассказал Джисону про разговор. — Чанбин тебя предупредил? — Джисон засмеялся. — Он меня тоже. После того раза у фонаря. — Что он тебе сказал? — Что если я тебя обижу — он меня переломает и сошьёт из моих костей лекала. — Жестоко. — Зато справедливо, — сказал Джисон и взял Минхо за руку. Они сидели на подоконнике в мастерской. За окном темнело. Кто-то включил свет в коридоре, и жёлтые полосы падали на пол. — Минхо, — сказал Джисон. — Мм? — Ты заметил, что твой пиджак изменился? — Сынмин пуговицы поменял. — И мак от Хёнджина. И воротник теперь не застёгнут на верхнюю пуговицу. Минхо посмотрел на себя. Пиджак действительно стал другим. Не кричащим, не вызывающим. Просто… его. — Я не заметил, — сказал он. — А я заметил, — ответил Джисон. — Ты меняешься, Минхо. Понемногу. Я вижу. Минхо молчал. Ему было одновременно страшно и приятно. — Это хорошо? — спросил он. — Не знаю, — честно сказал Джисон. — Но это правильно. Они сидели в полутьме, держась за руки, и Минхо думал, что, может быть, впервые в жизни он делает что-то не «правильное» в понимании матери, а «правильное» для себя. И это чувство было странным. Но хорошим. --- После разговора с Чанбином и Сынмином Минхо почувствовал, что его приняли. Не как гостя, не как «юриста, который зачем-то ходит к дизайнерам». А как своего. Но двое в этой компании оставались для него загадкой. Феликс почти не говорил. Он появлялся в мастерской, молча садился за стол или вставал к манекену, делал свою работу и так же молча исчезал. Минхо пытался заговаривать с ним — Феликс отвечал коротко, вежливо, но без тепла. Не холодно. Просто… отстранённо. — Он не злой, — сказал однажды Джисон. — Он просто экономит слова. Когда Феликс говорит — это значит, что действительно нужно сказать. — А с Хёнджином он почему так много спорит? — спросил Минхо. Джисон усмехнулся. — Это другое. С Хёнджином он не говорит. Он с ним воюет. Минхо не понял, но решил не лезть. С Бан Чаном было иначе. Бан Чан появлялся редко — обычно с пакетами продуктов или с бумагами для организации показа. Он улыбался, шутил, обнимал Феликса при встрече. Но Минхо видел: за этой теплотой что-то стоит. Какая-то тихая грусть, которую Бан Чан прятал за чёрной футболкой и короткой стрижкой. Однажды Минхо застал их с Феликсом вдвоём. Он зашёл в мастерскую пораньше — хотел показать Джисону новые наброски. Но Джисона не было. Вместо него за столом сидели Феликс и Бан Чан. Рядом. Ближе, чем обычно сидят просто братья. Феликс что-то чертил на листе, Бан Чан смотрел на его руки. Говорили они тихо — так тихо, что Минхо не слышал слов, только интонации. Спокойные. Тёплые. — Ой, — сказал Минхо, поняв, что ворвался в чужой разговор. Феликс поднял голову. Кивнул. — Привет, — сказал Бан Чан. — Ты к Джисону? — Да, но его нет. Я подожду снаружи. — Сиди здесь, — сказал Феликс. — Не мешаешь. Минхо сел на диван, стараясь не смотреть в их сторону. Но через пять минут Бан Чан встал, потрепал Феликса по волосам и направился к выходу. — Растёшь, — сказал он, проходя мимо Минхо. — Ты тоже. И ушёл. Минхо посмотрел на Феликса. Тот сидел, глядя в одну точку на стене. — Вы с Бан Чаном очень близки, — осторожно сказал Минхо. — Он мой брат, — ответил Феликс. — Я знаю. Но… вы будто больше, чем братья. Феликс повернул голову. Посмотрел на Минхо долгим, изучающим взглядом. — Ты заметил, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Просто показалось. — Не показалось, — Феликс помолчал. — Бан Чан меня вырастил. Родители работали сутками, мы жили с ним вдвоём с тех пор, как мне было двенадцать. Он бросил дизайн, потому что надо было кормить семью. Я пошёл на дизайн, потому что он не смог. Минхо молчал. — Я его должник, — сказал Феликс. — Неправда, — вдруг раздалось от двери. Там стоял Хёнджин. Он смотрел на Феликса с выражением, которое Минхо никогда раньше не видел — не насмешливым, не ленивым, а почти нежным. — Ты никому ничего не должен, — сказал Хёнджин. Феликс отвернулся. — Не лезь. — А я полезу, — Хёнджин подошёл и сел рядом с ним. — Ты уже два года себя грызёшь. Бан Чан сделал свой выбор. Твой выбор — твой. Феликс молчал. Хёнджин вздохнул и взял его за руку. Минхо смотрел на их сцепленные пальцы и не верил своим глазам. Хёнджин — который вечно подкалывал всех, спорил, дразнил — сидел тихо и гладил большим пальцем руку Феликса. — Вы… — начал Минхо. — Встречаемся, — спокойно сказал Хёнджин. — Да. Не афишируем, потому что Феликс стесняется. — Я не стесняюсь, — буркнул Феликс. — Стесняешься. Ты даже при Чанбине меня за руку не берёшь. — При Чанбине — не при Чанбине. Ты сам сказал, что он не знает. — А ты сказал, что ему нельзя говорить. — Потому что у него и так проблем хватает. Хёнджин открыл рот, чтобы ответить, но Минхо перебил. — Я никому не скажу, — сказал он. — Если вы не хотите. Феликс посмотрел на него. Кивнул. — Спасибо, — сказал Хёнджин. — А то этот молчун меня прячет, как вора. — Я не прячу, — Феликс отдёрнул руку, но Хёнджин снова её взял. — Прячешь. Но я терпеливый. Минхо смотрел на них и чувствовал что-то тёплое в груди. В этой мастерской было место всему — спорам о вытачках, цветам Чонина, пуговицам Сынмина, грусти Бан Чана. И теперь ещё этому — тихому, почти незаметному счастью между Феликсом и Хёнджином. — Вы подходите друг другу, — сказал он. Хёнджин усмехнулся. — Да ну? А я думал, мы враги. — Вы и враги, — сказал Минхо. — И это тоже подходит. Феликс почти улыбнулся. Почти. В тот вечер Минхо рассказал Джисону, что видел. — А ты не знал? — спросил Джисон. — Нет! — Все знают, — Джисон пожал плечами. — Кроме Бан Чана, наверное. И Чанбина. Хотя Чанбин, может, тоже догадывается. — И ты молчал? — Не моя тайна, — сказал Джисон. — Но раз ты узнал — теперь ты хранитель секретов. Он улыбнулся. — Добро пожаловать в семью, Минхо. Минхо сидел на подоконнике, смотрел на вечерний кампус и думал. О Феликсе и Хёнджине, которые ссорятся при всех, но держатся за руки, когда никто не видит. О Бан Чане, который пожертвовал мечтой ради брата. О Сынмине, который разговаривает с пуговицами. О Чанбине, который качает пресс и шьёт карго с идеальными карманами. О Чонине с его рыжими кудрями и вечным чаем. И о Джисоне, который сидел рядом и молчал, просто держа его за руку. «Семья», — повторил Минхо про себя. Это слово раньше означало для него только одно: мать, дом, правила, правильность. Теперь оно пахло кофе, тканью и графитом. Звучало спорами о вытачках и тихим смехом по ночам. — Ты чего задумался? — спросил Джисон. — Так, — сказал Минхо. — Ничего. Он сжал руку Джисона чуть крепче. Ничего. --- До показа оставалось три недели. В мастерской запахло паникой. Не той громкой, с криками и беготнёй, а тихой — когда люди перестают шутить, когда кружки с кофе остывают и никто не идёт их греть, когда под глазами у всех залегают тени. Феликс почти не спал. Он сидел за столом до двух ночи, калькулируя лекала, перепроверяя каждый сантиметр. Хёнджин рядом с ним — на удивление молчаливый — подбирал декор, перебирал кружева, бисер, тесьму. — Если мы не успеем к примерке, — сказал Феликс в пятницу вечером, — то всё. Приехали. — Успеем, — ответил Хёнджин. — Ты просто паникуешь. — Я не паникую. Я констатирую. — Ты констатируешь, что мы не успеваем, уже четвёртый день подряд. Это называется паника. Феликс бросил на него злой взгляд. Хёнджин не отвёл глаз. — Отстань, — сказал Феликс. — Не отстану. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом Феликс вздохнул, потёр лицо ладонями. — Ты прав, — сказал он тихо. — Я паникую. Хёнджин кивнул и молча положил руку ему на плечо. Чонин в эти дни стал ещё тише. Он сидел с планшетом в углу и перебирал цветовые раскладки — десятки, сотни вариантов. Минхо видел, как он откладывает один, берёт другой, снова возвращается к первому. — Сложно? — спросил Минхо. — Сложно, — ответил Чонин, не поднимая головы. — Если ошибусь с цветом, вся коллекция развалится. А я не имею права ошибаться. — Почему? Чонин поднял глаза. В них была усталость и что-то ещё — почти страх. — Потому что они на меня рассчитывают. Минхо сел рядом. — Ты справишься, — сказал он. — Откуда знаешь? — Ты три недели назад нашёл идеальный тёмно-синий, который никто кроме тебя не видел. Значит, справишься. Чонин посмотрел на него долгим взглядом. Потом улыбнулся — впервые за несколько дней. — Ты хороший, Минхо. — Я просто говорю правду. Чанбин в мастерской почти не появлялся. Он пропадал в швейном цехе, где строчил свои карго и толстовки. Но иногда забегал — проверить, как дела, принести еду, разрядить обстановку глупой шуткой. — Вы как зомби, — сказал он в субботу, раздавая бутерброды. — Особенно ты, Феликс. — Спасибо, — буркнул Феликс. — Я не ругаю. Я восхищаюсь. Но если ты сдохнешь за две недели до показа, Бан Чан мне голову оторвёт. — Бан Чан не оторвёт. — Бан Чан оторвёт, — уверенно сказал Чанбин. — Он за тебя любому глотку перекусит. Даже мне. Феликс промолчал. Но Минхо заметил, как он чуть расслабил плечи. Бан Чан пришёл в воскресенье. Он принёс не продукты, а бумаги — договоры с арендой зала, списки приглашённых, технический райдер. — Всё готово, — сказал он, выкладывая папки на стол. — Осталось только ваше волшебство. — Мы не волшебники, — сказал Хёнджин. — Мы дизайнеры. — Одно другому не мешает, — улыбнулся Бан Чан. Но улыбка вышла усталой. Минхо смотрел на него. Бан Чан держался молодцом — помогал всем, никого не грузил своими проблемами. Но Минхо видел: ему тяжело. Он сидел на диване, смотрел на эскизы на стенах и, казалось, видел что-то своё. То, что могло быть его, если бы он не ушёл. — Бан Чан, — сказал Минхо. — А? — Вы не жалеете? Что перевелись на менеджмент? Бан Чан замер. — Странный вопрос, — сказал он негромко. — Извините, я не хотел… — Нет, всё нормально, — Бан Чан помолчал. — Жалею. Каждый день. Но если бы я не перевёлся, Феликс бы не смог учиться. А он талантливее меня. Он должен был стать дизайнером. Не я. — Это не так работает, — сказал Минхо. — Как? — Талант не измеряется в «больше» или «меньше». Вы пожертвовали собой. Это не значит, что вы менее талантливы. Бан Чан смотрел на него долгим взглядом. — Ты умный парень, — сказал он наконец. — Джисону повезло. Минхо покраснел. — Мы не… мы ещё… — Знаю, — усмехнулся Бан Чан. — Но я всё равно вижу. Он встал, потрепал Минхо по голове, как младшего, и ушёл помогать Феликсу с лекалами. В среду случилась первая серьёзная проблема. Чонин за полчаса до того, как всё утвердить, вдруг понял, что ошибся с одним цветом. Тёмно-синий, который он выбрал для центральной модели, в сочетался с остальными, но на ткани смотрелся иначе — холоднее, тяжелее. — Он не подходит, — сказал Чонин, глядя на лоскут. — Я ошибся. В мастерской повисла тишина. — Как не подходит? — спросил Феликс. — Мы уже ткань заказали. — Знаю. — Пять метров! — Знаю. Феликс сжал челюсти. Хёнджин положил руку ему на плечо — молча. — Что будем делать? — спросил Джисон. Чонин молчал. Он смотрел на лоскут так, будто хотел взглядом изменить его цвет. — А что, если… — начал Минхо. Все повернулись к нему. — Что если не менять цвет, а добавить к нему что-то тёплое? Ну, не ткань, а… аксессуар. Пояс. Или декор. Чтобы он не висел холодным пятном, а перекликался с чем-то. Чонин посмотрел на него. — Ты предлагаешь не переделывать ткань, а добавить ещё один цвет? — Я не знаю, как это называется, — сказал Минхо. — Но да. Чонин молчал несколько секунд. Потом схватил планшет и начал перебирать раскладки. — Серебро, — сказал он. — Нет. Латунь? Слишком жёстко. Золото? Слишком ярко. Медь… Он замер. — Медь, — повторил он. — Тёплая, приглушённая. Медь. Он посмотрел на Феликса. — Если мы добавим медные пуговицы и медную нить в отделку, тёмно-синий заиграет. Феликс нахмурился. — Медные пуговицы есть у Сынмина? Сынмин, который сидел в углу и делал вид, что перебирает свои коробки, поднял голову. — Есть, — сказал он. — Нашёл на прошлой неделе на блошином рынке. Думал, не пригодятся. — Пригодятся, — сказал Чонин. Сынмин улыбнулся и полез в свою сумку. Минхо сидел на диване и смотрел на них. На Чонина, который уже перестал дышать над планшетом. На Феликса, который медленно разжимал челюсти. На Хёнджина, который гладил его по плечу и что-то шептал. На Джисона, который смотрел на Минхо и улыбался. — Что? — спросил Минхо. — Ты гений, — сказал Джисон. — Я же говорил. — Я просто… — Просто сказал, — закончил за него Джисон. — Я помню.

***

В тот вечер они остались в мастерской вдвоём. Все разошлись — Чонин ушёл с планшетом, бормоча что-то про медь, Феликс и Хёнджин отправились к себе, Чанбин — в спортзал. Сынмин унёс свои пуговицы. Даже Бан Чан уехал по делам. — Устал? — спросил Джисон. — Немного, — сказал Минхо. — Ты молодец. Сегодня. — Я просто сказал. — Просто сказал, — повторил Джисон. — А мог промолчать. Но не промолчал. Он сел рядом. Взял Минхо за руку. — Слушай, — сказал он. — Когда всё это кончится — показ, экзамены, вся эта суета. Давай куда-нибудь съездим. Вдвоём. Минхо посмотрел на него. — Куда? — Не знаю. Просто уедем. Подальше. На один день. — Зачем? Джисон пожал плечами. — Чтобы побыть вместе. Без вытачек, без лекал, без дедлайнов. Просто. Минхо молчал. Сердце стучало. — Хорошо, — сказал он. — Давай. Джисон улыбнулся — той самой тёплой, лукавой улыбкой. — Договорились. Они сидели в мастерской, держась за руки, и смотрели на разбросанные по столу эскизы, на манекен с недоделанной блузкой, на доску с каракульным котом в платье. — Минхо, — сказал Джисон. — Мм? — Ты изменился. — В каком смысле? — Ты перестал бояться. Минхо подумал. Мать, юрфак, римское право, правильные пиджаки — всё это было. Но теперь было что-то ещё. Что-то важнее. — Может быть, — сказал он. — Перестал. Джисон поцеловал его в щёку — легко, быстро, без вопроса. — Я рад, — сказал он. Минхо не отдёрнулся. И впервые не подумал, что это «неправильно». --- Проблемы не заканчивались. После истории с медью и тёмно-синим Чонин успокоился ровно на два дня. Потом выяснилось, что ткань для центральной модели пришла с браком — полоса шла по косой, и её нельзя было использовать. — Кто принимал поставку? — спросил Феликс, глядя на бракованный отрез. — Я, — сказал Джисон. — На вид было нормально. — На вид, — Феликс сжал зубы. — Ты что, не проверил на просвет? — Я не подумал. — Это пять метров ткани, Джисон. На которые у нас нет бюджета. — Я знаю. Хёнджин молчал. Он стоял рядом с Феликсом и смотрел на брак. Потом положил руку ему на плечо. — Найдём выход, — сказал он. — Как? — спросил Феликс. — У нас нет денег. — У Бан Чана спросим. — Бан Чан и так уже влез в долги. В мастерской повисла тишина. Минхо сидел на диване и слушал. Он не знал, чем помочь. Он не умел шить, не разбирался в тканях, не мог отличить брак от нормы. Но он видел, как Феликс сжимает кулаки, как Хёнджин гладит его по плечу, как Джисон смотрит в пол. — Я могу найти моделей, — сказал Минхо. Все повернулись к нему. — Что? — спросил Джисон. — Моделей. Для показа. На юрфаке учится много красивых девчонок. Я могу спросить. Феликс посмотрел на него долгим взглядом. — Бесплатно? — спросил он. — Думаю, да. Многие согласятся ради опыта. Ну и ради… бесплатной одежды. — Это не бесплатная одежда, это наша коллекция, — сказал Хёнджин. — Я знаю, — ответил Минхо. — Но для них это звучит одинаково. Феликс и Хёнджин переглянулись. — Попробуй, — сказал Феликс. — Хуже не будет. На следующий день Минхо пришёл в мастерскую не один. С ним были три девушки с юрфака — Лиа, Юна и Чонён. Они стояли на пороге, оглядывая комнату с манекенами, эскизами и грудами ткани. — Это ваше? — спросила Лиа, показывая на стену с рисунками. — Наше, — ответил Джисон. — Добро пожаловать. Он провёл небольшую экскурсию, рассказал про коллекцию, про показ. Девушки слушали с интересом. Особенно Чонён — она сама в школе занималась в художественной студии и теперь разглядывала эскизы с профессиональным любопытством. — Я согласна, — сказала она, когда Джисон закончил. — Это будет весело. — Я тоже, — добавила Юна. — И я, — кивнула Лиа. Феликс впервые за несколько дней почти улыбнулся. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответил Минхо. Через два дня, когда модели уже начали приходить на примерки, Минхо застал Чанбина за странным занятием. Чанбин сидел в углу мастерской и… вышивал. Минхо замер в дверях. Накачанный парень в белой футболке, который качает пресс по утрам и шьёт суровые карго, держал в руках маленькие пяльцы и аккуратно выводил иголкой какой-то узор. — Что ты делаешь? — спросил Минхо. Чанбин поднял голову. — Вышиваю. А ты думал, я только гантели таскаю? — Я… не думал. Просто не ожидал. — Дизайнер должен уметь всё, — сказал Чанбин. — Хочешь, покажу? Минхо сел рядом. Чанбин разложил перед ним лоскут ткани, заправил иголку. — Вот это стебельчатый стежок, — сказал он, проводя иглой ровную линию. — Используется для контуров. Смотри, как нитка ложится: одна вперёд, одна назад, всё время с одной стороны. Минхо смотрел на его руки. Грубые, сильные пальцы двигались удивительно нежно. — А это тамбурный шов, — продолжил Чанбин. — Похож на цепочку. Каждый стежок выходит из предыдущего. Сложнее, но красивее. Он показал несколько петелек. Они легли ровно, как маленькие кольца. — Ещё есть «назад иголку» — это почти как машинная строчка. Самый крепкий. И «вперёд иголку» — простой сметочный, для намётки. — А это что? — спросил Минхо, показывая на маленький узелок, который Чанбин сделал в конце. — Французский узелок. Декоративный. Им часто делают сердцевины цветов или точки. Чанбин воткнул иголку рядом с ниткой, обмотал её два раза и вытянул — получилась крошечная объёмная точка. — Красиво, — сказал Минхо. — Красиво, — согласился Чанбин. — Теперь ты. Он протянул Минхо пяльцы. — Я не умею. — Научишься. Первый стежок — вперёд иголку. Самый простой. Минхо взял иголку. Пальцы слушались плохо — они привыкли держать ручку, а не иглу. Первый стежок получился кривым, нитка перекрутилась. — Не дёргай, — сказал Чанбин. — Ровно веди. Игла не кусается. Минхо попробовал ещё раз. Получилось чуть лучше. — Терпение, — сказал Чанбин. — Я тоже так начинал. Сейчас уже могу узелки завязывать с закрытыми глазами. — Зачем тебе вышивка для карго? — Детали, Минхо, — Чанбин усмехнулся. — Детали решают всё. Даже в уличной одежде. Карман с вышитым краем выглядит дороже. Они просидели так час. Чанбин показывал стежки, Минхо повторял. Иногда получалось ровно, иногда нет. Но к концу часа у Минхо была готова небольшая дорожка из кривых, но почти одинаковых стежков. — Не позорься, — сказал Чанбин. — Но уже лучше, чем у Хёнджина в его первый раз. — А что делал Хёнджин? — Плакал и говорил, что иголки — это инструмент дьявола. С тех пор он только рисует. Минхо засмеялся. Через два дня Феликс подошёл к нему сам. — Садись, — сказал он, указывая на швейную машинку. — Зачем? — Учиться будешь. Минхо посмотрел на машинку. Старая, металлическая, с круглым колесом сбоку. — Не умею. — Научу, — сказал Феликс. Он сел рядом, заправил нитку, показал, как опускать лапку, как крутить колесо. — Держи ткань ровно. Не тяни. Машина сама ведёт. Минхо нажал на педаль. Машинка зажужжала, строчка пошла — кривая, с пропусками. — Стой, — сказал Феликс. — Убери руки. Они мешают. — Как убери? Ткань же съедет. — Не съедет. Лапка держит. Твоя задача — просто направлять, без нажима. Минхо попробовал снова. Строчка стала ровнее. — Ещё, — сказал Феликс. Минхо шил полчаса. Сначала криво, потом лучше. К концу его строчку уже можно было назвать «почти прямой». — Будешь мне помогать, — сказал Феликс. — С мелкими деталями. Наметать, пришить пуговицы, обработать срезы на оверлоке. — Я не умею обрабатывать срезы на оверлоке, — сказал Минхо. — Научу. Это проще, чем кажется. Ножницы сами режут, твоя задача — направлять ткань ровно, не тянуть. Минхо посмотрел на свои пальцы — красные от иголки, чуть грязные от ткани. Они больше не были «правильными» пальцами юриста. Они становились пальцами того, кто шьёт. — Хорошо, — сказал он. — Я попробую. Феликс кивнул — и Минхо показалось, что на его лице мелькнуло что-то похожее на уважение. Через неделю Минхо уже уверенно держал иголку. Он мог пришить пуговицу (спасибо Сынмину), мог наметать вытачку (спасибо Феликсу) и даже сделал несколько французских узелков (спасибо Чанбину). А ещё он привёл ещё двух моделей — Рюджин и Йеджи, которые учились на его курсе и мечтали поучаствовать в настоящем показе. — Ты нашёл их на юрфаке? — спросил Джисон. — Да. Оказалось, среди юристов полно тех, кто хочет быть моделями. — И ты не боишься, что мать узнает? Минхо помолчал. — Боюсь, — сказал он честно. — Но, наверное, когда-то нужно перестать бояться. Джисон взял его за руку. — Ты молодец, — сказал он. — Я просто делаю, что могу. — Именно. Поэтому ты молодец. Они сидели в мастерской, вокруг них кипела работа — Феликс с Хёнджином спорили о рельефах, Чонин перебирал лоскутки, Сынмин пришивал медные пуговицы, Чанбин вышивал что-то на рукаве. А девушки-модели — Лиа, Юна, Чонён, Рюджин и Йеджи — сидели на диване и листали журналы, ожидая своей очереди. Минхо смотрел на этот хаос и чувствовал: он часть этого. Не гость. Не случайный юрист. А тот, кто нужен. — Джисон, — сказал он. — Мм? — Спасибо, что позвал тогда в библиотеку. Джисон улыбнулся. — Спасибо, что пришёл. --- После того как Минхо начал помогать в мастерской по-настоящему — шить, наметывать, обрабатывать срезы, — Джисон стал другим. Не то чтобы он был холодным раньше. Нет. Просто теперь он позволял себе больше. Мог взять Минхо за руку при всех. Мог оставить на его щеке быстрый поцелуй перед уходом. Мог смотреть так долго, что Минхо начинал краснеть и отворачиваться. — Ты смущаешься, — говорил Джисон. — Нет, — врал Минхо. — Смущаешься. Это мило. Хёнджин делал вид, что его тошнит. Чанбин ухмылялся. Сынмин отводил глаза и делал вид, что очень занят пуговицами. Чонин просто пил чай и молчал. Только Феликс не обращал внимания — он был слишком занят лекалами. Но за три недели до показа случилось то, чего Минхо не ожидал. Мать приехала сама. Она не позвонила. Не предупредила. Просто появилась у входа в общежитие в субботу утром, когда Минхо собирался идти в мастерскую. — Здравствуй, Минхо, — сказала она. — Мама? Что ты… — Я решила проведать сына. Разве это преступление? Она оглядела его с головы до ног. Пиджак с маком. Пуговицы, которые подобрал Сынмин. Неглаженые брюки. — Ты выглядишь… иначе, — сказала она. — Я просто не успел погладить. — Дело не в брюках. Она прошла мимо него в коридор, оглядываясь. Минхо шёл за ней, чувствуя, как внутри поднимается паника. — Ты не хочешь показать мне свою комнату? — спросила мать. — Она… не прибрана. — Я твоя мать, меня не смутит беспорядок. Минхо открыл дверь. Комната была в обычном для него состоянии — учебники на столе, блокнот на подушке, на стене — несколько эскизов, которые он повесил вчера. Мать замерла у стены. — Это твоё? — спросила она, показывая на рисунок — женский профиль с длинной шеей и странным воротником. — Да. — Ты рисуешь. — Немного. — Ты не рисуешь, Минхо. Ты никогда не рисовал. Ты учишь право. Она повернулась к нему. Глаза были спокойными, но голос — нет. — Что с тобой происходит? — Ничего, — сказал Минхо. — Я просто… нашёл хобби. — Хобби? Ты ходишь на юрфак, чтобы стать юристом. Не художником. — Я не становлюсь художником. Я просто рисую. Иногда. — Иногда? — мать взяла блокнот с подушки. Открыла. Там были десятки рисунков — эскизы платьев, силуэты, какие-то наброски, которых Минхо сам уже не помнил. — Это не «иногда», — сказала она. — Это одержимость. Минхо молчал. — Ты бросишь это, — сказала мать. — Немедленно. — Нет. Она замерла. — Что ты сказал? — Я сказал «нет», — повторил Минхо. Голос дрожал, но он не отступил. — Я не брошу. Это моё. И ты не имеешь права… — Я твоя мать. — И что? — Минхо чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее. — Ты решила за меня всё с детства. Школу, друзей, университет. Ты даже не спросила, хочу ли я на юрфак. Ты просто сказала «тебе понравится». А мне не нравится. Мать смотрела на него так, будто видела в первый раз. — Мне не нравится, — повторил Минхо. — Ни римское право, ни гражданский кодекс, ни эти дурацкие лекции по истории государства. Мне нравится рисовать. И мне нравятся люди, которые шьют одежду. И я не брошу это только потому, что ты считаешь это «неправильным». Он замолчал. В комнате повисла тишина. Мать медленно положила блокнот на стол. — Ты очень похож на отца, — сказала она тихо. — Такой же упрямый. — Я никогда его не видел. — Потому что он ушёл. Тоже хотел заниматься «своим делом». Оставил нас, когда тебе было два года. Минхо замер. Он не знал. Мать никогда не говорила об отце. — Я не хотела, чтобы ты повторил его судьбу, — сказала она. — Поэтому я решила за тебя. Чтобы ты вырос надёжным. Чтобы не бросил семью ради прихоти. — Рисование — не прихоть, — сказал Минхо. — Может быть, — мать вздохнула. — Но я боюсь. Она подошла к нему, взяла за плечи. — Я боюсь, что ты уйдёшь. Как он. — Я не уйду, — сказал Минхо. — Я просто хочу… жить своей жизнью. Не твоей. Мать молчала долго. Потом кивнула. — Я подумаю над твоими словами, — сказала она. — Но ты подумай над моими. Юрфак не бросай. Хотя бы пока. Она поцеловала его в лоб и вышла. Минхо остался один. Стоял посреди комнаты и чувствовал, как дрожат колени. Он победил? Не знал. Но впервые сказал матери «нет». Впервые.

***

Через час он был в мастерской. Джисон сразу понял, что что-то случилось. — Ты бледный, — сказал он. — Мать приезжала. Джисон замер. — И что? — Я ей сказал. Про рисование. Про вас. Про то, что не брошу. — И она? — Сказала, что боится, что я уйду, как отец. Джисон молчал. — Я не знал, что отец ушёл, — сказал Минхо. — Она никогда не говорила. — И что ты чувствуешь? — Я не знаю. Я злюсь на неё. Но я её понимаю. Она боялась. Боится до сих пор. Джисон взял его за руку. — А ты боишься? — Боюсь, — сказал Минхо. — Но не того, что уйду. А того, что останусь — и она меня не примет. — Примет, — сказал Джисон. — Не сразу. Но примет. — Откуда ты знаешь? — Потому что она твоя мать. А матери, даже когда ошибаются, любят своих детей. Минхо посмотрел на него. На кеды, на взъерошенные волосы, на тёплую улыбку. — Джисон, — сказал он. — Мм? — Поцелуй меня. Джисон удивился. — Сейчас? — Сейчас. Джисон смотрел на него несколько секунд. В его глазах было что-то новое — не привычная тёплая лукавость, а что-то более глубокое, почти испуганное. Будто он сам не верил, что это происходит. — Ты уверен? — спросил он тихо. — Ни в чём я не уверен, — ответил Минхо. — Но я хочу. В первый раз в жизни я хочу, чтобы ты меня поцеловал. Джисон сделал шаг. Потом второй. Теперь они стояли вплотную — так близко, что Минхо чувствовал его дыхание на своих губах. Джисон поднял руку и коснулся его щеки — осторожно, будто боялся разбить. Пальцы были чуть шершавыми от графита, но тёплыми. — Закрой глаза, — прошептал Джисон. Минхо послушался. Первый поцелуй был лёгким — почти невесомым касанием, от которого по губам прошла дрожь. Минхо не успел ничего понять, только почувствовал, как мир замер. Где-то за спиной Феликс всё ещё спорил с Хёнджином, Чонин гремел чашкой, но Минхо ничего не слышал. Только стук собственного сердца — гулкий, как колокол. Джисон отстранился на миллиметр. — Второй раз, — сказал он. И поцеловал снова. Это было иначе. Не невесомо, а по-настоящему — с нажимом, с теплом, с тем, от чего у Минхо подкосились колени. Он не знал, куда деть руки, и просто ухватился за край пиджака Джисона, за эти дурацкие значки, которые тот собирал на лацкане. Пальцы вцепились так сильно, будто он боялся упасть. Джисон обнял его за талию, притянул ближе. Минхо чувствовал его запах — кофе, графит, немного сладкого геля для душа. И тепло. Столько тепла, что у него закружилась голова. Губы Джисона были мягкими, но настойчивыми. Он целовал так же, как рисовал — уверенно, с лёгкой дерзостью, но в каждом движении чувствовалась нежность. Минхо ответил — неумело, робко, но искренне. Внутри у него всё дрожало: живот, пальцы, даже голос, которого не было. Когда они отстранились, Минхо не мог открыть глаза. Боялся, что реальность исчезнет. — Минхо, — позвал Джисон. Голос сел. Минхо открыл глаза. Джисон смотрел на него — затуманенно, сбито дыша. Его губы припухли, щёки порозовели. На щеке остался след от кофе — Минхо почему-то запомнил это. — Ты как? — спросил Джисон. — Я… — Минхо сглотнул. — Я не знаю. Я никогда… никогда так не чувствовал. — Как? — Будто земля ушла из-под ног. Будто я падаю. Но мне не страшно. Джисон улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Минхо слабели колени. — Это хорошо, — сказал он. — Это правильно. Он провёл большим пальцем по скуле Минхо, стирая невидимую слезинку — или ту, что Минхо даже не заметил. — Ты плачешь, — сказал Джисон. — Нет. — Плачешь. Это тоже нормально. Минхо шмыгнул носом и уткнулся лицом в плечо Джисона. Стыдно было. Хорошо было. Страшно и радостно одновременно. — Джисон, — сказал он в ткань пиджака. — Мм? — Поцелуй меня ещё. Джисон тихо засмеялся — грудью, вибрацией, которую Минхо чувствовал всем телом. — Третий раз? — спросил он. — Да. — А четвёртый? — И четвёртый. — А пятый? Минхо поднял голову. Посмотрел ему в глаза. — Все последующие, — сказал он. Джисон поцеловал его снова. И ещё раз. И ещё. К ним никто не подходил. Даже Феликс и Хёнджин на время забыли о споре. Чонин сидел с кружкой и смотрел в стену, делая вид, что его здесь нет. Сынмин отвернулся к своей коробке с пуговицами. Чанбин вообще вышел в коридор и делал вид, что поправляет кроссовки. Никто не хотел мешать. Им казалось, что они смотрят кино. Или читают книгу с самым лучшим концом. А Минхо стоял в объятиях Джисона и думал: «Вот оно. То самое чувство, о котором пишут в романах. Оно существует. Оно — моё». Они стояли так долго. Джисон гладил его по спине, Минхо уткнулся носом ему в шею. — Минхо, — сказал Джисон. — Мм? — Сегодня можешь остаться у меня? Не хочу, чтобы ты был один. Минхо поднял голову. Посмотрел ему в глаза. — Хорошо, — сказал он.

***

Вечером они сидели в комнате Джисона. Маленькой, такой же, как у Минхо, но другой — на стенах эскизы, на полу журналы, на подоконнике засохший кактус. — Это Шрёдингер, — сказал Джисон, показывая на кактус. — Он то жив, то мёртв. Я не поливаю его уже месяц. — Жестоко. — Зато научно. Они смеялись. Пили чай. Говорили о всякой ерунде. А потом наступила тишина. — Минхо, — сказал Джисон. — Мм? — Ты уверен? Минхо знал, о чём он спрашивает. — Не знаю, — честно сказал он. — Я никогда… у меня никого не было. — У меня тоже, — сказал Джисон. Минхо удивился. — Правда? — Правда. Ты первый. Они сидели на кровати, рядом, почти касаясь плечами. — Я не хочу торопиться, — сказал Джисон. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты не боялся. — Я не боюсь, — сказал Минхо. — С тобой не боюсь. Джисон поцеловал его. Снова. Медленно. Потом ещё раз. И ещё. Минхо отвечал — неумело, но честно. Они лежали на кровати, обнявшись, и Минхо чувствовал, как бьётся сердце Джисона — так же громко, как его собственное. — Мы не будем сегодня ничего делать, — сказал Джисон шёпотом. — Если ты не хочешь. — Я хочу, — сказал Минхо. — Но я боюсь. — Чего? — Что у меня не получится. Что я сделаю что-то не так. Джисон погладил его по спине. — Не бойся. Я тоже не умею. Мы вместе научимся. Минхо прижался к нему. Чувствовал тепло, запах кофе и чего-то родного. — Останься, — сказал Джисон. — Я останусь. Они заснули так — одетые, в обнимку, на узкой кровати. Ничего не случилось. Пока ничего. Но Минхо знал: скоро случится. И он был готов. Не совсем. Но почти. --- За две недели до показа мастерская превратилась в филиал ада. Так сказал Чанбин, и никто не спорил. Феликс спал по три часа в сутки. Он сидел за машинкой до рассвета, строчил, перестрачивал, распарывал и начинал заново. Хёнджин молчал — что само по себе было страшным. Он не спорил, не комментировал, просто делал свою работу: вышивал, подбирал декор, пришивал кружево. Иногда они с Феликсом переглядывались — и этого было достаточно. Чонин превратился в призрака. Он почти не выходил из своей комнаты, только присылал на планшет цветовые раскладки с пометками «утверждено» или «переделать». Сынмин приносил ему чай и молча ставил на стол. — Он жив? — спросил Минхо у Джисона. — Не знаю, — честно ответил тот. — В прошлый раз, когда я заходил, он смотрел на два оттенка белого и бормотал «этот холоднее, этот теплее, я схожу с ума». — И что ты сделал? — Вышел и закрыл дверь. Минхо сам теперь проводил в мастерской всё свободное время. Он наметывал вытачки, пришивал пуговицы, обрабатывал срезы на оверлоке — Феликс сказал, что у него уже «не позорно, а приемлемо». Это было высшей похвалой. Джисон был рядом. Они почти не разговаривали — просто работали плечом к плечу. Иногда их руки касались. Иногда Джисон оставлял быстрый поцелуй на макушке Минхо, когда думал, что никто не видит. Но все видели. Никто не комментировал. Однажды ночью, когда в мастерской остались только они вдвоём, случилось то, чего Минхо боялся и ждал одновременно. Феликс ушёл спать — точнее, Хёнджин уволок его силой. Чонин прислал сообщение, что «умирает, но цвет утвердил». Сынмин давно ушёл. Чанбин уехал домой. Бан Чан забрал бумаги и сказал, что завтра приедет с утра. — Мы одни, — сказал Джисон. — Одни, — ответил Минхо. Они сидели на продавленном диване. На коленях у Джисона лежал блокнот с эскизами, но он не рисовал. Просто смотрел на Минхо. — Ты устал? — спросил он. — Очень, — честно сказал Минхо. — Я тоже. Джисон отложил блокнот. Повернулся к Минхо лицом. — Минхо, — сказал он. — Мм? — Я хочу тебя поцеловать. Не как в прошлый раз. А так, чтобы ты запомнил. Минхо почувствовал, как кровь прилила к щекам. — Я не против, — сказал он. — Ты всегда «не против», — улыбнулся Джисон. — Скажи «да». Просто «да». — Да, — сказал Минхо. Джисон наклонился. Этот поцелуй был другим. Не быстрым, не растерянным. Медленным, глубоким, с паузами, когда они смотрели друг на друга и снова прижимались губами. Джисон держал его лицо в ладонях — нежно, но уверенно. Минхо чувствовал, как тает. Как мир за окном перестаёт существовать. Как остаются только губы Джисона, его дыхание, его пальцы на щеках. — Ты дрожишь, — сказал Джисон, отстраняясь. — Холодно, — соврал Минхо. — Не холодно. — Не холодно, — согласился Минхо. Джисон взял его за руку. — Пойдём ко мне. — Сейчас? — Сейчас. Не будем ничего делать. Просто… поспим вместе. Без одежды. — Без одежды? — Минхо сглотнул. — В смысле, без верхней, — поправился Джисон. — Футболки сними. Легче будет. Если ты не против. — Я не против, — сказал Минхо. — Скажи «да». — Да. В комнате Джисона было темно и тихо. Только кактус Шрёдингер стоял на подоконнике, принимая свой обычный вид — ни живой, ни мёртвый. Они сняли футболки. Минхо было неловко — он никогда не раздевался при ком-то. Даже в спортзале старался переодеваться в стороне. Джисон заметил его смущение. — Не смотри на меня, — сказал Минхо. — А я и не смотрю, — соврал Джисон, глядя во все глаза. — Врёшь. — Вру. Но я стараюсь. Минхо залез под одеяло и отвернулся к стене. Джисон лёг рядом. Не касался. Просто лежал на спине и смотрел в потолок. — Минхо, — сказал он. — Что? — Повернись. Минхо повернулся. В темноте он видел только силуэт Джисона — плечи, ключицы, взъерошенные волосы. — Ты красивый, — сказал Джисон. — Я ничего не вижу, темно. — А я вижу. Я запомнил. Джисон протянул руку. Коснулся его щеки. Потом плеча. Потом — осторожно, почти невесомо — спустился ниже, до груди. — Можно? — спросил он. — Да, — выдохнул Минхо. Джисон гладил его живот. Круговыми движениями, медленно. Минхо чувствовал, как его тело становится горячим. Как сердце колотится где-то в горле. — У тебя кожа мягкая, — сказал Джисон. — Как ткань. — Ты даже здесь сравниваешь с тканью? — Я дизайнер. Я везде сравниваю с тканью. Минхо засмеялся. Джисон тоже. Напряжение спало. Они лежали рядом, почти касаясь. Джисон положил голову ему на плечо. Минхо обнял его за талию. — Спокойной ночи, — сказал Джисон. — Спокойной ночи. Они заснули так — в обнимку, голые по пояс, на узкой кровати.

***

Утром Минхо проснулся первым. Джисон спал, приоткрыв рот, и выглядел смешно и трогательно одновременно. На его губах засохла капелька слюны. Минхо осторожно вытер её большим пальцем. — Ммм, — промычал Джисон, не открывая глаз. — Ты меня трогаешь. — Ты текёшь. — Текут реки. А я просто сплю. Он открыл глаза. Посмотрел на Минхо — сонно, тепло. — Ты остался, — сказал он. — Ты просил. — Я думал, ты уйдёшь ночью. Как в прошлый раз. — Не ушёл, — сказал Минхо. — Почему? — Потому что не хотел. Джисон улыбнулся и поцеловал его в ключицу. — Завтра примерка, — сказал он. — Модели придут. Нужно будет всё проверить. — Я помогу. — Знаю. Ты всегда помогаешь. Он сел на кровати, потянулся. Хрустнул спиной. — Минхо, — сказал он. — Мм? — Спасибо. Что не ушёл. Минхо посмотрел на него. На спутанные волосы, на след от подушки на щеке, на кеды, которые стояли у кровати — чёрно-белые Converse, потёртые, любимые. — Я теперь не уйду, — сказал он. — Если ты не прогонишь. — Не прогоню, — сказал Джисон. — Обещаю. Они оделись и пошли в мастерскую. В коридоре встретили Чанбина, который возвращался из спортзала в пять утра — или уже не возвращался, а шёл на тренировку, Минхо так и не понял. — Вы чего такие счастливые? — спросил Чанбин. — Выспались, — сказал Джисон. — Врёте. — Не твоё дело, — ответил Джисон и взял Минхо за руку. Чанбин усмехнулся и пошёл дальше, бормоча под нос: «Молодёжь, романтика, делать нечего». Минхо сжал руку Джисона. Было рано. Было холодно. Было хорошо. --- За десять дней до показа в мастерскую привезли новые ткани. Феликс заказал их ещё месяц назад, но поставщик задержался, и теперь коробки стояли в углу, ожидая распаковки. Минхо вызвался помочь. — Давай, — сказал Феликс. — Но будь осторожен. Некоторые ткани сыпучие, их лучше лишний раз не трогать. Минхо открыл первую коробку. Там лежали рулоны — на вид одинаковые, на ощупь разные. — Это что? — спросил он, показывая на светло-серый отрез. — Хлопок с эластаном, — ответил Джисон, подходя ближе. — Девяносто три процента хлопка, семь — эластана. Чувствуешь, как тянется? Минхо потянул ткань в стороны. Она поддалась, мягко, без сопротивления. — Такая хороша для облегающих вещей, — продолжил Джисон. — Сидит по фигуре, не сковывает движения. И мнётся меньше, потому что эластан возвращает форму. — А эта? — Минхо взял другой отрез — белый, плотный, почти жёсткий. — А это хлопок девяносто восемь процентов, эластана всего два, — сказал Феликс, не поднимая головы от лекал. — Держит форму, но мнётся сильно. И садится после стирки, если не обработать край. — А если обработать? — Если обработать оверлоком или французским швом — не садится. Но возни больше. Минхо провёл пальцами по ткани. Она была шершавой, упругой, совсем не похожей на ту, что тянулась. — Ещё есть вискоза, — сказал Хёнджин, отрываясь от эскиза. — Это вообще отдельная песня. Он подошёл к третьей коробке и достал оттуда кусок бледно-голубой ткани, которая переливалась на свету. — Вискоза — это искусственное волокно из целлюлозы. Очень мягкая, приятная к телу, но капризная. Сыпется по краям — если не обработать, нитки торчат во все стороны. И садится сильнее хлопка. — Сыпется? — переспросил Минхо. — Да, — кивнул Хёнджин. — Края осыпаются, если не обметать. Поэтому из вискозы шьют вещи, где есть подкладка или двойные швы. — Или французский шов, — добавил Феликс. — Он прячет срез внутрь, и ткань не сыпется. Минхо смотрел на три отреза и чувствовал, как в голове укладывается новая информация. Раньше он думал, что ткань — это просто ткань. Берёшь и шьёшь. Но теперь он видел: у каждого материала свой характер. Один тянется, другой держит форму, третий сыпется и капризничает. — Как их вообще различать? — спросил он. — Опытом, — сказал Феликс. — Со временем начинаешь чувствовать пальцами. Или смотришь на состав. — А можно на глаз? — Иногда, — ответил Джисон. — Если ткань блестит — скорее всего, вискоза или шёлк. Если матовая — хлопок или лён. Но лучше всегда смотреть ярлык. Минхо взял кусок вискозы и поднёс к свету. Ткань переливалась, края чуть топорщились — нитки действительно пытались вылезти наружу. — И что вы будете из неё делать? — Блузку, — сказал Хёнджин. — Для центральной модели. Будет струиться, как вода. Минхо, ты тогда подсказал с контрастом фактур — мы сделали одну мягкую вещь на всю коллекцию. — Я помню, — сказал Минхо. — Так что это твоя вискоза, — усмехнулся Хёнджин. — Неси ответственность. Он вернулся к своему эскизу, а Минхо остался стоять с куском бледно-голубой ткани в руках. Она была прохладной, гладкой, почти живой. — Нравится? — спросил Джисон. — Да, — сказал Минхо. — Очень. — Можешь взять лоскут себе. На память. Или на что-нибудь сошьёшь. — Я не умею шить. — Уже умеешь, — сказал Джисон. — Феликс сказал, что твои строчки почти не кривые. Минхо посмотрел на свои пальцы. Они больше не были «правильными» пальцами юриста. Они были пальцами человека, который знает, чем отличается хлопок с эластаном от вискозы. Который может наметать вытачку и обработать срез на оверлоке. Который стал почти дизайнером. — Возьму, — сказал он и сунул лоскут в карман. Джисон улыбнулся. — Растёшь, Минхо. — Стараюсь, — ответил он. --- За неделю до показа случился первый настоящий кризис. Не тот, когда бракованная ткань или ошибка в цвете. А тот, когда люди — уставшие, загнанные, выжатые как лимоны — начали срываться друг на друге. Всё началось с Феликса. Он сидел за машинкой уже восемнадцатый час подряд — никто не считал точно, но тени под глазами у него были такие, будто он не спал неделю. Хёнджин принёс ему кофе. Феликс отодвинул кружку, не глядя. — Выпей, — сказал Хёнджин. — Не сейчас. — Ты уже два часа строчишь одну и ту же строчку. Выпей. — Я сказал — не сейчас, — Феликс повысил голос. Хёнджин не отступил. Он поставил кружку прямо на лекала, которые Феликс раскладывал рядом с машинкой. — Ты что делаешь? — Феликс вскочил. — Там калька! Если кофе прольётся… — Не прольётся. — А если? — Я держу ровно. Феликс сжал кулаки. Минхо, который сидел в углу и наметывал вытачки, замер. Он никогда не видел Феликса таким — не просто уставшим, а взбешённым. — Убери кружку, — сказал Феликс. — Выпей сначала, — спокойно ответил Хёнджин. — Я сказал… — А я сказал — выпей. Они смотрели друг на друга. В мастерской повисла тишина — такая плотная, что Минхо боялся дышать. Потом Феликс выдохнул. Шумно, протяжно, будто сдулся. — Дай сюда, — сказал он и взял кружку. Хёнджин кивнул и сел рядом. — Ты меня бесишь, — сказал Феликс, отпивая кофе. — Знаю. — Ты всегда меня бесишь. — Знаю. — Но ты прав. Я не пил восемь часов. — Знаю. Феликс посмотрел на него. На секунду его лицо стало мягче. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответил Хёнджин. Они сидели молча. Феликс пил кофе, Хёнджин смотрел на его руки. Минхо отвернулся, чувствуя себя лишним. Через десять минут Чонин устроил свою истерику. Он выбежал из своей комнаты — Минхо впервые видел его без кружки — и ворвался в мастерскую с планшетом в руках. — Это не так! — закричал он. — Это всё не так! — Что не так? — спросил Джисон, отрываясь от эскиза. — Цвета! Они не сочетаются! Я смотрел на них три часа, и они не сочетаются! — Ты же вчера утвердил раскладку, — сказал Феликс. — Я ошибся! Я человек! Я имею право ошибаться! Чонин выглядел ужасно. Рыжие кудри торчали во все стороны, под глазами залегли тени, руки дрожали. — Чонин, — сказал Джисон спокойно. — Сядь. — Не хочу! — Сядь, — повторил Феликс. Чонин сел. На пол. Прямо посреди комнаты. Обхватил колени руками и уставился в одну точку. — Я не могу ошибиться, — сказал он тихо. — Если я ошибусь, всё развалится. А я не имею права. Минхо смотрел на него и чувствовал, как у него самого сжимается сердце. Он подошёл и сел рядом на пол. — Чонин, — сказал он. — Что? — Покажи мне раскладку. Чонин поднял на него мутные глаза. — Ты не разбираешься в цвете. — Я не разбираюсь, — согласился Минхо. — Но я могу посмотреть и сказать, красиво или нет. А красивое — это уже половина дела. Чонин помолчал. Потом протянул планшет. Минхо смотрел на цветовые квадраты. Тёмно-синий, медь, молочный бежевый, приглушённый зелёный. Они лежали рядом, как кусочки пазла. — Красиво, — сказал Минхо. — Очень красиво. — Правда? — голос Чонина дрожал. — Правда. Я бы носил. — Ты носишь только серые пиджаки, — всхлипнул Чонин. — Уже нет, — сказал Минхо и показал на свой лацкан с маком. — Видишь? Я меняюсь. Чонин посмотрел на мак. Потом на Минхо. Потом снова на планшет. — Ты прав, — сказал он. — Красиво. Он вытер глаза тыльной стороной ладони. — Я просто устал. — Все устали, — сказал Джисон, подходя к ним. — Но мы справимся. Вместе. Чонин кивнул. Минхо помог ему встать. — Чай? — спросил он. — Чай, — ответил Чонин. Сынмин уже грел воду.

***

Ближе к вечеру приехал Бан Чан. Он привёз еду — много, горячую, в пластиковых контейнерах. Расставил на столе. — Ешьте, — сказал он. — Вы выглядите как смерть. — Спасибо, — сказал Феликс, беря контейнер с рисом. Бан Чан сел рядом с ним. Посмотрел на брата долгим взглядом. — Ты спишь? — Немного. — Немного — это сколько? — Три часа за двое суток, — честно сказал Феликс. Бан Чан сжал зубы. — Сегодня ляжешь в десять. — Не могу. — Можешь. Я сказал — можешь. Феликс хотел возразить, но Бан Чан положил руку ему на плечо. — Я не позволю тебе убить себя ради показа, — сказал он тихо. — Понял? Феликс молчал. Потом кивнул. — Понял, — сказал он. Бан Чан убрал руку и улыбнулся. — Ешь, — сказал он. — Рис стынет. После ужина Минхо и Джисон остались в мастерской вдвоём. Все разошлись — Феликса Бан Чан увёл спать, Чонин ушёл с кружкой чая, Сынмин унёс свои пуговицы. Хёнджин сказал, что «проветрится», но Минхо заметил, как он пошёл в сторону комнаты Феликса. — Тяжёлый день, — сказал Джисон. — Очень, — ответил Минхо. Они сидели на диване. Джисон обнял Минхо за плечи. — Ты сегодня молодец, — сказал он. — С Чонином. — Он просто устал. — Он просто устал, — повторил Джисон. — А ты сел рядом с ним на пол. Не каждый так сделает. Минхо прижался к нему. — Мне кажется, я начинаю понимать, — сказал он. — Что? — Что такое быть частью чего-то. Не просто ходить на лекции и сдавать экзамены. А… болеть за общее дело. Переживать. Паниковать. И знать, что ты не один. Джисон поцеловал его в макушку. — Ты теперь наш, — сказал он. — Навсегда. — Не навсегда, — сказал Минхо. — Пока вы меня терпите. — Будем терпеть долго, — усмехнулся Джисон. — У нас нет выбора. Они засмеялись. Устало, тихо, но искренне. Ночью они снова спали в комнате Джисона. Снова сняли футболки. Снова лежали в обнимку. — Минхо, — сказал Джисон. — Мм? — Ты когда-нибудь думал о… ну… — О чём? — О сексе, — сказал Джисон шёпотом, будто боялся, что стены услышат. Минхо замер. — Думал, — сказал он. — И что? — Боялся. — Чего? — Что будет больно. Что я не пойму. Что сделаю что-то не так. Джисон погладил его по спине. — Я тоже боюсь, — сказал он. — Но, наверное, когда любишь — не так страшно. Минхо поднял голову. Посмотрел на Джисона в темноте. — Ты сказал «любишь», — сказал он. — Сказал, — ответил Джисон. — Ты правда…? — Правда, — Джисон поцеловал его в лоб. — Я люблю тебя, Минхо. Давно уже. С библиотеки. Может, даже раньше. Минхо не знал, что ответить. Внутри всё дрожало — от счастья, от страха, от неверия. — Я тоже, — сказал он наконец. — Я тоже люблю тебя. Джисон обнял его крепче. — Спи, — сказал он. — Завтра трудный день. — А послезавтра? — Послезавтра тоже. — А через неделю? — Через неделю будет показ. А потом мы поедем куда-нибудь вдвоём. И будем делать только то, что захотим. — Я хочу спать, — сказал Минхо. — Спи, — повторил Джисон. Минхо закрыл глаза. Впервые за долгое время он заснул без страха. --- За пять дней до показа в мастерскую пришли все модели. Лиа, Юна, Чонён, Рюджин и Йеджи. Пять девчонок с юрфака, которые согласились участвовать бесплатно, потому что им было интересно. Они стояли посреди комнаты, оглядывая манекены, эскизы, груды ткани. — Ничего себе, — сказала Рюджин. — Вы правда всё это сами шьёте? — Правда, — ответил Джисон. — Точнее, шьют Феликс и Хёнджин. Остальные просто мешают. — Неправда, — сказал Хёнджин. — Ты тоже шьёшь. Плохо, но шьёшь. Джисон показал ему язык. Началась примерка. Феликс командовал, как генерал: «Рюджин, встань прямо. Юна, плечи расслабь. Чонён, не дёргайся, я булавку вколю». Минхо помогал — подавал булавки, придерживал ткань, поправлял воротники. Он делал это уже не неумело, а почти профессионально. Сынмин, стоявший рядом, одобрительно кивал. — Ты хороший ассистент, — сказал он. — Спасибо, — ответил Минхо. — Но пуговицы ты всё ещё пришиваешь криво. — Спасибо и за это. Сынмин улыбнулся. Йеджи мерила блузку из вискозы — ту самую, бледно-голубую, которая струилась как вода. Ткань облегала плечи, спускалась мягкими складками. — Красиво, — сказала Йеджи, глядя на себя в зеркало. — Очень красиво. — Это Минхо придумал, — сказал Джисон. — Контраст фактур. — Правда? — Йеджи посмотрела на Минхо с уважением. — А я думала, ты только в законах разбираешься. — Я и в законах не очень, — сказал Минхо. — Скромничает, — добавил Джисон. Примерка заняла три часа. К концу Феликс выглядел так, будто пробежал марафон, но был доволен. — Всё сидит, — сказал он. — Почти. — Почти — это хорошо, — ответил Хёнджин. — Почти — значит, доживём до показа. Они убрали ткани, сложили лекала, разобрали булавки. Модели разошлись, договорившись прийти на генеральную репетицию через два дня. — Минхо, — сказала Чонён на прощание. — Ты молодец, что привёл нас. Это лучший опыт в моей жизни. — Спасибо, — сказал Минхо. — И Джисон тебе идёт, — добавила она шёпотом. Минхо покраснел. Вечером они с Джисоном сидели на крыше общежития. Там было холодно, но звёздно. Минхо накинул пиджак — тот самый, с маком и новыми пуговицами. — Смотри, — сказал Джисон, показывая на небо. — Орион. Видишь пояс? — Не разбираюсь в звёздах. — А я разбираюсь. Меня бабушка научила. Говорила: «Джисон, если заблудишься — ищи Ориона. Он всегда на юге». — Ты часто заблуждался? — В детстве. Сейчас — нет. Теперь у меня есть ты. Минхо взял его за руку. — Джисон, — сказал он. — Мм? — Я хочу… я хочу, чтобы у нас всё получилось. — В каком смысле? — В смысле — мы. Наши отношения. Показ. Всё. Джисон повернулся к нему. — Получится, — сказал он. — Я верю. Он поцеловал Минхо. Долго, медленно, под звёздами. — Пойдём вниз, — сказал он. — Холодно. — Пойдём. В комнате Джисона было тепло. Кактус Шрёдингер по-прежнему стоял на подоконнике — ни живой, ни мёртвый. — Минхо, — сказал Джисон. — Мм? — Ты помнишь, что я говорил про секс? — Помню. — Я не тороплю. Но я хочу, чтобы ты знал: когда ты будешь готов — я здесь. Минхо подошёл к нему. Обнял. — Я почти готов, — сказал он. — Просто дай мне ещё немного времени. — У нас есть всё время мира, — ответил Джисон. Они легли в кровать. Обнялись. Заснули. А наутро случилось то, что Минхо не ожидал. Он проснулся от звонка. Мать. — Минхо, — сказала она. — Я приеду на твой показ. Минхо сел на кровати. — Откуда ты знаешь про показ? — Я узнала. Университет маленький, слухи расходятся быстро. Ты участвуешь в студенческом показе как дизайнер? — Как помощник, — сказал Минхо. — Как помощник, — повторила она. — Хорошо. Я приду. Посмотрю. — Зачем? — Затем, что ты мой сын. И если ты этим занимаешься — я хочу это увидеть. Минхо молчал. — Не бойся, — сказала мать. — Я не буду тебя позорить. Просто посмотрю. — Хорошо, — сказал он. Она повесила трубку. Джисон смотрел на него сонными глазами. — Что случилось? — Мать приедет на показ. Джисон сел. — Серьёзно? — Серьёзно. — Ты боишься? — Боюсь, — сказал Минхо. — Но, наверное, это правильно. — Почему? — Потому что если она увидит, чем я занимаюсь, и не отвернётся — значит, я действительно ей небезразличен. Не как юрист, а как сын. Джисон взял его за руку. — Она не отвернётся, — сказал он. — Увидит, какой ты талантливый. И поймёт. — Ты оптимист. — Я дизайнер. Мы все оптимисты. Иначе зачем бы мы шили одежду, которую никто не купит? Минхо засмеялся. Они встали, оделись, пошли в мастерскую. Впереди были пять дней. Пять дней до самого важного события в их жизни. --- За три дня до показа в мастерской случилось то, чего никто не ждал. Феликс и Хёнджин поссорились. По-настоящему. Не так, как обычно — с шутками, с подколами, с обязательным «заткнись» и «сам заткнись». А так, что в мастерской повисла тишина, а Чонин ушёл на кухню и не возвращался. — Ты не умеешь слушать! — крикнул Феликс. — А ты не умеешь говорить! — ответил Хёнджин. — Я говорю, когда нужно! — Ты молчишь, когда нужно! И когда не нужно — тоже молчишь! Феликс сжал кулаки. Хёнджин стоял напротив, бледный, с дрожащими губами. — Мы уже три года вместе, — сказал Хёнджин тихо. — Три года, Феликс. А ты до сих пор прячешь меня ото всех. — Я не прячу. — Прячешь. При Чанбине не берёшь за руку. При Чонине не целуешь. При Минхо… при Минхо ты вообще делаешь вид, что мы просто коллеги. — Потому что это не их дело, — сказал Феликс. — А чьё? — голос Хёнджина дрогнул. — Моё? Твоё? Наше? Феликс, я устал быть тайной. Феликс молчал. Смотрел в пол. Минхо сидел на диване и не знал, куда деть глаза. Джисон сжимал его руку. Чанбин замер с бутылкой воды в руке. Сынмин перестал перебирать пуговицы. — Я не хочу быть тайной, — повторил Хёнджин. — Я хочу, чтобы все знали. Что я люблю тебя. Что мы вместе. Что ты — мой. Он замолчал. В мастерской было тихо — так тихо, что Минхо слышал, как тикают часы на стене. Феликс поднял голову. — Ты прав, — сказал он. — Что? — Ты прав, — повторил Феликс. — Я прятал. Потому что боялся. — Чего? — Что ты уйдёшь. Что надоест быть с молчуном. Что найдёшь кого-то, кто умеет говорить красиво, а не просто чертит лекала и строчит на машинке. Хёнджин смотрел на него. — Дурак, — сказал он. — Знаю, — ответил Феликс. — Ты самый большой дурак из всех, кого я знаю. — Знаю. — Я люблю тебя не за красивые слова. Я люблю тебя за то, как ты держишь иголку. Как поправляешь воротник, когда думаешь, что никто не видит. Как молчишь рядом со мной, и мне этого достаточно. Феликс шагнул к нему. — Прости, — сказал он. — Прощаю, — ответил Хёнджин. Феликс обнял его. При всех. При Чанбине, который всё ещё держал бутылку воды. При Сынмине, который смотрел на них с пуговицей в руке. При Минхо и Джисоне. — Я больше не буду прятать, — сказал Феликс в плечо Хёнджина. — Обещаешь? — Обещаю. Хёнджин всхлипнул — смешно, по-детски — и уткнулся носом ему в шею. Чанбин поднял бутылку. — Ну, за любовь, — сказал он и сделал большой глоток. — У нас нет алкоголя, — заметил Сынмин. — А это вода, — ответил Чанбин. — Но за любовь можно и водой. Минхо почувствовал, как Джисон сжал его руку. — Ты плачешь? — спросил Джисон. — Нет, — сказал Минхо. — Просто… пыльно. — В мастерской всегда пыльно, — сказал Джисон и вытер слезу с его щеки. Они сидели на диване, смотрели на Феликса и Хёнджина, которые так и стояли обнявшись, и Минхо думал: «Вот оно. Семья. Не та, в которой ты родился. А та, которую выбрал сам». Вечером, когда все разошлись, Минхо и Джисон остались в мастерской одни. — Ты как? — спросил Джисон. — Хорошо, — сказал Минхо. — Странно. Хорошо. — Я рад, что они перестали прятаться, — сказал Джисон. — Феликс заслужил счастье. Он слишком долго был один. — А мы? — А мы? — переспросил Джисон. — Мы не прячемся? — Нет, — сказал Джисон. — Мы никогда не прятались. Просто… сначала не знали, что чувствуем. А теперь знаем. Он поцеловал Минхо. — Завтра генеральная репетиция, — сказал он. — А послезавтра — показ. — Страшно, — сказал Минхо. — Не бойся. Я рядом. Они сидели в полутьме. За окном моросил дождь. Где-то в коридоре Чанбин спорил с кем-то по телефону — наверное, с Бан Чаном. — Минхо, — сказал Джисон. — Мм? — Я хочу, чтобы ты знал. Что бы ни случилось на показе — успех или провал — я рад, что ты был рядом. Всё это время. Минхо посмотрел на него. — Я тоже рад, — сказал он. Они не поцеловались в этот раз. Просто сидели, держась за руки, и слушали дождь. Этого было достаточно. На следующий день пришли все модели. Лиа, Юна, Чонён, Рюджин, Йеджи — пять девчонок, которые стали почти частью команды. Они уже не стеснялись, шутили, помогали друг другу застёгивать молнии и поправлять воротники. — Минхо, — сказала Йеджи, показывая на блузку из вискозы. — Твоя любимая? — Не моя, — ответил Минхо. — Хёнджина. — Но идея твоя? — Просто сказал. — Он скромничает, — вставил Джисон. — Идея его. Контраст фактур. Йеджи улыбнулась. — Вы хорошая пара, — сказала она. — Спасибо, — ответил Минхо. Репетиция прошла почти гладко. Почти — потому что у Рюджин сломалась молния на юбке, и Феликсу пришлось экстренно её менять, а Чонён наступила на подол платья и чуть не упала. — Вы как маленькие, — сказал Чанбин, помогая Чонён встать. — Сама виновата, — буркнула Чонён. — Не умею ходить на каблуках. — Научишься, — сказала Лиа. — У тебя есть два дня. — Два дня? — ужаснулась Чонён. — Я за два дня не научусь. — Научишься, — повторил Феликс. — Придётся. Чонён вздохнула и снова встала на каблуки. Вечером, когда все разошлись, Феликс подошёл к Минхо. — Спасибо, — сказал он. — За что? — удивился Минхо. — За моделей. За идею с контрастом. За то, что не бросил нас, когда было тяжело. Минхо растерялся. — Я просто… — Ты просто был рядом, — сказал Феликс. — Это много. Он кивнул и ушёл. Минхо остался стоять посреди мастерской. — Ты слышал? — спросил он у Джисона, который сидел на подоконнике. — Слышал, — ответил Джисон. — Феликс редко говорит спасибо. Если сказал — значит, правда. Минхо подошёл к нему. — Джисон, — сказал он. — Мм? — После показа… я готов. — К чему? — К тому, о чём мы говорили. Джисон замер. — Ты уверен? — Уверен, — сказал Минхо. — Я не хочу больше бояться. Не хочу ждать. Я хочу быть с тобой. По-настоящему. Джисон обнял его. — Тогда после показа, — сказал он. — Куда-нибудь уедем. Вдвоём. — Вдвоём, — повторил Минхо. Они стояли в мастерской, среди разбросанных лекал, обрезков ткани, чашек с остывшим кофе. И Минхо знал: всё будет хорошо. Не сразу. Не без ошибок. Но хорошо. Потому что он больше не один. --- На следующий день после репетиции Феликс собрал всех в мастерской. — У меня объявление, — сказал он. Все замерли. Чанбин отложил гантели. Сынмин поднял голову от пуговиц. Чонин перестал пить чай. — Мы с Хёнджином… — Феликс запнулся. — Встречаемся, — закончил за него Хёнджин. — Давно. Три года. И мы больше не хотим это скрывать. В мастерской повисла тишина. Потом Чанбин засмеялся. — Вы серьёзно? Вы думали, мы не знали? — Знали? — переспросил Феликс. — Все знали, — сказал Чанбин. — Кроме, может быть, Бан Чана. Но я ему сказал полгода назад. Феликс покраснел. — Ты… что? — Сказал, — повторил Чанбин. — Он обрадовался. Сказал, что ты наконец-то перестанешь быть букой. — Я не бука, — сказал Феликс. — Бука, бука, — сказал Чонин, отставляя кружку. — Но мы тебя всё равно любим. — Поздравляем, — добавил Сынмин. Минхо подошёл к Феликсу и Хёнджину. — Я рад за вас, — сказал он. — Вы хорошая пара. — Спасибо, — ответил Хёнджин. — Ты тоже. — Мы не… — начал Минхо. — Тоже, — перебил Хёнджин. — Не спорь. Джисон взял Минхо за руку. — Он прав, — сказал Джисон. — Мы тоже. — Официально? — спросил Чанбин. — Официально, — ответил Джисон. Чанбин поднял бутылку с водой. — Ну, за любовь, — сказал он. — Во второй раз. — Ты уже пил за любовь, — заметил Сынмин. — Можно и второй, — ответил Чанбин и сделал глоток. Феликс посмотрел на Хёнджина. Тот улыбался — широко, открыто, без своей обычной ленивой усмешки. — Ты счастлив? — спросил Феликс. — Очень, — ответил Хёнджин. — Я тоже. Они поцеловались. При всех. При Чанбине, который делал вид, что смотрит в стену. При Чонине, который наливал себе ещё чая. При Сынмине, который перебирал пуговицы и улыбался. — Ну наконец-то, — сказал Чонин. — А то я устал от ваших тайн. — Ты знал? — спросил Минхо. — Я всё знаю, — ответил Чонин. — Я же интерьерщик. Я замечаю детали. Он отпил чай и добавил: — Например, что ты и Джисон спите в одной комнате уже неделю. Минхо покраснел. — Это… мы… — Не оправдывайся, — сказал Чонин. — Я за вас рад. Вечером, когда все разошлись, Минхо и Джисон остались в мастерской вдвоём. — Официально, — сказал Минхо. — Что? — Мы теперь официально встречаемся. Чанбин засвидетельствовал. Джисон засмеялся. — Ты против? — Нет, — сказал Минхо. — Я… я рад. — Я тоже, — ответил Джисон. Они сидели на диване. Джисон обнял Минхо. — Завтра показ, — сказал он. — Завтра, — повторил Минхо. — Боишься? — Уже нет. — Почему? — Потому что что бы ни случилось — у меня есть ты. Джисон поцеловал его в висок. — Умница, — сказал он.

***

На следующий день утром Минхо проснулся раньше будильника. Он лежал в комнате Джисона, смотрел на кактус Шрёдингера и думал. О матери, которая должна приехать. О показе, который решит их судьбу. О Феликсе и Хёнджине, которые наконец перестали прятаться. — Ты не спишь? — спросил Джисон сонным голосом. — Не сплю. — Волнуешься? — Немного. Джисон обнял его сзади. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Откуда ты знаешь? — Я дизайнер. Я вижу форму. Минхо засмеялся. — Ты идиот. — Но ты меня любишь. — Люблю, — сказал Минхо. — К сожалению. — Почему к сожалению? — Потому что теперь мне придётся терпеть тебя вечно. Джисон поцеловал его в плечо. — Вечно — это надолго, — сказал он. — Я готов, — ответил Минхо. Они встали. Оделись. Пошли в мастерскую. Впереди был самый важный день в их жизни. --- Утром перед показом Минхо не пустили в мастерскую. — Стой, — сказал Чанбин, преграждая ему дорогу. — Нельзя. — Почему? — Сюрприз. — Какой сюрприз? — Если скажу — не сюрприз. Чанбин загородил дверь своим широким плечом. Минхо попытался заглянуть через него — ничего не увидел. — Иди гуляй, — сказал Чанбин. — Через час приходи. Минхо пошёл в столовую. Выпил кофе. Посмотрел в окно. На улице было серо, но без дождя. Для показа самое то. Ровно через час он вернулся. Дверь в мастерскую была открыта. Внутри горел свет. Минхо вошёл — и замер. Все стояли в ряд. Феликс, Хёнджин, Чанбин, Чонин, Сынмин, Джисон. И все они были одеты в одинаковой стилистике — тёмно-синий, голубой, белый, с маленькими вышитыми звёздами. — Что это? — спросил Минхо. — Наша командная форма, — сказал Джисон. — Мы сами придумали. К показу. — А я? — Минхо посмотрел на себя — серая рубашка, старые джинсы, пиджак с маком. — А для тебя, — сказал Хёнджин и достал из-за манекена вешалку. На ней висела рубашка. Тёмно-синяя, почти чёрная, с голубыми звёздами по воротнику и тонкой белой вышивкой на манжетах. — Это мне? — спросил Минхо. — Тебе, — ответил Феликс. — Мы шили три дня. Чанбин вышивал звёзды, Сынмин подбирал пуговицы, Чонин утверждал цвет. Джисон кроил. Я строчил. Хёнджин придумал звёзды. — И я помогал, — сказал Чонин. — Чаем. — Ты всегда помогаешь чаем, — усмехнулся Чанбин. — И это важно. Минхо смотрел на рубашку. Она была красивой. Не кричащей, не вызывающей. Просто… его. В единой стилистике команды. — Примерь, — сказал Джисон. Минхо снял пиджак, расстегнул старую рубашку. Надел новую. Она села идеально — будто шили по нему. — Откуда вы знаете мой размер? — спросил он. — Ты сколько времени спишь в моей комнате, — сказал Джисон. — Я запомнил. Минхо посмотрел на себя в зеркало. Тёмно-синий цвет делал его бледнее, но звёзды на воротнике добавляли что-то тёплое. Белая вышивка на манжетах — аккуратная, мелкая — напоминала о Сынмине. — Вышивка моя, — сказал Сынмин. — Стебельчатый стежок. Чанбин научил. — Я только показал, — сказал Чанбин. — Он сам сделал. — Пуговицы перламутровые, — добавил Сынмин. — Под цвет звёзд. Минхо провёл пальцами по воротнику. Звёзды были чуть шершавыми — вышиты вручную. — Хёнджин рисовал эскиз, — сказал Феликс. — Он хотел, чтобы ты выглядел как часть нас. — Я и так часть, — сказал Минхо. — Теперь и выглядишь, — ответил Хёнджин. Минхо почувствовал, как к горлу подступает комок. — Я… спасибо, — сказал он. — Я не знаю, что… — Не надо слов, — перебил Джисон. — Просто носи. Он подошёл, поправил воротник. — Идёт тебе. — Правда? — Правда. Ты теперь официально дизайнер. — Я юрист, — сказал Минхо. — Ты никто, — сказал Чанбин. — Ты наш. Он хлопнул Минхо по плечу. В этот момент дверь открылась. Вошёл Бан Чан — в своей обычной чёрной футболке, с папкой бумаг под мышкой. — Всё готово к показу, — сказал он, поднимая голову. И замер. — Это что за форма? — Командная, — сказал Джисон. — Мы решили выступить единым стилем. — Красиво, — сказал Бан Чан. — Очень красиво. Он смотрел на звёзды, на вышивку, на то, как все они — разные, но одинаковые — стояли перед ним. — А для меня? — спросил он, пряча улыбку. Наступила тишина. Потом Чанбин шагнул вперёд. — Для тебя, — сказал он и протянул маленькую бархатную коробочку. Бан Чан открыл. Внутри лежала брошь — тёмно-синяя звезда с голубой вышивкой, на белой подложке. — Мы сделали, — сказал Чанбин. — Я вышивал. Три ночи. Пальцы исколол. — Ты? — Я. Хёнджин рисовал эскиз. Феликс кроил основу. Сынмин пуговицу пришил сзади, чтобы цеплялась. Бан Чан смотрел на брошь. Глаза у него заблестели. — Зачем? — спросил он тихо. — Затем, что ты наш, — сказал Чанбин. — Ты всегда был наш. Даже когда ушёл в бизнес. Ты часть команды. Всегда. Бан Чан молчал. Потом снял папку с бумаг, приколол брошь на грудь — поверх чёрной футболки. — Спасибо, — сказал он. Голос сел. — Не плачь, — сказал Феликс. — Ты же бизнесмен. — Бизнесмены не плачут, — сказал Бан Чан и вытер глаза тыльной стороной ладони. — Бизнесмены инвестируют в эмоции. Он обнял Чанбина. Крепко, по-братски. — Ты молодец, — сказал он. — Знаю, — ответил Чанбин. Они отстранились. Бан Чан посмотрел на всех — на Феликса с его вечно серьёзным лицом, на Хёнджина с ленивой улыбкой, на Чонина с вечной кружкой, на Сынмина с коробкой пуговиц, на Джисона и Минхо, которые стояли рядом, держась за руки. — Вы моя семья, — сказал он. — Самая лучшая. — Мы знаем, — ответил Чонин. — Ты нам уже говорил. — Повторю ещё раз. Семья. В мастерской повисла тишина — тёплая, почти прозрачная. Минхо смотрел на брошь на груди Бан Чана. На звезду, которую вышивал Чанбин три ночи. На пуговицу, которую пришил Сынмин. На эскиз Хёнджина и крой Феликса. Они сделали это для него. Для того, кто пожертвовал мечтой. Для того, кто держал их бюджет. — Собирайтесь, — сказал наконец Феликс. — Через час показ. Они вышли из мастерской. Все в тёмно-синем, с голубыми звёздами и белой вышивкой. Как одна команда. Как семья. Бан Чан шёл последним. На его чёрной футболке горела синяя звезда. Он улыбался. Впервые за долгое время — по-настоящему. --- В зале уже собирались зрители. Минхо выглянул из-за кулис — и увидел мать. Она сидела в третьем ряду, в своём идеальном костюме, с идеальной укладкой. Рядом с ней — никого. Она приехала одна. — Твоя мать, — сказал Джисон, стоя за спиной. — Да, — сказал Минхо. — Ты готов? — Готов. Джисон сжал его руку. — Выходим через десять минут. Минхо посмотрел на свою рубашку. Тёмно-синюю, со звёздами. На пуговицы, которые выбрал Сынмин. На вышивку, которую сделал Чанбин. На воротник, который рисовал Хёнджин. Он был частью этого. Не юристом. Не дизайнером. А тем, кто нашёл своё место. — Джисон, — сказал он. — Мм? — Я люблю тебя. — Я знаю, — ответил Джисон. — Я тоже тебя люблю. Они вышли на сцену. Все вместе. Под свет софитов. Показ начинался. --- За кулисами пахло потом, кофе и паникой. Модели дёргались перед зеркалами — поправляли причёски, одёргивали юбки, шептались. Феликс ходил вдоль ряда, как генерал перед боем, и проверял каждую булавку, каждый шов. — Чонён, подбери живот. — У меня нет живота. — Подбери то, чего нет. Чонён обиженно засопела, но втянула живот. Хёнджин стоял у стены с планшетом и сверял образы с эскизами. Он был спокоен — неестественно спокоен, как человек, который уже пережил всё, что можно пережить, и теперь просто ждёт конца. — Ты в порядке? — спросил его Минхо. — Нет, — ответил Хёнджин. — Но сделаю вид. Чанбин притащил ящик с водой и заставлял всех пить. — Никакой газировки, — командовал он. — Только воду. Если кто-то упадёт в обморок, я его лично пришью к подиуму. — Ты не умеешь пришивать людей, — заметил Сынмин. — Научусь. Чонин сидел в углу с кружкой чая — в этот раз не пил, а просто грел руки. Его рыжие кудри торчали во все стороны, но он не пытался их пригладить. — Всё будет хорошо, — сказал он ни к кому не обращаясь. — Откуда знаешь? — спросил Джисон. — Я интерьерщик. Я знаю, как должно выглядеть пространство. — А здесь при чём? — Здесь тоже пространство. Сцена, свет, люди. Всё должно быть красиво. Джисон не стал спорить. Минхо стоял в стороне, держась за край кулисы, и смотрел в зал. Там уже почти всё заполнилось — студенты, преподаватели, какие-то люди в строгих костюмах, возможно, спонсоры. В третьем ряду сидела мать. Она не смотрела по сторонам, не листала телефон, просто сидела прямо и смотрела на сцену. — Она не ушла, — сказал Минхо. — Я же говорил, — ответил Джисон. — Она приехала смотреть на тебя. — На нас. — На нас, — поправился Джисон. Феликс подошёл к ним. — Выход через пять минут, — сказал он. — Все готовы? — Готовы, — ответили хором. — Тогда по местам. Модели выстроились за кулисами. Первой шла Лиа — в блузке из вискозы, бледно-голубой, струящейся как вода. Минхо сам поправил ей воротник за минуту до выхода. — Не бойся, — сказал он. — Я не боюсь, — ответила Лиа. — Я нервничаю. Это разные вещи. — В чём разница? — Страх — это когда ты не можешь идти. Нервы — когда ты идёшь, но у тебя трясутся колени. — И что у тебя? — Колени трясутся, — призналась Лиа. — Но я пойду. Свет погас. Зал затих. Потом зазвучала музыка — тихая, тягучая, с глубокими басами. И на сцену вышла Лиа. Минхо смотрел из-за кулисы, как она идёт. Как ткань переливается под софитами. Как звёзды на воротнике — те самые, которые вышивал Чанбин — вспыхивают голубым. — Красиво, — сказал Джисон. — Очень, — ответил Минхо. Одна за другой модели выходили на подиум. Юна, Чонён, Рюджин, Йеджи. Каждая в своём образе, но все вместе — единая коллекция. Тёмно-синий, голубой, белый. Звёзды на манжетах, на воротниках, на поясах. В зале хлопали. Негромко, сдержанно, но искренне. Минхо смотрел на мать. Она не хлопала. Она просто смотрела. На сцену. На модели. На звёзды. — Финальный выход, — сказал Феликс. — Наша очередь. — Что? — Мы выходим. Все. Как команда. Минхо растерялся. — Я не модель. — Ты часть команды, — сказал Хёнджин. — Надел нашу форму — выходи. Музыка сменилась — стала громче, торжественнее. Феликс вышел первым. За ним Хёнджин, взяв его за руку. Потом Чанбин — в тёмно-синей толстовке со звёздами на рукавах. Сынмин — с коробкой пуговиц в руках, что вызвало смешок в зале. Чонин — с кружкой чая. — Выходи, — сказал Джисон и толкнул Минхо в спину. Они вышли вместе. Джисон держал Минхо за руку. На них были одинаковые рубашки — тёмно-синие, со звёздами на воротниках и белой вышивкой на манжетах. Зал зааплодировал громче. Минхо шёл и не видел никого, кроме матери. Она сидела в третьем ряду и смотрела на него. Не на сцену. Не на коллекцию. На него. И улыбалась. Сдержанно, чуть заметно, но улыбалась. После показа — суета. Модели обнимались, Феликс что-то доказывал Хёнджину, Чанбин раздавал воду, Чонин наконец-то допил свой чай. Сынмин собирал пуговицы, которые рассыпались, когда он выходил на сцену. — Ты зачем их взял? — спросил его Чанбин. — Для образа, — ответил Сынмин. — Я человек-пуговица. — Ты человек-чудак. — Это одно и то же. Минхо стоял в стороне и смотрел, как зрители расходятся. Мать всё ещё сидела на своём месте. Одна. — Иди, — сказал Джисон. — Поговори с ней. — Боюсь. — Не бойся. Я рядом. Минхо вышел в зал. Подошёл к матери. — Привет, — сказал он. — Здравствуй, — ответила она. Они молчали. Вокруг было пусто — все уже ушли. — Это ты всё придумал? — спросила мать. — Не всё, — сказал Минхо. — Я только идею с контрастом и помогал шить. — Ты шил? — Немного. Наметывал вытачки. Пришивал пуговицы. Обрабатывал срезы. Мать смотрела на него так, будто видела в первый раз. — Твой отец тоже любил шить, — сказала она тихо. — Он хотел стать дизайнером. Но не стал. — Знаю, — сказал Минхо. — Ты говорила. — Он ушёл не потому, что шил. Он ушёл, потому что был трусом. А я спроецировала его трусость на его увлечение. Минхо молчал. — Ты не трус, — сказала мать. — Ты пришёл сюда. Ты сделал это. Ты вышел на сцену. С парнем, который держал тебя за руку. Минхо сжал кулаки. — Ты про Джисона? — Про него. — Он мой парень, — сказал Минхо. — Я его люблю. Мать помолчала. — Я знаю, — сказала она. — Я не слепая. — И ты не против? — Я против того, чтобы ты бросал юрфак. Но против того, чтобы ты любил — нет. Никогда не была. Минхо почувствовал, как к горлу подступает комок. — Мам… — Не плачь, — сказала она. — Ты на сцене был красивым. Не хочу, чтобы краска потекла. Она встала, поправила ему воротник — тот самый, со звёздами. — Я горжусь тобой, — сказала она. — Не тем, что ты юрист. А тем, что ты нашёл себя. Она поцеловала его в лоб и ушла. Минхо остался стоять посреди пустого зала. Джисон подошёл сзади, обнял. — Ну как? — спросил он. — Она сказала, что гордится мной. — Я же говорил. — И про нас сказала. — Что про нас? — Что не против. Джисон прижался щекой к его спине. — Твоя мать — хороший человек, — сказал он. — Она просто устала бояться. Они стояли так долго. За кулисами кто-то кричал, смеялся, звал их. Но они не спешили. — Джисон, — сказал Минхо. — Мм? — Мы ведь говорили, что после показа куда-нибудь уедем. — Говорили. — Давай уедем. Прямо завтра. Джисон отстранился, посмотрел на него. — Ты серьёзно? — Никогда не был серьёзнее. --- Но сначала была ночь. Показ закончился. Гости разошлись. Феликс с Хёнджином ушли к себе, Чанбин уволок Чонина и Сынмина пить чай. Бан Чан уехал последним. Минхо и Джисон остались вдвоём. Они не пошли в мастерскую. Не пошли в комнату Джисона. Они вышли на улицу и сели на скамейку у корпуса искусств. — Ты правда хочешь уехать? — спросил Джисон. — Правда. — Куда? — Не знаю. Подальше. На неделю. Джисон полез в телефон. Через десять минут он нашёл маленький гостевой дом на берегу моря — шесть часов на поезде. — Есть только одна комната, — сказал он. — Нам и нужна одна. Они купили билеты на завтрашнее утро. — А теперь, — сказал Джисон, убирая телефон. — Теперь я хочу тебя поцеловать. По-настоящему. Не на бегу, не в мастерской, не при всех. — Здесь? На скамейке? — Здесь. Джисон наклонился. Это был долгий поцелуй. Не нежный, не быстрый — глубокий, тягучий, как патока. Минхо чувствовал каждое движение губ Джисона, каждое дыхание, каждое прикосновение языка. — Пойдём ко мне, — сказал Джисон, отстраняясь. — Пойдём. В комнате Джисона было тихо. Кактус Шрёдингер стоял на подоконнике. За окном темнело. — Ты устал? — спросил Джисон. — Нет, — ответил Минхо. — Я хочу тебя. — Я тоже. Они разделись медленно. Не торопясь. Снимали друг с друга рубашки — тёмно-синие, со звёздами. Расстёгивали пуговицы одну за другой. — Ложись, — сказал Джисон. Минхо лёг на спину. Джисон навис над ним, опираясь на локти. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю. — Скажи это. — Я люблю тебя, Джисон. Джисон поцеловал его в шею. Потом в ключицу. Потом в грудь. Минхо выдохнул — не от боли, от тепла. — Можно я сниму с тебя штаны? — спросил Джисон. — Можно. Джисон стянул джинсы вместе с бельём. Минхо прикрыл глаза. — Не прячься, — сказал Джисон. — Стыдно. — Не стыдись. Это я. Джисон провёл рукой по его животу, по бёдрам. Минхо вздохнул громче, чем планировал. — Нравится? — спросил Джисон. — Да, — выдохнул Минхо. Джисон двигался медленно. Спрашивал каждые несколько секунд: «Нормально?», «Не больно?», «Можно дальше?». Минхо кивал, сжимал простыню, дышал часто-часто. — Джисон, — позвал он. — Что? — Я хочу тебя. По-настоящему. Джисон замер. — Ты уверен? — Уверен. Джисон достал из тумбочки маленький тюбик и упаковку. — Я купил неделю назад, — сказал он. — Думал, вдруг пригодится. — Ты надеялся. — Надеялся. Джисон выдавил немного геля на пальцы. — Сначала я подготовлю тебя, — сказал он. — Будет странно, потом — нормально. Если больно — говори. — Хорошо. Джисон коснулся его сзади. Минхо вздрогнул — не от боли, от холода и неожиданности. — Холодно, — сказал он. — Пройдёт. Джисон двигался осторожно, по миллиметру. Смотрел на лицо Минхо — если тот морщился, останавливался. — Нормально? — спрашивал он. — Нормально. — Больно? — Немного. Но терпимо. — Я медленнее. Джисон добавил геля. Стало легче. Минхо расслабился — не сразу, постепенно. — Теперь я, — сказал Джисон. — Если что — говори. Он надел презерватив, смазал ещё раз. Лёг на Минхо, глядя ему в глаза. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю. Джисон вошёл. Медленно, на полсантиметра. Остановился. — Больно? — спросил он. — Немного, — Минхо закусил губу. — Но не останавливайся. Джисон продолжил. Дюйм за дюймом. Минхо дышал глубоко, сжимая его плечи. — Я внутри, — сказал Джисон. — Весь? — Весь. Минхо выдохнул. — Можно двигаться? — спросил Джисон. — Можно. Джисон двигался медленно. Плавно. Не выходя до конца, будто боялся сделать больно. Минхо чувствовал каждое движение — чужое, непривычное, почти пугающее. А потом вдруг стало тепло. И приятно. — Ой, — сказал Минхо. — Что? — Вдруг… хорошо стало. Джисон улыбнулся. — Я рад. Он ускорился — чуть-чуть, не сильно. Минхо выгибался ему навстречу, сам не понимая, что делает. — Джисон, — позвал он. — Мм? — Я сейчас… — Я знаю. Минхо кончил — неожиданно для себя, с тихим стоном, который пытался подавить. Джисон следом — через несколько секунд, уткнувшись лицом ему в шею. Они лежали, обнявшись, мокрые, сбитые, счастливые. — Ты как? — спросил Джисон, когда дыхание выровнялось. — Хорошо, — сказал Минхо. — Очень хорошо. — Не больно было? — Немного. Но не страшно. — Ты молодец, — Джисон поцеловал его в лоб. — Ты справился. — Мы справились. Джисон встал, убрал презерватив, принёс влажное полотенце. Аккуратно вытер Минхо, потом себя. — Иди в душ, — сказал он. — Я постелю свежее. — Вместе? — Вместе. Они стояли под душем, обнявшись. Вода текла по спинам, смывая пот, гель, следы того, что было. — Минхо, — сказал Джисон. — Мм? — Спасибо. — За что? — За доверие. Минхо прижался к нему. — Это легко с тобой, — сказал он. — Даже когда страшно. Они вышли из душа, переоделись в чистое. Легли в постель — свежую, пахнущую порошком. — Завтра мы уезжаем, — сказал Джисон. — Завтра, — повторил Минхо. — Спи. — А ты? — Я буду смотреть на тебя. — Это страшно. — Это романтично, — поправил Джисон. — Есть разница. Минхо закрыл глаза. — Джисон, — сказал он уже сквозь сон. — Мм? — Это был мой первый раз. — Я знаю. — Твой тоже? — Тоже. — Я рад, что это был ты. Джисон поцеловал его в закрытые глаза. — Я рад, что это был ты, — ответил он. --- Чанбин отвёз их на вокзал. Обнял обоих, хлопнул по плечам. — Не потеряйтесь, — сказал он. — И привезите мне магнит. — Какой? — спросил Минхо. — С морем. Или с чайкой. Я не привередлив. Поезд тронулся. Они сидели в купе, смотрели в окно. Город уходил назад — сначала дома, потом окраины, потом поля. — Ты боишься? — спросил Джисон. — Немного, — сказал Минхо. — Но не того, что ты думаешь. — А чего? — Что неделя пролетит слишком быстро. Джисон взял его за руку. — Тогда давай не будем спешить, — сказал он. — Даже если очень захочется. В гостевом доме их встретила пожилая хозяйка. Она выдала ключ, показала комнату — небольшую, с окном на море, с узкой кроватью и старым шкафом. — Бельё свежее, — сказала она. — Полотенца в ванной. Завтрак с восьми до десяти. — Спасибо, — ответил Минхо. Когда она ушла, Джисон закрыл дверь. — Ну вот, — сказал он. — Мы на месте. — На месте, — повторил Минхо. Они стояли посреди комнаты и смотрели друг на друга. — Что теперь? — спросил Джисон. — Теперь — мы, — сказал Минхо. — Без мастерской. Без дедлайнов. Без моделей. Только мы. Джисон шагнул к нему. Обнял. — Это странно, — сказал он. — Что? — Быть с тобой там, где никто нас не знает. Не ждёт. Не спрашивает. — Это свобода, — сказал Минхо. — Я не привык к свободе. — Привыкнешь. В первый день они гуляли по пляжу. Море было холодным, но они всё равно разулись и зашли по щиколотку. — Джисон, — сказал Минхо. — Мм? — Давай договоримся. — О чём? — О том, что мы теперь официально. Парни. Встречаемся. Серьёзно. Джисон посмотрел на него. — А мы разве не встречались? — Мы были «Минхо и Джисон». А я хочу, чтобы было «мой парень Минхо» и «мой парень Джисон». — Хочешь услышать это от меня? — Хочу. Джисон повернулся к нему лицом, взял за обе руки. — Мой парень Минхо, — сказал он. — Я люблю тебя. Я буду с тобой. Я никуда не уйду. Обещаю. Минхо почувствовал, как к горлу подступает комок. — Мой парень Джисон, — ответил он. — Я тоже люблю тебя. И тоже никуда не уйду. Они поцеловались на берегу. Ветер трепал волосы, вода лизала пятки. Никто не видел. Только чайки. На второй день они никуда не выходили. Остались в комнате. Разговаривали. Смеялись. Гладили друг друга по спинам, по щекам, по рукам. И снова — как в ту первую ночь, но без страха, без «а вдруг». Медленно, уверенно, с чувством, что они теперь свои, родные. — Это похоже на то, как мы шьём, — сказал Джисон. — В каком смысле? — Сначала долго прилаживаешь, примеряешь, боишься ошибиться. А потом — раз, и готово. И сидит идеально. — Ты сравниваешь секс с шитьём? — Я всё сравниваю с шитьём. Минхо засмеялся. — Ты ненормальный. — Но ты меня любишь. — Люблю, — сказал Минхо. — К сожалению. — Почему к сожалению? — Потому что теперь ты от меня не отвяжешься. Джисон поцеловал его в плечо. — И не собирался. На третий день они поехали в соседний городок. Бродили по узким улочкам, заходили в маленькие лавки, ели мороженое, которое таяло быстрее, чем они успевали его лизать. — Смотри, — сказал Джисон, показывая на витрину с магнитами. — Чайка. Как Чанбин просил. — Бери. Джисон купил двух чаек — одну Чанбину, одну себе. — Зачем тебе? — На память. О том, как мы впервые уехали вдвоём. Минхо купил себе магнит с маяком. — Буду смотреть и вспоминать, что у нас есть свет в конце пути, — сказал он. — Поэтично, — заметил Джисон. — Я учусь на юрфаке. Мы умеем говорить красиво, когда надо. На четвёртый день они сидели на крыше гостевого дома и смотрели на звёзды. — Джисон, — сказал Минхо. — Мм? — Что будет, когда мы вернёмся? — Будет второй курс. Будут лекции. Будут показы. — А мы? — А мы будем вместе. Уже официально. И пусть все знают. — Ты не боишься? — Чего? — Что кто-то скажет что-то не то. Что мать… что Феликс… — Феликс с Хёнджином уже всё знают. Чанбин — тем более. Сынмин догадался. Чонин просто пьёт чай и ему всё равно. А мать твоя… она придёт на показ. И увидит, как я держу тебя за руку. И если она уйдёт — значит, не готова. А если останется — значит, мы победили. Минхо прижался к нему. — Ты сильный, — сказал он. — Нет. Я просто люблю тебя. На пятый день они уехали. Поезд шёл обратно — через поля, через города, через мосты. Джисон спал, положив голову Минхо на плечо. Минхо смотрел в окно и думал. О том, что он больше не один. О том, что у него есть команда. О том, что мать, возможно, не примет всё сразу, но дала шанс. О том, что Джисон — его парень. Официально. — Всё будет хорошо, — сказал он себе. Поезд въезжал в город. --- Они вернулись через неделю. Чанбин встречал их на вокзале с табличкой «ЗВЁЗДНАЯ КОМАНДА». — Вы чего? — спросил Джисон. — Феликс попросил, — ответил Чанбин. — Сказал, что раз вы теперь официально, то и встречать надо официально. В мастерской их ждали шары. Бумажные гирлянды. Торт — его испёк Сынмин, хотя все знали, что он не умеет печь, и торт купили в магазине. — Поздравляем, — сказал Хёнджин. — Вы первые, кто догадался уехать в отпуск после показа. Мы с Феликсом только ночью спали. — Мы тоже спали, — сказал Джисон. — Не только ночью. Феликс закашлялся. — Не при нас, — сказал он. Чонин разлил чай. — За вас, — сказал он. — За то, что вы нашли друг друга. Это труднее, чем найти идеальный цвет. — Спасибо, — ответил Минхо. Он оглядел мастерскую. Манекены, эскизы, груды ткани. Всё на своих местах. И люди — все на своих местах. — Я скучал, — сказал он. — По чему? — спросил Сынмин. — По вам. По этому хаосу. По тому, как Феликс кричит на Хёнджина, а тот не обижается. — Я обижаюсь, — сказал Хёнджин. — Просто быстро прохожу. Феликс посмотрел на него с усмешкой. — Не ври, — сказал он. — Не буду, — ответил Хёнджин. Учёба продолжилась. Минхо ходил на лекции по римскому праву, но теперь он не прятал блокнот. Он рисовал на полях эскизы — платья, юбки, воротники. Преподаватель делал замечания, но Минхо не боялся. — Вы не будете юристом, — сказал ему однажды профессор. — Буду, — ответил Минхо. — Но не только. Мать сдержала слово — пришла на следующий показ. Сидела в третьем ряду. Джисон держал Минхо за руку. Она смотрела, но не отвела взгляда. После показа она подошла к ним. — Вы хорошая пара, — сказала она. — Неудобная, странная, но хорошая. — Спасибо, — ответил Джисон. — Если обидишь моего сына — я тебя засужу. — Я юрист, — сказал Минхо. — Я сам засужу. Мать улыбнулась — впервые по-настоящему, не сдержанно, а открыто. — Вы справитесь, — сказала она и ушла. К концу второго курса у них была уже четвёртая коллекция. Феликс и Хёнджин открыли совместный аккаунт в соцсетях. Чанбин вёл раздел про спорт и функциональную одежду. Сынмин выкладывал пуговицы — и у него было тысяча подписчиков. Чонин стал главным по цвету в небольшом стартапе. Джисон и Минхо шили вместе. Они сидели в мастерской до ночи, перебирали ткани, спорили о вытачках. Иногда их руки касались. Иногда Джисон оставлял поцелуй на макушке Минхо. — Не отвлекайся, — говорил Минхо. — Я не отвлекаюсь. Я вдохновляюсь. Однажды вечером, когда они сидели на подоконнике и смотрели на закат, Джисон сказал: — Минхо. — Мм? — Ты знаешь, что я люблю тебя? — Знаю. — И ты знаешь, что это навсегда? — Навсегда — это долго. — Я готов, — сказал Джисон. Минхо посмотрел на него. На кеды, на взъерошенные волосы, на тёмно-синюю рубашку со звёздами — ту самую, которую он сшил своими руками. — Я тоже готов, — сказал он. Они поцеловались. За окном зажигались фонари. Кактус Шрёдингер-младший стоял на подоконнике и тянулся к свету.