Погрешность

Борис ненавидел Ислама Рахаева той особенной, кристально чистой ненавистью, какую может испытывать только перфекционист к хаосу. Ислам переставлял пробирки на его идеально выверенном столе. Ислам храпел на лекциях, но каким-то черным шаманством сдавал коллоквиумы на четвёрки. Ислам называл его «Борька» и улыбался во все тридцать два. Ислам вообще часто улыбался. Особенно когда Борис на лабораторной по аналитике замерял pH с точностью до третьего знака. — Чувак, ты бы еще молиться на мензурку начал, — сказал Ислам тогда, глядя, как Борис почти в истерике восклицает, что соседка налила на один миллилитр больше раствора, чем нужно. Борис тогда процедил: «У тебя нет ни капли уважения к науке», а Ислам расхохотался и похлопал его по плечу, от чего Борис дернулся, как от удара током. Сейчас они стояли на лестничной клетке общежития, которое оба ненавидели. Гиблое место. Там можно было выживать, но мелкая живность в виде добрых-соседей тараканов и клопов жить нормально не давала. На самом деле у Бориса была съёмная студия в двадцати минутах отсюда, но друг Ислама, Максим, заперся в комнате, не давая войти в наказание за съеденный дошик. И Борис, идиот, согласился приехать помочь. — Зачем ты меня вообще позвал? — спросил Борис, глядя, как Ислам, перегнувшись через перила на общего балкона третьем этаже, бросая ему зажигалку. — Попросить тебя поговорить с Максом. Он меня не впускает. — Я не переговорщик. И это унизительно. — Борь, просто скажи ему: «Ислам обещает купить новый доширак, если ты откроешь». — Ислам улыбнулся, но в глазах была тоска Борис вздохнул, зашёл в подъезд, поднялся на третий этаж, крутя простенькую зажигалку в руке. И постучал. Максим открыл, выслушал, громко сказал «пошел ты, Юргенсберг» и захлопнул дверь перед носом. — Видишь? — хмыкнул Ислам с балкона. — Бесполезно. — Тогда зачем я здесь?! — Борис развернулся, готовый уйти. — А затем, — голос Ислама стал тише, — что ты единственный, кто вообще приехал и попробовал бы договориться ради меня. Ты, Боря. Точный, правильный, с линейкой в одном месте. Я просто хотел на тебя посмотреть. И если тебе не лень... Борис замер. В свете тусклой лампы лицо Ислама выглядело по-другому. Не расслабленно-нахально, а напряженно. Чуждо. — Я вообще квартиру снимаю, — сказал Ислам вдруг. — Рядом с вокзалом. Впадлу, конечно, туда тащиться, но с тобой… хочешь, поедем? Отогреемся. Борис должен был сказать «нет». Должен был выдать лекцию о правилах безопасного поведения с малознакомыми личностями. И не важно, что они одногруппники уже как полгода, общаются они с друг другом не так уж часто. Вместо этого он спросил: — Там хоть чисто? Ислам прыснул со смеху. — Для тебя — вылижу.

✧ ✧ ✧

В квартире Ислама пахло дешёвым табаком, азиатскими специями и стиральным порошком. Борис, войдя, автоматически начал сканировать поверхности: на столе — ноутбук, грязная кружка, странный нож. На подоконнике — засохший кактус. Беспорядок был уютным, но Борис все равно дёрнулся протереть стойку. — Руки убери, — лениво бросил Ислам, вешая куртку на спинку стула. — Ты гость. — Твой бардак оскорбляет мои чувства прекрасного. — А ты оскорбляешь мои чувства своим нытьём - квиты. Они пили чай — Борис из вымытой им самим кружки, Ислам из грязной. Разговор прыгал с домашки по химии и лаб по физике на то, как Максим однажды вылил серную кислоту на халат Гаргамэля. Борис поймал себя на том, что смеётся. По-настоящему. Ислам рассказывал про родину, про запах моря. Жаловался на химичку. — Я злой был, — сказал Ислам, глядя в окно. — Думал, что точно прибью её, и такая ненависть ко всем вокруг образовалась. А тут ты. Со своим перфекционизмом в жопе. — Нет у меня никакого перфекционизма в… — начал было бубнить Борис и осёкся, увидев, как потемнели глаза Ислама. — Проверим? Слово повисло в воздухе. Борис почувствовал, как его щёки заливает красным. Правила. Порядок. Соблюдение дистанции. Все это разлетелось в прах, когда Ислам перегнулся через стол и взял его за подбородок. Грубо. Требовательно. — Ты дрожишь, — прошептал Ислам. — Боишься? — Ненавижу тебя, — выдохнул Борис, но вместо того, чтобы отстраниться, сам потянулся вперед. Поцелуй вышел терпким от чая, неправильным, с ударом зубов. Ислам кусался — это была не ласка, скорее проверка границ. Борис застонал от неожиданности и вдруг понял, что все эти месяцы наигранной вражды были прелюдией. Долгой, мучительной, с погрешностью в целых два миллилитра.

✧ ✧ ✧

Кровать скрипела. Борис лежал на спине, вцепившись в простыни, и пытался не потерять контроль окончательно. Ислам нависал сверху, тёмный, горячий, пахнущий потом и корицей. — Скажи «стоп», — хрипло произнёс Ислам, проводя носом по шее Бориса. — Скажи, и я уйду спать на кухню. Ничего не будет. — Заткнись, — всхлипнул Борис. — Рахаев, заткнись и делай уже что-то. Ислам усмехнулся, и эта усмешка была не насмешливой, а почти нежной. Он двигался медленно, почти научно-выверенно изучая реакцию Бориса на каждое своё прикосновение. Борис оказался невероятно чувствительным — он выгибался, ловил ртом воздух, и его руки, такие педантичные в жизни, сейчас беспомощно царапали спину Ислама. — Чёрт… — простонал Борис, когда Ислам вошел в него. — Чёрт, это… — Ты в порядке? — Ислам замер, хотя в глазах плескалось что-то дикое. — Да, да, да, — затараторил Борис, и это было так по-борисовски, что Ислам не выдержал и рассмеялся, уткнувшись ему в плечо. А потом смех перешёл в прерывистое дыхание, и мир сузился до влажных ладоней, сбитых простыней и того, как Борис шептал имя Ислама — не «Рахаев», а «Ислам» — снова и снова, пока не потерял голос.

✧ ✧ ✧

Они лежали в темноте. Ислам курил в форточку, пепел падал на подоконник. Борис, завернутый в одеяло по самую макушку, смотрел на потолок. — Я сейчас пойду мыть посуду, — сказал он наконец. — И твой стол. И эту мерзкую кружку. — Окей, — лениво протянул Ислам. — А потом я… — Останешься? — Если ты не против порядка.— голос Бориса дрогнул Ислам затушил сигарету, повернулся и притянул Бориса к себе, устраивая его голову у себя на груди. Сердце колотилось ровно и гулко. — Против, — сказал Ислам в макушку. — Ненавижу твой перфекционизм. Ненавижу твои таблички. Но ты останешься. Потому что кто, кроме тебя, проверит, точно ли я налил один миллилитр? — Два, — сонно поправил Борис. — Ты нальешь два. Придется переделывать. Ислам улыбнулся в темноте. — Буду иметь в виду. За окном шумел ночной город. Где-то сигналили машины, орала пьяная компания, но здесь, в этой съёмной берлоге с засохшим кактусом, было тихо. Ислам лежал с открытыми глазами и смотрел на затылок Бориса. Дышал ровно, стараясь не шевелиться. Ему не хотелось никуда уходить, только остаться с ним. И впервые за долгое время Ислам чувствовал не злость, а странную, непривычную тяжесть в груди. Не боль. Что-то другое. Похожее на «останься». Борис, уже почти провалившись в сон, вдруг тихо сказал в подушку: — Ты и правда думаешь, что я ужасный перфекционист? — А кто устраивал истерику из-за двух миллилитров? — Ислам вздохнул и продолжил — И вообще, ты не ужасен — так же тихо прошептал он. — Это был не лишний объём, — Борис пошевелился, устраиваясь удобнее. — Это была потеря контроля. Я ненавижу, когда что-то идёт не так, а тот день... Был какой-то квинтэссенцией дерьмовых случайностей. — И как тебе сейчас? Без плана? Борис молчал. Долго. Так долго, что Ислам уже решил — не ответит. А потом Борис развернулся, прижался лбом к его плечу и выдохнул: — Страшно. Но не хочу, чтобы это прекращалось. Ислам усмехнулся в темноту и крепче обнял того, кто ещё пару часов назад был просто «занудой Борей с линейкой в жопе». — Завтра придётся всё объяснять Максиму, — сказал Ислам. — Он спалит. — Скажем, что делали лабораторную, — сонно пробормотал Борис. — В моей постели? — Методом мокрого озоления*, — Борис уже откровенно клевал носом. — Не мешай мне спать, Рахаев. Завтра я снова буду тебя ненавидеть. — Договорились, — шепнул Ислам и поцеловал его в макушку. За окном шумел город. А в комнате, впервые за долгое время, оба молчали не потому, что нечего было сказать. А потому, что всё важное уже случилось. Без точности. Без порядка. С точностью до наоборот.