Shimmering proof

      Родительский дом уже давно перестал пахнуть чем-то тёплым и приятным. Это было сложно принять, но все стало слишком…слишком пустым. Слишком чужим. Неудачный каминг-аут подорвал отношения, но никто не отменял факта родственности. Нет.       Остановившись около зеркала у входной двери, он смотрит на своё слегка помятое отражение и хмурится.       Когда его отношения с родителями превратились в это? Гнетущая тяжесть, хмурые взгляды и молчание — вот чем дышали эти стены. Если бы не тётя, он бы предпочёл сегодня и не приезжать вовсе. — Тэхен-а, — голос из гостиной отвлекает от начавшейся сессии рассуждений, и из-за стены показывается лицо тёти, — ты уверен, что хочешь ехать на ночь глядя, милый?       Парень растягивает губы в слабой улыбке, качая головой из стороны в сторону. Стрельнув глазами в сторону стены, за которой буквально пару минут назад происходило чуть ли не сражение века и отвечает: — Мне лучше домой, иначе скандала не миновать.       Женщина, вздохнув с какой-то особой тяжестью, не спорит. Она просто подходит ближе и, поправляя выбившуюся прядку волос за ухо, тянется обнять. Тэхен отвечает на объятие, но буквально сразу же отстраняется. — Кочмоним, — он смотрит с теплотой, — я позвоню, как только буду на месте.       И не дав женщине сказать что-то снова, парень торопливо обувается, придавив задники туфель. Коротко чмокнув женщину в щеку, он все же старается улыбнуться ей не так натянуто, вложив всю искренность и нежность по отношению к ней. И, кажется, ей этого достаточно. Она лишь качает головой, отзеркалив его же улыбку, отступает и машет рукой.       Шаг к выходу из дома отзывается в теле приятной дрожью. Хлопок — и входная дверь со щелчком закрывается за его спиной, будто ставит точку. Всё. На следующие несколько месяцев необходимость являться сюда отпадает. Формальности соблюдены. Они и так много сегодня наговорили друг другу, хотя повод изначально был — вроде бы праздничный. Годовщина свадьбы родителей. А по итогу, с десертом подали и очередную порцию «мы же тебе добра желаем». Прикрываясь заботой о его жизни, они снова и снова повторяют одну и ту же песню, руководствуясь родительской логикой. Эта логика звучит как приговор.       Он тратит время на отношения без будущего. Потому что с девушкой — понятный сценарий: знакомство, свадьба, дети, внуки. А с мужчиной — только здесь и сейчас. Никаких гарантий, никакого «завтра». И чем дольше он тянет, тем больше шансов остаться у разбитого корыта, когда Чонгук одумается и захочет «нормальную семью».       Ночной прохладный воздух обжигает лицо. Глубоко вдохнув, Тэхен не оглядывается. Не за чем. Машина встречает приятным урчанием из-под капота и это его самую малость успокаивает. Пристегнувшись, он отъезжает от дома родителей. Хватит. Все эти разговоры ему надоели. Надоело каждый раз прокручивать в голове одно и тоже. Думать о том, что все его отношения, каждый его выбор подвергают сомнению. Будто бы он маленький ребёнок, что не может решить сам, как ему быть и с кем.       Водоворот мыслей затихает, когда телефон отдаёт вибраций во внутреннем кармане пальто. Парень вытаскивает его, сразу поднимая трубку. — Слушаю, — выходит неожиданно резко, отчего Тэхен прикусывает щеку изнутри, прислушиваясь к шуму на той стороне провода.       Гам голосов, шум от проезжающих мимо машин, невнятное копошение и в трубке наконец звучит голос, хриплый и тянущий гласные. — Тэхен-щи? — Кто это? — Тэхен отстраняет телефон от уха на мгновение, чтобы посмотреть на экран, когда не узнает обладателя этого голоса. — Вы звоните с телефона Чонгука, где он?       На том конце слышится слабое чертыханье, шорох одежды и какой-то глухой звук, похожий на то, что кто-то упал. — Да, он это… — мужчина издаёт смешок, — готов к эвакуации. Не могли бы вы помочь?       Тэхен замирает. Что? Готов к чему? Он же не ослышался, правильно? Светофор на перекрёстке моргает зелёным светом и переключается на желтый, заставляя парня остановиться и чуть больше уделить внимания разговору. — Что значит «готов к эвакуации»? — В смысле — пьяный в стельку, — хохотнул собеседник. — Благо не блевал и на людей не кидался. Просто отрубается.       Светофор загорается снова зелёным, машина трогается с места. Тэхен смотрит на часы на приборной панели и прикидывает сколько бы ему понадобилось времени доехать до дома. И без того позднее отбытие из отчего дома не обещало ему нормального сна, а тут ещё и это. — Адрес, — строго говорит Тэхен.       Сорок минут поездки до клуба — сорок минут глухой тишины в салоне, только дворники шуршат по мокром стеклу. Ким сжимает руль и старается не думать. Не получается. На часах половина третьего ночи, на улице лёгкая сырость из-за начавшегося дождя, а внутри у Тэхена бушует буря. Да, он знал, что сегодня Чонгук собирался к одному из одногруппников на день рождение, но, черт его дери, где его ответственность!       Паркуясь у клуба, чья неоновая вывеска была слишком яркой для этого времени суток, парень оглядывает стоящих вдоль стен парней. Разглядеть кого-то не получается, потому он выходит из авто, даже не глуша мотор. — О! — доносится до слуха Тэхена и одна из фигур начинает движение, — Чаги-я! — Господи, — шепчет Тэ, смотря на то, как, Чонгук, начинает двигаться в его сторону. — Что ж ты так надрался…       Чонгук, оторвавшись от стены, которую он усердно удерживал от падения, не успевает сделать и пары шагов, как начинает заваливаться в сторону. Стоящий рядом парень перехватывает его за руку и тянет обратно. — Опять упадёшь, бестолочь, — в живую голос кажется не настолько хмельным, как Тэ изначально показалось. — Ну что ты, — бормочет Чонгук, пытаясь отмахнуться от друга, еле выговорил слова, — это за мно-ой. Ты что… — громко икнув, он пытается указать пальцем в сторону Тэхена, — пусти, идиот.       Парень поворачивается в сторону, куда указывает Чонгук и хмурится, пытаясь сфокусировать зрение на человеке перед собой. Его глаза от прищура кажутся узкими щелками, а из-за света перед собой, Тэхен и вовсе не может их разглядеть. Перед ним будто не лицо человека, а долбаный смайлик с перевёрнутыми галочками. — Здравствуйте, — голос этого человека звучит с удивлением, будто он ожидал увидеть кого-то другого. Или может представлял собеседника другим, — Тэхен-щи?       Тэ подходит ближе, молчаливо кивнув и перехватив Чонгука под другую руку, кивает в сторону машины. Парень понимает его без слов. Оторвавшись от стены, покрепче перехватывая нетрезвого друга, помогает довести того к машине. — Спасибо, — говорит Тэхен, когда, усадив и пристегнув Чонгука на пассажирском сидении, захлопывает двери. — Как к вам обращаться? — Юнги, — парень улыбается широко, обнажая десны. — Чонгук не говорил, что за ним приедет кто-то настолько, — он замолкает и его взгляд становится каким-то странным. Очень внимательным и буквально оценивающим.       Серьёзно? Брови сами собой ползут выше. — Ха-хах, — смеётся тот, — короче, это немного неожиданно.       Видимо передумав говорить то, что собирался, Юнги протягивает руку для рукопожатия. Тэхен на автомате пожимает протянутую ладонь, мельком оглядываясь на Чонгука. — Так сказать, из рук в руки, — привлекая его внимание, Юнги делает шаг назад. — Ну, на этом должен откланяться. Как очухается, — он кивает подбородком в сторону машины, — пусть наберёт.       Напоследок махнув рукой, парень уходит, оставив Тэхена с не очень приятным осадком от знакомства. Но, решив не вдаваться в размышления, это могло подождать до утра, Тэ возвращается в машину и наконец держит путь к дому. Лишь на фоне осознавая какая работа впереди ему ещё предстоит.       Возвращение домой даётся с трудом. Чонгук, упираясь руками сначала в двери подъезда, а потом и за перила лестницы, у которой Тэ оставил его буквально на минуту, чтобы открыть дверь в квартиру, грузной кучей рухнул на пол у выхода. Его лепет, какие-то невнятные смешки успели поднадоесть, но Тэхен вида не подавал. Разумно поразмыслив, что ругать пьяного будет только себе дороже.       Скидывая обувь с ног и повесив пальто, Ким то и дело возвращается взглядом на притихшего парня. Чонгук, уж совсем раскиснув, облокотился о стену. Его неуклюжие попытки расстегнуть свою косуху с каждым разом терпят крах. Смотрится, конечно, мило, но. Протяжно вдохнув и закатав рукава своего свитера, Тэхен присаживается на корточки перед парнем. — Гук-а, — Тэ запускает руку в волосы своего парня и мягко треплет, — ты зачем так напился?       Вопрос можно считать чисто риторический, потому что он не дожидается ответа. Расстегнув и стянув куртку, Тэхен подхватывает Чона под руки и поднимает на ноги, чтобы отвести того в душ, привести в порядок перед тем, как укладывать в постель.       Скорее на каком-то подсознательном уровне, чем осознанно, он замечает запах исходящий от Чонгука. Смесь дыма и алкоголя, парфюма, а ещё какой-то шлейф приторной сладости. Не то чтобы Тэхен принюхивался, но этот аромат бьёт в нос достаточно резко, когда он стаскивает с парня влажную от пота футболку. Решив не заморачиваться, Тэ откидывает ту на пол, куда следом летят и штаны с нижним бельём. — Сейчас ты будешь не в восторге, — бормочет Ким, заталкивая Чона в душевую кабинку, — но утром будешь мне очень благодарен.       И включает воду, достаточно прохладную для разгоряченного тела. Освежающую.       Смотря на вздрогнувшего всем телом Чонгука, Тэ лишь улыбается. Приятное чувство удовлетворения, когда в глазах напротив появляется проблеск трезвости, греет душу. Он намыливает мочалку, передаёт Чону. Тот возится, слегка покачиваясь. То облокотится о стену, то потянется к Тэхену, всё бормочет что-то о том, что не хотел. Что не хотел расслышал не получается, Ким ведёт лейкой от душа от головы до пят, помогая смыть пену.       Придерживая парня за руку, Тэхен помогает ему выйти из душевой кабины. Потеря разделяются их стеклянной дверцы активирует приступ неконтролируемой нежности со стороны Чонгука. Он прижимается мокрым телом к Тэхену, трется щекой о его плечо. — Чаги-я, — бормочет он, — ты такой классный…       Мягко, но настойчиво, перехватив за плечи, Тэхена отстраняет его от себя. — Утром будешь миловаться, — бурчит, сдерживая себя от накатывающего кома нежности. Смотреть на эти щенячьи глазки просто невыносимо, но поддаваться нельзя. Сейчас Ким сама строгость и воплощение настоящей заботы. — Пошли.       Накинув махровый халат на чуть влажные плечи, Тэхен выводит парня из ванной.       На удивление быстро добравшись до спальни, а потом и до постели, Чонгук падает на кровать. Из вороха одеяла и подушек слышится протяжный стон полный удовлетворения. Смотря на это, смешок срывается бесконтрольно. — Спокойной ночи.       Поцеловал в лоб начавшего сопеть Чонгука, Тэхен разворачивается и выходит из комнаты. Решение облегчить собственное утро подталкивает его в сторону ванны. Нужно собрать одежду. Желательно сразу закинуть её в стирку, чтобы утром было меньше хлопот.       Нижнее бельё, носки, футболка и джинсы. На последних Тэхен на секунду останавливается. Держа в руках вещь, он оторопело смотрит на ткань.       «Блестит» — думает Тэ, поворачивая те медленно, рассматривая под разным ракурсов. Мало ли, вдруг ему показалось. — Какого черта?       Не показалось! Ему, черт, не показалось. Блеск от мелких частичек будоражит сознание. Мысли начинают сновать туда-сюда, принимая вид не очень приятных образов. Фантазия бушует. Дыхание перехватывает.       Блёстки. Шимер. Долбаный шимер на вещах его парня. Сердце в груди делает кульбит, норовя выбить рёбра или выскочить через глотку. Ему хочется развернуться и вернувшись в спальню, вытрясти из Чонгука ответы. Потому что вопросов в голове становится предательски много.       Скомкав и отпросив от себя джинсы, Тэ облокачивается на стену. В голове, словно калейдоскоп из вспышек воспоминаний и мыслей.       Этот странный взгляд того парня. Как его звали? Кажется, Юнги. То, как он замолк в середине разговора, явно боясь сказать что-то лишнее.       Приторный запах, что шлейфом тянутся от Чонгука.       Эти старые блёстки.       А то, как Чонгук бормочет что-то о том, что он не хотел? Не хотел чего? Напиться? Или чего-то другого? — Блять, — хрипло тянет парень, одной рукой обнимая себя, второй проводя по лицу. Будто бы это поможет уложить в голове вздыбленные мысли.       Смотря перед собой, на брошенные на пол джинсы, Тэхен порывается вытащить закинутые в стиралку вещи. Футболка. Чуть влажная, с той самой смесью запахов. Он разворачивает её, выворачивает. Осматривает. На ней тоже. На футболке тоже есть. Блёстки не осыпали её сплошь — просто несколько пятен на боку и на плече. Будто кто-то прижимался к нему. И не один раз.       Медленный вдох, затем такой же медленный выдох. Брови сходятся у переносицы, выдавая сдерживает пыл. Хочется поступить по-детски, психануть, разгромив что-то около себя. Но нет. Он не позволяет себе такой глупости. Всё же объяснимо, правильно?       И как на зло, именно сейчас в памяти, взамен успокаивающих мыслей, звучит мамин голос:       «Ты только теряешь время».       На контрасте с блёстками на одежде своего парня родительские слова уже не кажутся такими беспочвенными. Теперь уже отцовский голос твердит ему:       «Чем дольше ты тянешь, тем больше шансов остаться одному и ни с чем».       Тэхен зажмуривается, отбросив от себя вещь, закрывает лицо руками, в попытке отогнать наваждение. Но не вовремя — или как раз вовремя — память снова подсовывает мамино лицо: «он одумается и захочет нормальную семью». — Заткнитесь, а, — надрывный шёпот срывается на хрип. На беззвучный, больной хрип, будто голос умер.       Тэхен делает шаг, с усилием, превозмогая над собой. Футболка, как улика, которую он стискивал в руках всё это время, вместе с джинсами приземляется на стиральную машину. Доказательства. Это его доказательства, он завтра предъявит их Чонгуку и они поговорят. — Да, — сопло звучит голос, — мы поговорим. Это же просто недоразумение. ‐ Он пытается себя успокоить, — просто глупое недоразумение и совпадение.       Бормочет себе под нос, он разворачивается и выходит из ванны. Несколько шагов в сторону комнаты и Тэхен замирает на месте. Сделать ещё шаг, переступить порог кажется невообразимо сложно. Чуть поразмыслив, он меняет направление и проходит в кухню-гостиную.       «Сейчас сделаю себе чай, — каждый свой следующий шаг он поговаривают про себя. — Выдохну, успокоюсь и лягу спать. Как там говорят? Утро вечера мудренее? Точно».       Поставив кружку с чаем на столе, он усаживается на стул и смотрит перед собой.       Как же это глупо. Сидеть вот так вот, словно на измене и ждать чего-то? Будто вещи из ванной сейчас сами придут и расскажут всю историю без утайки и расставят все точки над и. Нелепо. Тэхен протягивает руки, кладёт их на стол и сжимает кружку ладонями. Обжигает. Его руки замёрзли, а он даже не обратил внимание, поддавшись моменту и погрузившись в воспоминания.       Это была случайная встреча. Без всех этих сводничеств и поручителей, а-ля «я знаю классного парня, вам стоит познакомиться». Вечеринка у Намджун-хёна в честь чего-то там, он уже и не вспомнит. Кажется, покупка нового дивана? Хоби-хён тогда тащил его всеми силами, мол надо бы развеяться. Повод был странный, но что мешает радоваться за покупку? Пусть это будет и диван.       Тэхен пришёл тогда, ни на что не рассчитывая. Думал, выпьет немного, постоит в сторонке, посмотрит, как над хёном и его новым диваном проводят изощрённые пытки и пойдёт домой. В прочем план почти сработал, но в уравнение вписалась новая переменная. Пришёл он.       Такой милый и невинный, с этими огромными оленьими глазками, что следили за старшими и пытались высмотреть всё. Красивый. С этой своей сережкой на брови и колечком в губе. Будто пытался придать себе дерзости. Тэ себя одернул. Не позволяя смотреть долго, отвел взгляд в окно. Нельзя. Новый человек в компании — неизведанное минное поле. Ему не хотелось конфликтов.       А они быть могли. Совершив каминг-аут перед родителями, он не стал тянуть и рассказал всё друзьям. Не хотелось бы, чтобы новый человек интерпретировал его взгляды как-нибудь не так. Тем более этот новенький — молодой и горячий. Не в том смысле. Но и в том тоже.       Вечер был в самом разгаре. Поводов, за что можно выпить, прибавилось в объёме. Веселье накрыло волной и молодёжь перешла от спокойных и сдержанных разговоров к взбалмошному поведению. Заиграла музыка, многие кинулись танцевать, чуть ли не сносят друг друга.       Тэхен, приняв тактическое решение отступить, отошёл к окну. Сейчас ему хотелось вдохнуть свежего воздуха и перестать наконец цепляться глазами за определённо соблазнительную фигуру того парня. Да и от шума смешанного с духотой помещения хотелось скрыться. — Не любишь толпу? — сзади послышался голос. Низкий и чуть хриплый от частого смеха.       Тэхен повернул голову и увидел рядом с собой того самого новенького. Парня с чёрными как бездна глазами, что заглядывали прямо в душу. И улыбкой, детской будто кроличьей с чуть выпирающими зубами. Невообразимый контраст. Пробирает на мурашки мгновенно. Особенного от самого взгляда, открытого, без стеснения. Так смотрят на что-то интересное. На что-то что привлекает внимание. Или на кого-то. — Терплю, когда нужно, — ответил Тэхен. И хотел уже было отвернуться, но парень продолжил: — Я Чонгук. — Тэхен.       Разговор завязался сам собой. Они обсуждали всё, что только могли. Чонгук рассказал, как попал сюда, что был знаком с Чимином по долгу работы, что тот уже давно хотел пригласить его в компанию, но всё было не до этого. Обсуждали и то, что повод для вечеринки слабенький, но достаточный, чтобы друзья наконец-то собрались вместе. Ведь графики работы, занятость иными делами — та ещё морока взрослой жизни.       Обсуждали они и то, что Тэхен оказывается Чонгуку хён, но младший будто из вредности не желал обращаться к тому, как положено. Это забавляло и расслабляло.       Тогда, после вечеринки, Тэхен думал, точнее сожалел, что не обменялся с парнем номерами. Первые сутки прошли в муках, с чувством потери. А уже после, когда мысли улеглись, он стал отмахиваться.       Отмахиваться от тоски и сожалений, повторяя себе, что мало ли красивых парней, которые смотрят чуть дольше положенного. Мало ли людей, с которыми можно так же болтать обо всем и ни о чем. Мало ли…действительно мало. Он, Тэхен, реалист. Чонгук этот — сто процентный натурал. По нему было видно.       Тогда, на вечеринке, он понял это. По тому, как Чонгук держался. Стоял рядом, но не слишком близко. Говорил прямо, без «случайных» двусмысленностей, без игры голосом. Его руки — в карманах или жестами, широких, уверенных, без желания коснуться. Взгляд скользил по лицу Тэхена, но не задерживался. Не было в нем той самой искры — ни любопытства, ни вызова, ни приглашения.       Чонгук общался с ним как с другом. Как с «хёном», которого хотел подразнить. Но не как с тем, кого хочется…ну да.       Тэхен знал эти маркеры. Потому, искать встречи было бы глупо. Натурал есть натурал. Поболтали, посмеялись, разошлись. Такое бывает.       Только Чонгук удивил его. Он сам вышел на связь. Сам объявился.       Через пару дней в мессенджере пришло сообщение:       «Тэхен-хён, привет. Это Чонгук. Тот, с вечеринки у Намджун-хёна».       Тэ тогда смотрел на экран и не верил. Зачем? Зачем он пишет ему? Ответил он не сразу, но вежливо и нейтрально. Думал:       «Ну один раз напишет, другой — и забудет».       Но Чон Чонгук не забывал. Он писал первым. Предлагал встречи, писал глупости и скидывал смешные картинки, буквально начиная разговор там, где его быть не должно было.       Он рассказывал о себе, о том, кем работает, на кого учился, что у него есть собака. Даже как-то невзначай сказал, когда у него день рождение и что его троллят коллеги, как самого младшего в коллективе.       Это сбивало с толку, но, черт, как же это было мило.       Чем больше они общались, тем чаще они виделись. Чон был везде. Сначала Тэхен думал, что ему кажется. Ну с кем не бывает. Да, проезжал мимо, и решил предложить подбросить до дома. Или на обед они выбрались в одно и тоже кафе. Случайно. Но потом эти совпадения стали закономерностью и, если день был без появления Чонгука, можно было смело предположить, что с тем что-то стряслось. — Сегодня как-то, — Тэхен, выйдя на обеденный перерыв, решил позвонить первый, — как-то совсем без тебя. Что-то случилось?       На той стороне, сквозь шорох и стоны, послышался слабый смех, сонный зевок, а потом и хриплый голос. — Сегодня внеплановая капитуляции, — сдержанно прокашлявшись, ответил Чон. — Вчерашний марш бросок под дождём не прошёл бесследно.       Охнув, Ким перехватил телефон поудобнее и оглянул улицу. Мысль, посетившая его голову, была безрассудной, но заманчивой. От неё, против воли, в груди растекалось приятное, томящее тепло. — Заболел, — не вопрос, констатация. — Время обеда, но судя по голосу ты только проснулся. А значит и не завтракал, да? — Я даже с кровати встать не могу, — смеётся парень. — Но я бы не отказался и от обеда в постель, если что.       В трубке снова слышится смех, но сиплый, с бурением от просящейся наружу мокротой. — Скидывай адрес, — Тэ говорит быстрее, чем успевает отмахнуться от проснувшегося желания позаботиться о ком-то, о том, кто пытается перевести в шутку собственную болезнь. — Мне нужно немного времени, чтобы зайти в магазин и аптеку, так что, если есть силы, можешь пойти умыться. Или не вставай. Боже. Чонгук, я кладу трубку.       Он запутался в своих чувствах. Сколько он будет себе противоречить, сколько будет уворачиваться и избегать. Эти ощущения, словно обухом по голове, бьют беспощадно и сильно, заставляя творить глупости. Ну и черт с ними, сейчас важнее то, что его ждут. И Тэхен, с двумя пакетами, один из аптеки, второй из кафе, стоит у двери в подъезд.       «Мы друзья, — осуждает он сам себя, — а друзьям принято помогать друг другу».       В итоге, Чонгук болел три дня. И все эти три дня, каждый свой обеденный перерыв, Тэхен проводил с ним. Сам писал. Сам звонил и приезжал.       Отмахиваться становилось трудно. Внутри — надежда. Она расцветает с каждым мгновением, с каждым словом или взглядом.       Ежедневные переписки, звонки — это стало его повседневностью. Как он будет без этого? Как ему пережить, когда Чонгук скажет ему о том, что им стоит прекратить настолько часто видеться и общаться, когда у того появится девушка? — Тэхен-а, — Чонгук потягивается, сидя на лавочке в парке, куда они вышли выгулять Бама, — а у тебя кто-то есть?       Взгляд у него в никуда, он старается не смотреть на Тэхена, будто ему не совсем и интересен ответ на только что озвученный вопрос. Но Тэ видит, как напряглись его плечи, как нервно подрагивает нога, отбивая быстрый ритм по земле.       Он не собирался флиртовать, но, блин, кто ему запрещал? Как раз проверить границы допустимого. — А что? Малыш Гук-а влюбился в своего хёна и теперь не хочет его ни с кем делить?       Вспыхнувшее лицо, все его красные оттенки и удивлённый взгляд — ему ещё долго мерещились перед закрытыми глазами. Тогда они всё списали в шутку, посмеялись от души и побежали за убегающим доберманом, который приметив белку, ломанулся со всех ног. Но осадок остался крайне тягучим и сладким. Теша себя мыслями о том, что угадал, Тэ боялся спугнуть. Он надеялся, но страх был сильнее надежды.       День выдался напряжённым. Тэхен был у родителей и те снова стали учить его уму разуму, пытаясь донести свою правду. Он не стал спорить или ругаться, просто поспешно ретировался, даже не прощаясь. — Как же я устал, — стоя на остановке, в ожидании автобуса, он негодовал, что именно сегодня решил не ехать на машине.       Думал ли он о том, что всё будет не как обычно и он останется в родительском доме с ночёвкой? Нет, он вообще не думал. Просто решил сам приехать, сделать сюрприз, надеясь на то, что родители будут ему рады и решат не промывать ему мозг. Но всё вышло как вышло.       Уведомление на телефоне пришло неожиданно. Тэхен даже вздрогнул, но быстро взял себя в руки и посмотрел на экран. Это звонил Чонгук. Ну, конечно. — Если ты мне скажешь, что и сейчас проезжал мимо, и решил мне позвонить, чтобы встретиться, — начал говорить Тэхен достаточно строго, — то я точно решу, что ты меня преследуешь.       Заливистый смех раздаётся из динамика и дерьмовое настроение как-то быстро улетучивается. — Не, — отсмеявшись, Чонгук начинает говорить, — в этот раз никаких случайностей. Я с предложением. — Что за предложение? — Как насчёт проехаться по ночному городу, выпить по стаканчику кофе и поболтать?       Только сейчас Тэхен обращает внимание на звуки, что доносятся из динамика. Чонгук за рулём. И если Ким согласится, то с какой вероятностью Чон приедет сейчас за ним? — Заберёшь меня? — Хён, адрес.       Можно ли было это назвать свиданием — Тэ не уверен. Но сама атмосфера, приятные разговоры и лёгкость в теле окрыляли. Заканчивать это не хотелось.       Они ехали по набережной. Город утопал в ночи, освещаемый неоновыми вывесками, фонари отражались в тёмной воде, и Тэхен ловит себя на мысли, что не помнит, когда ему в последний раз было так спокойно. Родители и их «забота» остались где-то там, за чертой города. Здесь, в машине, только они и обволакивающие чувство спокойствия и правильности происходящего. — Хорошо, — тянет Тэхен, откидываясь на спинку кресла, как только они припарковались. — Давно я так не… Не могу даже слов подобрать.       Блаженная улыбка растягивает губы. Ким прикрывает глаза, позволяя себе насладиться моментом. — Расслабляет, да? — подсказывает Чонгук. — Если бы знал раньше о таком волшебном методе, — задумчиво говорит Тэхен, — я бы сохранил пару сотен нервных клеток.       Чонгук улыбается. Но улыбка выглядит натянутой и напряжённой. Тэ этого не замечает. Он лишь слышит скрип кожаной оплётки на руле и наконец открывает глаза.       Взгляды встречаются. Неловкости нет. Только вот кожей ощущается недосказанность. Будто воздух наэлектризовался в момент, даже волосы готовы дыбом встать.       Тэхен уже было хотел сказать что-то, разрушить тишину, но Чонгук отворачивается, смотрит в лобовое, в непроглядную темноту ночного неба и начинает говорить первым. — Мне нужно тебе кое-что сказать. — Голос звучит ровно, но Тэхен видит, как дрожат его пальцы на руле. — Что-то случилось?       Хоровод мыслей запускает сердце в бешеный пляс. Угомонить его сложно. Ким чувствует, как к горлу поступает ком. Паника, как ранения птица, машет крыльями и поднимает осадок со дна его души.       «Он сейчас скажет о том, что кого-то нашел». — Случилось, — Чонгук усмехнулся.       «Он скажет о том, что нам стоит прекратить это близкое общение». — Я.…со мной случилось.       Он замолкает, а у Тэхена внутри что-то обрывается. Он отводит глаза, смотрит в окно и закусывает щеку изнутри.       Чонгук делает выдох, будто собирается с мыслями. — Весь этот месяц, — Чонгук говорит тихо, несмотря на Тэхена, — я не мог нормально спать. Буквально. Ложусь — и думаю. О тебе. О том, почему мне так хорошо, когда ты рядом. О том, почему я ищу поводы тебя увидеть, почему проверяю телефон каждые пять минут, ожидая твоего ответа. — Чонгук… — Дай закончить, — перебивает он, и в голосе слышится какая-то отчаянная решимость. — Я никогда не чувствовал ничего подобного. Ни с кем. Ни с одной девушкой. Я думал, что со мной что-то не так. Что всё пройдёт. Что я просто… не знаю, что я запутался.       Он поворачивается к Тэхену, в его глазах всё. Всё чего так ждал и чего так боялся Тэхен. Страх. Надежда. Мольбы. — Тэ, это не проходит, — он мотает головой, — я не хочу, чтобы проходило. Я хочу быть с тобой, Тэхен-а.       Прерывистый вдох срывается с губ, Тэхен не может понять — это он или Чонгук. Или это они оба? — Я думал, много думал. И понял, что, я хочу с тобой, чтобы долго и, боже, счастливо. Да это глупо, но… — Ты понимаешь, что говоришь? — голос будто и не его. Горло режет будто лезвие, дышать так тяжело. Кажется, вдохни он полной грудью и мгновение рассыпется на осколки. — Понимаю. — Чонгук, — слова даются с трудом. — Ты — натурал, Гук-а. У тебя… — Ким Тэхен, — перебивает его. — Будь моим парнем!       Тэхен замирает. Сердце так и норовит пробить грудную клетку и сбежать.       Он смотрит на Чонгука, на его решительные лицо. Смотрит в глаза и не может найти и капли сомнения. — Ты…– голос его подводит, хрипит и дрожит. — Ты с ума сошёл?       Реакция мгновенная. Осознание накрывает ледяной волной, пробивая тело мелкой дрожью. Это ведь абсурд, не так ли? Перед ним парень, который не задаёт вопросов, говорит в лоб и даже не беспокоится о том, что мог бы попасть в неловкую ситуацию. — Это не шутки, Чонгук-а. — Тэхен говорит тихо, но жёстко. — Я не шучу, Тэ, — Чонгук поворачивается к нему, заметно напрягаясь. — Возможно, с ума сошёл, да, но не шучу.       Тэхен даёт себе мгновение, чтобы перевести дух. Смотрит на Чона пристально, вглядываясь в лицо, будто ищет подсказки к тому, как вести себя дальше.       Согласиться?       Боги. Чонгук даже не спросил его об ориентации, как он вообще себе представлял этот разговор? А если бы Тэхен был натуралом? Как бы мог сложиться дальнейший разговор?       Черт. — Чонгук-а, — Тэхен проводит рукой по лицо, пытаясь собрать мысли в кучу. — Ты вообще понимаешь, что ты говоришь? Ты предлагаешь парню встречаться! Это ведь… не знаю, — он замолкает, проглатывая ком в горле, — неправильно? — Где написано, как правильно, а как нет? Чонгук упрямо смотрит на Тэхена совершенно не теряя своей уверенности, будто и вовсе не задумывается над законами природы. — Господи! В книжках по биологии, Чон Чонгук, в них написано, что мужской пол по умолчанию с женским! Черт, это, долбаная природа! Так должно быть.       Странное чувство. Он должен радоваться, что перед ним парень, который в его вкусе. Перед ним мужчина, о котором он, наверное, и мечтать не мог. А всё что сейчас Тэхен делает, пытается тому доказать, что он ошибается.       Дыхания не хватает. Будто бы пробежав марафон, лёгкие сковывает и начинает колоть. Непрошенные слезы увлажняют глаза, но не скатываются. Секунда, потом две, но ничего не происходит. Чонгук всё так же смотрит на него, как-то оторопело, слишком наивно и одновременно бойко. — В учебниках не пишут о том, кого любить правильно. Там пишут о том, как размножаются, — голос Чонгука звучит до нелепого смешно и глупо.       Парень пожимает плечами, отводят взгляд в лобовое, позволяя Тэхену расслабиться.       А когда он успел так напрячься? — Я натурал, Чонгук, — лжёт Тэхен. Ложь, на удивление далась слишком легко.       Чонгук резко поворачивается к нему, смотрит вытаращив глаза и, черт, его губы растягиваются в широкой улыбке. — Ты врунишка, хён. Щелчок. Ремень безопасности Чонгука щёлкает слишком громко, привлекает внимание. Тэхен смотрит на то, как тот отслеживает и его ремень, выходит из машины. Как обходит её и открывает двери с пассажирской стороны. — Что ты делаешь? — спрашивает Тэ, когда Чон тянет его за руку, вытаскивает из автомобиля. — Чонгук!       Ведомый Чонгуком, Тэхен не сопротивляется. Они проходят к берегу. Остановившись у перил, Чон, упирается в них локтями и задумчиво смотрит на входную гладь. Тэ ничего не остаётся, как повторить за ним. — Почему я врунишка? — он задаёт вопрос, наблюдая, как свет от фонарных столбов тает на воде — это гипнотизирует. — Потому что ты не натурал, — говорит Чонгук, скосив глаза в сторону Тэхена. Он опускает голову, издавая протяжный стон. — Перед тем, как решиться на этот разговор… Я советовался с Намджун-хёном. Он поддержал меня, — говорит Чонгук, медленно, с выдержкой. — Не сказал ничего, не подумай, просто… Тэхен, когда тебе говорят, что признаться стоит, невольно задумываешься почему, правда?       Дыхание перехватывает. Тэхен обнимает себя руками, продолжая смотреть на воду. Как же сложно сейчас держать лицо. Сложно не разрыдаться от всего, что сегодня навалилось на него.       А тем временем Чонгук продолжает говорить: — Я вчера заезжал к нему, привозил документы, и он спросил у меня как дела, а я… — Чонгук замолкает, трет переносицу, — я вывалил на него всё то, что было у меня в голове. Всё что сказал тебе, что не могу представить жизни без тебя. И знаешь что? Когда он понял, что речь о тебе, его лицо, — Чонгук поднимает голову и смотрит на Тэхена с самой милой, кроличьей улыбкой, которая Тэхену безумно нравится, — его лицо словно засияло. Ох, меня стал подбадривать и говорить о том, что тебе стоит сказать. Пазл получится не хитрым.       Тэхен смотрит на него. Чонгук, отвернувшись к воде, выглядит как нечто не из этого мира. Его профиль завораживает. Острые скулы, округлый кончик носа, прямые брови — на него хочется смотреть не переставая.       «Он рассказал, — думает Тэхен, — рассказал кому-то. Обо мне. О нас».       Горечь поднимается откуда-то изнутри, застревает в горле плотным комом. Он хочет спросить: «зачем?», «а если бы тебя не приняли?», «это безрассудно». Но слова застревает, потому что следом приходит другое — тёплое, странное и неожиданное.       «Он не побоялся. Он открыто спросил, сказал о том, что ему нравится парень. Ему нравлюсь я!»       Благодарность — липкая, неудобная смешивается с горечью, и Тэхен не знает, что с этим делать. — Это не моё дело, — продолжает Чонгук, и голос его звучит глухо, будто он говорит сам с собой. — Но ты можешь просто сказать мне…что ты хочешь. Чтобы я отстал. Или чтобы…       Он не договаривает. Сжимает перила так, что костяшки болеют.       Тэхен смотрит на его руки, на то, как они дрожат. На то, как Чонгук пытается быть спокойным, но у него не получается. Он боится. Тэхен боится вместе с ним.       Неловкость накрывает с головой — потому что Тэхен не привык, чтобы кто-то так откровенно говорил о чувствах. Не привык, чтобы кто-то стоял перед ним и ждал ответа, затаив дыхание. Не привык чувствовать, что его боятся потерять.       А следом ‐ отчаяние. Глухое и тягучее.       Он не может, не хочет говорить «нет». Но если скажет «да», он должен будет рассказать. Рассказать всё — о себе, о родителях, о том, как это страшно. А Тэхен не знает, сможет ли он. — Чего ты хочешь? — спрашивает Чонгук. Теперь он смотрит на Тэхена, прямо. Смотрит в глаза, не отводят взгляд.       Тэхен сглатывает. Горло пересохло резко, словно он не пил несколько дней. — Узнать, — говорит он. Голос садится, превращается в хрип. — Узнать, кто был там.       Чонгук замирает. — Где? — В машине, — Тэхен не узнает свой голос — он звучит чужим, наложенным. — Кто был с тобой. Кто смотрел на меня так, будто я что-то значу.       Чонгук молчит. Секунду. Другую. А потом его лицо меняется — напряжение спадает, уступая место чему-то мягком, почти нужному. — Там никого не было, — говорит он. — Я был один. И я смотрел на тебя так, потому что ты и правда что-то значишь. С самого начала.       Тэхен закрывает глаза. Выдыхает. — Вот значит, как, — он улыбается, ощущая как внутренняя, туго затянутая пружина понемногу ослабевает. — Ты не представляешь, с чем придётся столкнуться. Родители, которые не примут. Друзья, которые отвернутся. Коллеги, которые будут шептаться за спиной, — голос становится тише на последних словах. — Ты готов… к такому? — Готов, — без сомнения отвечает Чон. — Готов ко всему, если это будет с тобой.       Тэхен качает головой. — Ты говоришь так, потому что не знаешь, что это такое. Я прошёл через это. Мне пришлось доказывать, что я не больной. Что мои чувства не «блажь». Что я имею право любить того, кого хочу. Ты правда хочешь пройти через это? Ради кого? Ради парня, которого знаешь всего месяц?       Чонгук молчит, смотрит на Тэхена и не отводит взгляд. — Я знаю достаточно, — говорит он. — Я знаю, как ты улыбаешься, когда злишься. Знаю, что ты любишь солёный попкорн. Я знаю, что ты боишься высоты, но никогда об этом не скажешь. Знаю, что ты звонишь тёте каждую неделю, потому что она единственная, кто тебя по-настоящему.       Тэхен хочет что-то сказать, остановить его, но Чонгук не даёт и слова вставить. — Я не знаю, что будет завтра. Не знаю и то, как поведут себя родители и друзья. Я не знаю, получится ли у нас. Но я знаю одно: я хочу быть с тобой. А всё остальное… — он замолкает на секунду, протянув руку, берет ладонь Тэхена и переплетает их пальцы, сжимая, ‐ всё остальное мы решим. Вместе. Разберёмся. Хорошо?       Тэхен смотрит на него, на этого парня, который ещё недавно был незнакомцем. Который пахнет деревом и чем-то тёплым. У которого сейчас дрожат пальцы, сжимающие его руку, а в глазах — столько решимости, что становится страшно. — Договорились, — тихо говорит Тэ. — Но если ты меня обидишь… — Ты сделаешь мою жизнь невыносимой, да?       Чонгук улыбается, притягивая Тэхена к себе и, поддавшись моменту, обнимает. Так бережно и нежно, что в груди сводит.       Тэхен моргает.       Набережной нет. Нет ночного ветра, нет фонарей, отражающихся в воде. Нет Чонгука, который смотрит на него так, будто он центр его вселенной.       Есть кухня. Холодная кружка с остывшим, горьким и недопитым чаем.       Есть вещи в ванной. Джинсы и футболка в блёстках, которые переливаются в тусклом свете, что попадает через приоткрытую дверь.       Он сидит на стуле, охватил себя руками, и смотрит в одну точку на стене.       «Разберёмся, — звучит в голове чужим голосом. Его собственным? Чонгука? Того мальчишки с набережной, который обещал, что они всё преодолеют?       Наступило время, когда необходимость разобраться маячит перед носом. И всё происходящее сейчас кажется не таким, каким он вообще мог себе представить.       Шлейф чужого запаха, блёстки на одежде и странный взгляд друга. Что за причины так напиться? Голоса родителей, злорадствующие и мерзкие в своей правдивости, то и дело нашептывают о том, что он одумался. Захотел нормальной жизни. Нормальной семьи.       Тэхен закрывает глаза, сжимает пальцы в в кулак так, что ногти выпиваются в ладони. — Ты обещал, — шепчет он в пустоту. — Ты говорил, что мы разберёмся. Так давай. Разбирайся.       Он встаёт и делает шаг негнущимися ногами. Идёт в ванну, смотрит на вещи. Завтра он покажет их Чонгуку. Завтра они поговорят. А сейчас — только тишина.       Холодный чай остаётся недопитым, а сердце треснутым. Он укладывается в кровать, отодвинувшись на край, стараясь не думать ни о чем другом, как о том, что ему нужны последние пара часов ночи, чтобы выдержать завтрашний день.       Да, сейчас сон, остальное потом.       Утро наступило не быстро, часы тянулись мучительно. Тэхен не спал. Или спал, но урывками, проваливаясь в липкие кошмары, где Чонгук смеялся с кем-то чужим, а блёстки сыпались с его одежды как снег. Каждый раз задыхаясь от испытанного ужаса, он пытался отогнать от себя страхи. Не выходило.       Поняв, что так он так больше не может, Тэхен решил встать. Налил себе чаю и принялся ждать, сверля взглядом стену напротив. Он слышал, как Чонгук заворочался в спальне. Скрип кровати был как гром среди ясного неба, не иначе. Со спальни послышался сдавленный стон — голова, наверное, у Чонгука раскалывается. Потом наступила тишина.       Тэхен всё так же сидел за столом, сжимая кружку с давно остывшим чаем. Мысли как будто выветрились из головы. Стена ничего нового ему не показала и не рассказала, не дала подсказок как ему вести себя, когда Чонгук его позовёт. А он знал наверняка, что Чонгук позовёт. Понимал, что нужно встать и подойти. А что дальше? Сделать вид, что ничего не случилось?       Внутри у него всё сжалось — противно, тягуче, как перед приступом тошноты.       «Он развлекался, — думал Тэхен. — Пока я выслушивал от родителей, что я трачу жизнь на бесперспективные отношения, он был в клубе. С друзьями. С девушками. С кем-то, кто оставил эти чёртовы блёстки».       Внутренний диалог начался незаметно, заставляя потерять счёт времени и окунуться в противное и липкое, въедливое чувство бессилия, которое не смыть. — Тэ? — голос, доносившийся из спальни хриплый и сонный.       Тэхен не отвечает. Он сжимает кружку крепче, прикусив губу. Глаза начинает щипать, но он не позволяет себе быть слабым, не позволяет слезам упасть. Нет. Заплакать — это последнее, что он будет сейчас делать. Он сильный. Он взрослый. Он справится.       «Они были правы, — нашептывает внутренний голос голосом матери. — Он одумается и захочет нормальную семью. А ты останешься ни с чем».       Или уже одумался? — Тэхен? — снова зовёт Чонгук. Громче. Беспокойнее.       Тэхен закрыл глаза. Выдохнул. Сжав кулаки, он пытается вернуть себе самообладание и надеть маску безразличия на лицо. Он не должен показать, не должен устраивать скандалов и истерик. Он же, черт возьми, взрослый! — Я здесь, — отзывается он. Голос звучит ровно, слишком ровно. Чужеродно.       С усилием заставив себя подняться, Тэхен бредёт по направлению к спальне. Он представляет себе картинку, как выкидывает мусор в мусорное ведро, пытаясь прочертить параллель мусор — это гложущие его дерьмовые мысли.       Открыв двери комнаты, он входит, сразу же смотря на сидящего на кровати Чонгука. Тот взъерошен, с припухшим лицом, сидит и растирает виски, прикрыв глаза. Волосы торчат в разные стороны, из-за того, что после мытья не были высушены — это придаёт парню очаровательный вид.       Сердце пропускает удар. Столько времени вместе, а всё равно при виде домашнего и простого Чонгука сердце просится в пляс. Даже сейчас. Разве что сейчас добавилась толика ноющей боли от этих ударов. — Ты вчера меня забрал? — спрашивает Чонгук, щурясь от света из окна.       Вид у него потерянный и какой-то сломленный. Тэхен удивляется на секунду, поражаясь тому, что у Чонгука память отшибло. Но возвращает себе спокойствие лишь одной мысль:       «Ну да, так-то накидаться». — А ты не помнишь? — Он скрещивает руки на груди и облокачивается о дверной косяк, не проходя в комнату.       Чонгук же задумался, растирая затылок и ероша волосы ещё сильнее. Потом помотает головой пару раз из стороны в сторону и тут же поморщился. М-да, голова наверняка болит нещадно. — Помню клуб. Юнги. Потом… кажется, душ… ледяной и темнота.       Он опускает руки, сжимая одеяло на своих ногах. Смотрит загнано, словно зверёк которого испугали ружьём. Что ж, это, конечно, не круто, но имеем то, что имеем. — Темнота, значит, — Тэхен усмехается, но усмешка выходит кривой и горькой, как самый противный и холодный кофе с кофеином. — Вставай и приведи себя в порядок. Я буду на кухне.       Про вещи говорить сейчас как будто бы не имеет смысла. Тэхен разворачивается как-то резко и шагает на кухню. Не включая, как было привычно, радио, он открывает шкафчик и достает ящик с лекарствами. Блистер с таблетками ложится на столешницу, а стакан с холодной водой становится рядом.       Тэхен усаживается на своё место, обхватывая холодную кружку обеими руками и ждёт. С коридора доносится скрип дверей, а затем шум воды. Чонгук умывался, кряхтел, потом было слышно, как выключилась вода.       И тишина.       Ничего. Ни удивлённого возгласа. Его не окликнули, не позвали.       Тэхен ждал. Считал удары сердца. Десять. Двадцать. Тридцать.       Чонгук выходит из ванной лишь в домашних штанах, потягиваясь, и направляется на кухню. Когда он видит Тэхена, на лице растягивается страдальческая улыбка. Но потом взгляд падает на стакан и блистер, улыбка становится счастливее. — То, что надо, — говорит Чон, сразу же закидывая в рот пару таблеток и выпивая всю воду. — Голова раскалывается ужасно… Надо бы позвонить Юнги-хёну и сказать, что с ним я больше не пью.       Тэхен смотрит на него пристально, на то, как Чонгук, сполоснув стакан убирает его на сушку. Как достаёт свою кружку и включает электрический чайник. Тэхен наблюдает за ним, за его вялыми движениями, всё ещё осторожными и катастрофически медленными и удивляется сам себе. Он так и будет тянуть? — Так что был за повод так напиться? — спрашивает он, когда Чонгук присаживается напротив него, промешивая кофе. — Веселье выдалось что надо?       Чонгук замирает, так и не пригубив напитка. Смотрит на Тэ удивлённо и как-то рассеянно. Нервное напряжение прорывается через все замки и, откинувшись на спинку стула, Тэхен скрещивает руки на груди. — Я же тебе рассказывал, — начинает Чонгук, облокотившись о стол локтями. — У Юнги-хёна был день рождение на прошлой неделе. Выходные не совпадали до этого, а вот вчера совпали. — Ясно, — Тэхен качает головой. — Ничего не хочешь мне рассказать? — Тебя интересует что-то конкретное? — Чонгук чешет шею, отводя взгляд в сторону. От этого действия у Тэхена внутри начинает закипать. — Ну, а так, ничего? Или нет, — он хлопает себя по лбу, сразу же зашипев, голова то всё ещё болит. — Я должен перед тобой извиниться. Напился как свинья, заставил тебя ехать чуть ли не через весь город. Так что, да. Прости меня, Тэ. — Он протягивает руку через стол, намекая на то, что хочет взять Тэхена за руку, но, когда его невербальный запрос игнорируют, сживает руку в кулак. — Правда, извини, я больше не буду так напиваться. — И всё?       Негодование становится огромным и тяжелым. Оно сдавливает лёгкие, мешая вдохнуть воздух нормально. Тэхен смотрит на то, как брови Чонгука ползут вверх, как напрягаются его скулы. Проходит какое-то время перед тем, как Чон всё-таки произносит хоть что-то. — А что ещё?       Тэхен выдохнул. Закрыл глаза на секунду, пытаясь унять бушующий ураган внутри. Раздражение на такую откровенную фальшь накрывает волной. Глухая, беспомощная злость растекается по венах взамен крови. Хочется расцарапать кожу ногтями и выпустить это из себя. Становится тошно.       Когда он открыл глаза, в других, перед ним, была усталость, непонимание и озадаченность. Будто Чонгук действительно не может понять, чего от него пытаются добиться. Что от него хотят и к чему ведут. Тэхен против воли начинает чувствовать себя глупо, будто он просто себя накрутил. — Ты не заметил ничего необычного? — сдаётся Тэхен. — Вещи. Тебя не смущает, что ты вернулся с клуба как долбаная феечка Динь-Динь?       Чонгук моргнул. Раз. Второй. Оглянулся на выход из кухни, повернулся обратно и свёл брови к переносице. — Что? — Блёстки, Чонгук-а. Ты был весь в блёстках. Как будто танцевал с феей, которая была не против об тебя потереться, — слова будто раскалённый метал, обожгли рот. Он прикусил язык, смотря на то, как вытягивается лицо парня и теряет свой цвет, становясь бледным. Но ни одного слова не жаль, внутри и так слишком тесно, чувств слишком много — от них хочется избавиться.       Чонгук молчит, а Тэхен раздражается, ещё больше смотря на его бездействие. — Ты считаешь, что это нормально? — голос его дрогнул. — Прийти домой с блёстками на одежде? — Я ничего не понимаю, — Чонгук поднимается, чуть пошатываясь и, будто всё ещё пьяный, идёт к ванной, пошатываясь.       Тэхен смотрел ему в спину, а потом на пустой дверной проём, когда Чонгук скрылся в ванной. Он закрывает лицо руками, яростно растирая щеки и веки. Он не хотел быть истеричкой. Не хотел бросаться обвинениями вот так, но вид Чонгука, черт. Весь его вид кричал о том, что он что-то скрывает. Тэхен чувствовал это кожей. А как доказать, объяснить нормально не знал. Это заставляет чувствовать себя ничтожным и слабым.       Спустя долгих двадцать три секунды, да, Тэхен считал, Чонгук возвращается на кухню с футболкой в руках. Грузно, по-медвежьи, падает на стул, положив футболку перед собой на стол. — Что за хрень? — спрашивает Чонгук, смотря на футболку перед собой, а потом и на свои руки, на которых, конечно же, остались такие же блестящие частицы. — Не догоняю что-то, — он поднимает на Тэхена глаза. — Тэ, что происходит? Объясни мне…       Тэхен вздыхает, упрямо, из вредности, не смотрит на Чона. Его взгляд приковала к себе футболка. Дурацкая улика. — Это блёстки, Чонгук, — начал говорить он тихо, но в голосе звенело напряжение. — От женской косметики. Они остаются на одежде, когда кто-то трётся о тебя. Обнимает. Танцует слишком близко.       Чонгук охнул, открыв рот, а потом резко закрыл, щёлкнув зубами. — Я не… — Ага, — перебил Тэхен. — Ты не знал. Не знал, что девчонки используют такое, чтобы дать «сигнал». Не знал того, что я могу такое знать. И вообще, — внутри всё сворачивается от эмоций, хочется кричать, что-нибудь кинуть, как-то выпустить пар. Но Тэхен лишь зло стреляет глазами в Чонгука, надеясь на то, что тот поймёт его. Сообразит, что это не шутка. — Ты натурал, откуда тебе знать такие тонкости. А я знаю, что это долбаный лайфхак, сигнал женской солидарности!       На последних словах голос срывается на хрип. Тэхен смотрит на остолбеневшего Чона и не может себе представить того, что тот действительно на столько не в теме.       Проходит может минута, или пять перед тем, как гнев отступает. Тэхен не пытался следить за временем. Он просто сверлил взглядом парня перед собой, как тот закусывает губы, чешет затылок, закрывает лицо руками и тяжело вздыхает. Словно борется с собой. Или принимает факт того, что был пойман. — Тэ, я не изменял, — наконец голос Чонгука разрезает тишину. — Я может и тупой мудак, но не на столько сволочь, чтобы… — А что ты делал? — перебивает Тэхен, он не собирается отступать. Он намерен жать до конца и узнать правду. — С кем ты был? Кто так щедро осыпал тебя этой звёздной пылью?       Чонгук проводит рукой по волосам, взъерошивая их снова. Смотрит на Тэхена из-подлобья, строя невообразимо страдальческий вид. — Минджон, — почти прошептал он. — Она тоже была в клубе.       Тэхен замер. Дыхание спёрло и, кажется, сердце решило взять тайм-аут, настолько тихо стало оно биться. — Кто? — Минджон, — повторил Чонгук. — Бывшая. Та ненормальная, о которой я тебе рассказывал. Она ещё после расставания преследовала меня несколько месяцев, что мне пришлось переехать. Я думал, что всё, она успокоилась. А вчера… она тоже там была.       Неприятное чувство, будто в грудной клетке образовалась дыра и туда хлынуло что-то холодное, липкое и тяжелое. Тэхен не мог ни вдохнуть, ни проглотить образовавшийся в горле ком. Он смотрел на Чонгука, на то, как в его глазах плескалась паника, горечь и осознание. Он видел, как он что-то говорил, показывал что-то руками. Но в голове только имя — Минджон. Он не знает, что ему сейчас делать. Не знает, злиться ли ему, плакать или смеяться. Внутри всё оборвалось, но не упало. Повисло, будто на тонкой нитке, которая вот-вот порвётся. — И что она делала? — Вопрос срывает с пересохших губ резко, как выстрел. Будто бы он сам себе решил подписать приговор. — Накинулась на меня, — Чонгук морщится, будто вспоминать ему это физически неприятно. — Я не ожидал. Не видел её ровно до того момента, пока она не повисла у меня на руке. Она… Пыталась обнять меня, верещала, что скучала, что не может без меня. Потом только удосужилась спросить, один ли я. — А ты? — Тэ, — Чонгук, откинувшись на спинку стула, пожимает плечами в удивлении, — Конечно же я сказал, что нет. Что я в отношениях. Уже полтора года. С тобой. — И она? — Заверещала ещё громче, — Чонгук усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Ворчала о том, что бедные женщины, потеряли такого парня. Что-то ещё, бред в общем какой-то. Тэ… ты же понимаешь, что… Я бы никогда.       Тэхен слушал. Молча. С каждым словом внутри почему-то холодело. Он вроде бы понимал, что да, это всё бред. Но почему-то отпустить это было слишком… Больно? — А блёстки? — спросил он. — Она их специально на тебя просыпала? — Вот этого я не знаю, — Чонгук покачал головой. — Я не заметил ничего такого, постарался отстранить её от себя. Честно. Я пытался от неё избавиться, но она не отпускала. Пока Юнги-хён не подошёл и не оттащил её.       Юнги.       Тэхен сжал челюсть. Когда Чонгук снова произнёс это имя перед глазами вспыхнула картинка воспоминание. Этот странный взгляд. Будто оценивающий. И какой-то слишком понимающий? — Твой друг, — зацепился он. — Тот, с которым ты был. Он смотрел на меня так… будто знал что-то. Будто видел то, чего ты не помнишь. — Тэ… — Он видел, как она к тебе лезла. Он видел всё. И он смотрел на меня так… будто решал, сказать мне что-то или нет.       Тэхен обнял себя руками, успокаивающе поглаживая по плечам ладонями. Сжал челюсть, отводя взгляд на холодильник. Там видел один единственный магнит, с их поездки в парк развлечений. Фотография с аттракциона, где их запечатлели с испуганными лицами, когда они съезжали с самой высокой горки. Внутри всё перевернулось. Обида, злость, страх и усталость накрыли с головой. А смотря на их счастливый момент захотелось взвыть от тоски. — Я не знаю, что думать, Чонгук, — сказал он глухо. — Ты говоришь, что не помнишь. Твой друг смотрит на меня как на дурака. А я вижу тебя усыпанного блёстками и слышу голоса родителей, которые всю жизнь твердили, что этим всё и кончится.       Не видя Чонгука, лишь ориентируясь на звук скрипнувшего стула об пол, Тэхен понял, что тот встал. Замирая на мгновение, он ждал того, что его развернут, будут пытаться смотреть в глаза, извиняться. Что попытаются обнять, но ничего из этого не происходит. Слышится только шуршание ткани, а потом тишина.       Тэхен обернулся и замер. Чонгук перед ним на коленях, а потом — низкий поклон. Лбом в пол, руки вперёд. Тэхен никогда не видел этого жеста в живую. Только в дорамах. Он никогда не думал, что этот жест — из фильмов, из чужой боли, из историй, которые случаются с кем-то другим- однажды случится с ним. Что он будет смотреть на человека, который лежит перед ним на полу, потому что боится потерять его. В дорамах он видел, и думал, что тот, кто на полу бедный и как ему тяжело. А теперь понял, что тяжело и тому, кто не знает, как принять этот жест.       Он этого не просил. Он ничего не просил, только правду. — Пожалуйста, — шепчет Тэхен, закрывая лицо руками, — встань, пожалуйста, Чонгук.       Но тот молчит, не поднимая головы. Словно статуя. — Не надо так, прошу тебя.       Он опускает на пол, сев на колени и подобрав под себя ноги. Лёгкое прикосновение к плечу и Чон вздрагивает, но головы всё так же не поднимает. — Я знаю, как это выглядит, — голос Чонгука был глухим, сдавленным, будто слова давались с трудом. — Понимаю, что это ужасно и отвратительно. Ты вправе не верить мне. Но я. — он замолчал, буквально на секунду, подбирая слова. — Я никогда бы не посмел.       Тэхен смотрел молча, слушая сбивчивое дыхание и не мог найти правильных, нужных слов. Всё это так нелепо и глупо. Он смотрел на согнутую спину, на затылок с торчащими в стороны волосами, и не знал, что сказать.              Внутри всё дрожало и, кажется, эта дрожь прошлась по всему телу, ушла в руки, передаваясь и Чонгуку. Потому что тот вжался в пол ещё сильнее. — Я не знаю, — шепчет Тэхен, сжимая плечо Чона, — не знаю, правда. Я хочу верить тебе, — сказал он. — Я правда хочу. — Тогда попробуй поверить, — Чонгук поднимает голову медленно, будто каждый сантиметр даётся через силу. Смотрит на Тэхена как нашкодивший щенок, который знает, что провинился, но не знает, как искупить вину. — Я не идеален. Я ошибаюсь. Я могу быть дураком. Но я не предатель. Я не лжец. Я люблю тебя, Тэхен. Только тебя. И это не изменится из-за какой-то чокнутой бывшей и её блёсток.       Тэхен выдохнул. Шумно, дрожаще, будто выпускает воздух, который держал внутри целую вечность. Его пальцы, лежащие на плече Чонгука, сжимаются — не отталкивают, но и не притягивают. Застывают в нерешительности, как маятник, который не знает, в какую сторону качнуться. — Я не могу просто взять и забыть, — прошептал он. — Я не могу сделать вид, что ничего не случилось. Эти блёстки — они как… подтверждение. Всех страхов, которые мне внушали родители. Что я трачу время. Что ты одумаешься. Что ты захочешь нормальную семью.       Голос ломается, превращается в хрип. Он отводит взгляд, смотрит в стену, на обои, которые рассматривал уже тысячу раз. Там нет ответов. Только пустота. — Я не хочу нормальную семью, — Чонгук кладёт свою руку поверх руки Тэхена, осторожно сжимает. — Я хочу тебя. Такого, какой ты есть. Со всеми твоими страхами, с твоей семьёй, с твоим прошлым. Я хочу быть с тобой, — в его голосе нет и тени сомнения. — Не с кем-то «правильным». С тобой.       Тэхен поворачивается, смотрит на него. Долго и внимательно. Изучая давно изученные черты, освежает их памяти, запоминает новые оттенки эмоций, таких какие он ни разу не видел в этих чертах. Отчаянные, просящие, извиняющиеся. И от это на душе становится так горько. — Я принимаю твои слова, — сказал он наконец. Голос ровный, слишком ровный, будто он боится дать волю тому, что клокочет внутри. — Я слышу тебя. Я хочу верить. Чонгук замирает. Его пальцы на руке Тэхена чуть заметно дрожат. — Но? — Выдыхает он. Одно слово, в котором умещается целая пропасть. — Но я не могу отпустить это прямо сейчас, — Тэхен высвободил руку. — Мне нужно время. Мне нужно переварить. Потому что, если я сделаю вид, что всё в порядке, а потом снова найду блёстки… — он проводит рукой по лицу, трёт переносицу, — я не переживу этого, Чонгук. Я правда не переживу.       Он закрывает глаза. На секунду — ровно на столько, чтобы мир потемнел и можно было представить, что ничего не случилось. Что они просто сидят на кухне, пьют чай, и за окном — обычное утро. Но когда он открывает их, ничего не изменилось. Чонгук всё так же сидит перед ним на коленях, смотрит снизу вверх, и в его глазах — всё та же мольба. — Я подожду, — говорит Чонгук. — Сколько нужно. Я никуда не уйду.       Тэхен кивает, чувствуя, как между ними, на прохладном полу, медленно растёт что-то новое. Не прощение. Не доверие. Просто — тишина, которая говорит громче слов.       Время шло незаметно, своим чередом и лишь в относительном спокойствии. Если бы у Тэхена спросили, как бы он назвал всё это, он без раздумий назвал это адом. Не иначе. Потому что это было сложно. И, кажется, с каждым днем ему становилось всё хуже. Два месяца. Прошло два месяца с того самого дня, когда Чонгук упал перед ним в самый низкий поклон. Два месяца, как они решили, что будут стараться сохранить шаткий мир, наладить отношения и быть вместе. Но по факту же, это всё было сложно назвать отношениями. Во всяком случае, так думал сам Тэхен. Потому что. Потому что он уже и не уверен ни в чём и ни в ком.       Он ловил себя на таких мыслях, в таких ситуациях, что если бы кто-то об этом узнал было бы стыдно. Он знал — это ненормально. Понимал, что так больше продолжаться не может, но сделать что-то с собой, как-то остановиться — это было уже выше его сил.       Каждый раз, когда Чонгуку на телефон приходило уведомление он невольно содрогался. Оборачивался на звук вибрации, прислушивался к разговорам по телефону, наблюдал за тем с каким лицом тот говорит, чтобы что-то сопоставить, понять, узнать.       Паранойя съедала его заживо.       К концу первого месяца, когда он еще не настолько был поглощен дурными мыслями, Тэхен поглядывал на вспыхивающий экран Чона. Пытался искоса прочитать строки уведомлений, гонимый любопытством. Но когда срок перевалил за полтора месяца, его нутро вопило и изнывало. Ему казалось, что Чонгуку слишком часто пишут, слишком часто звонят. Это и привело его к тому, что в какой-то момент мобильник Чона оказался в его руках.       Чонгук тогда пошел в душ, оставив устройство на зарядке. Тэхен видел, наблюдал в тот момент. Пытался отвернуться, не смотреть. Но не смог удержаться.       Пересев на половину кровати Чонгука, он сначала гипнотизировал телефон. Сомневался, стоит ли оно того, но резко откинул все мысли прочь.       Подхватив мобильник, он провел по экрану пальцем и замер. «Введите пин-код», гласила надпись на экране. Это немного сбило настрой, но лишь на мгновение. Сделав глубокий вдох и прислушиваясь к шуму в ванной, Тэхен набирает знакомые цифры.       Конечно он знал пин-код, Чонгук никогда и не прятал экран, когда вводил цифры. Потому, что они придумали их в один день, одинаковые, но зеркальные. Как будто они были той самой парочкой, которая вяжет одинаковые шарфы и ставят парные аватарки. — Давай сменим пароли на телефонах? — сидя на диване в обнимку с Тэхеном, говорит Чонгук и смотрит куда-то в стену. — Что-то типа парных? — Зачем? — смеётся Тэ, — мы та самая стереотипная парочка, что отмечает каждую недельную годовщину? Смех заполнил пространство, а в груди стало невообразимо тесно. Тэхен прижимается щекой к плечу Чонгука и ждёт пока тот перестанет хохотать. — Нет, — всё ещё хихикая говори Чонгук, — но я бы не отказался быть настолько милыми. А вообще, это же, не знаю, типа что-то особенное, Тэ. Только для нас двоих. — Аргументов не много, должен сказать. Но, ладно, я не против. Будем супер милыми.       Они тогда и правда сменили пароли. Один на двоих, их даты, только по разному написанные. У Тэхена ноль один тридцать, а у Чонгука тридцать ноль один. Что-то понятное только им. Да. Тогда это было приятно и романтично, а сейчас…       А сейчас, стоя с чужим телефоном в руках, он понял о чём говорил Чонгук. Красиво — это не всегда про эстетику. Иногда красиво — это больно.       Разблокированный экран режет глаза, не от яркости дисплея, а наличием их совместной фотографии на фоне. Тэхен проглатывает тугой ком сомнений и открывает приложение с чатами. Проводит вверх и вниз по экрану, просматривая активные чаты и уведомления о новых сообщениях. Ничего не цепляет его взгляд. Нет ничего подозрительного или нового, новых имен и каких-то неоднозначных сообщений.       В рабочем чате больше ста непрочитанных, кажется Чонгук говорил о каком-то проекте, который требует много времени. В чате с мамой висит непрочитанных три сообщения и последнее из них «Как дела у нашего Тэ?»       Боль в груди появляется резко и ему становится дурно. Ну как он может так поступать с ним? Быстро смахнув приложение с последних открытых приложений, Тэхен блокирует экран и возвращает телефон на место.       Лицо и уши горят, в голове стоит гул, а под рёбрами водит, словно ему в грудную клетку вбили кол и провернули пару раз.       Тэхен выдохнул, обернувшись на прикрытую дверь спальни, всё ещё слыша шум из ванной. Чувство отвращения к самому себе поглощает с головой, он ощущает словно его руки по локоть в грязи. Настолько мерзко, кажется, ему ещё никогда не было.       «Я превращаюсь в того, кого ненавижу», — подумал он. — «В ревнивого параноика. В тряпку. В того, кто проверяет телефон за спиной».       Он поклялся в тот вечер больше не брать телефон Чонгука. Обещал себе верить ему, перестать подозревать и искать то, чего нет. Но взгляд, так или иначе, всё равно раз за разом возвращался к экрану.       Поездка в гости к тёте вышла спонтанной. Она позвонила ему на прошлой неделе и пригласила на выходные, мол давно не видела их, скучает. Решение поехать он принял не сразу, хотел обсудить с Чонгуком, на что лишь с грустью в голосе отказался. Завал на работе, новые проекты и недовольный начальник — список аргументов из-за которых Чон оставался работать сверхурочно, лишь бы успеть к дедлайну.       Сказать, что это посеяло семя недоверия — ничего не сказать вовсе. Тэхен даже думал отказаться, вот только обижать тётю, которую он не видел уже больше пары месяцев, очень не хотелось. А ещё он подумал над тем, что ему не мешало бы просто сменить обстановку и не видеть очередной триггер в виде сообщений и звонков Чонгуку. Может его бы отпустило и он перестал загоняться?       По приезду же Тэхен понял, что всё это сделало только хуже. Он старался улыбаться широко и смеяться правильно, чтобы тётушка ничего не заподозрила и не стала задавать вопросов на которые он не сможет найти ответы. Старался не думать над тем, чем занят Чонгук, с кем проводит вечер. Может он снова пошел в клуб?        Но все его попытки были тщетными.       Мысли то и дело застилали взор, он отвлекался, постоянно переспрашивал. Вёл себя словно ему снова шестнадцать и в голове всё, но не то, что нужно. Было очень стыдно перед тётей, но она заверяла его, что всё в порядке, аккуратно поглаживала его по плечу, как бы намекая, что она рядом. — Ну, рассказывай, как вы? — спросила она, подавая чай, когда с ужином было кончено. — Вы не ссоритесь? Всё хорошо?       Она смотрела на него так, будто видела не только его лицо, но и то, что у него внутри. Взгляд был тёплым и нежным, с чуть влажными ресницами, словно она давно всё поняла и ожидает подтверждения самых ужасных своих мыслей. Тэхену же было неловко. Врать ей он не хотел, но и говорить о том, что у них произошел разлад — последнее, что он должен ей рассказать. Ведь она будет переживать и беспокоиться. А ещё вопросы, куча вопросов. Они будут это точно. — Всё хорошо, кочмоним, — Тэхен отхлебнул из кружки, не чувствуя вкуса. — Просто у Чонгука на работе завал, потому он и не смог приехать. А так, всё правда в порядке, — он старается не смотреть на неё, старается не видеть то, как в её взгляде что-то меняется. Как она получает подтверждение своих ожиданий и взгляд тускнеет. — Устаем очень сильно. Потому я и… рассеянный. — Ты бледный, — она ставит кружку на стол, чуть наклонясь вперед, смотрит на него с тревогой и чем-то ещё на самом дне взгляда. — Не болеете? — Нет-нет, всё нормально. Чонгук за мной следит, а я за ним. Заставляет есть вовремя, — он улыбается так, что сводит скулы.       Слишком неестественно и глупо, но это всё что он сейчас может, потому что он правда не хочет говорить об этом вслух, хоть и понимает, что тётя как никто другой могла бы помочь ему разобраться. И понимает он еще и то, что она не верит. Смотрит на него долго, с нажимом, но не настаивает, а легко непринужденного тяне улыбку, протянув руку через стол и положив её на его ладонь. — Милый, — она чуть сжимает свою руку на его, — Если что — я рядом. Ты можешь в любой момент рассказать мне всё. Мы поплачем или посмеёмся вместе и тебе станет легче, ты же знаешь.       Тэхен кивнул и снова улыбнулся. Улыбнулся — на этот раз так мучительно, легче.       Ему стало легче от того, что в очередной раз он убедился: есть человек, которому он дорог. Который хочет поддержать, выслушать. Но не готов. Не готов говорить об этом вслух.       Ведь, стоит только об этом сказать — придётся признать. Придется признать, что это действительно проблема. Проблема с которой он не может справиться сам. А пока… пока это в его голове, это просто его мысли и сомнения.       Всё ведь может быть не настолько плохо, насколько он сам себе фантазирует. Правда?       Вечер подошел к концу, чай был допит и все разговоры перешли к обсуждению более простых и приземленных моментов. Они говорили о погоде, об урожае, о соседской собаке, что перерыла тётины гибискусы. Когда же темы иссякли и солнце село, тетя настояла на том, чтобы Тэхен остался переночевать. — Оставайся, — сказала тётя. — Солнце село, дороги темные. Нечего тебе сейчас никуда ехать.       Тэхен хотел было возразить, но она взяла его за руку — мягко, по-матерински. — И не только поэтому, сынок. Я вижу, как ты смотришь в телефон. Как ты вздрагиваешь, когда он вибрирует. Ты не живёшь — ты ждёшь. Каждую минуту. Каждый час.       Она обнимает его, так нежно и аккуратно, что внутри всё переворачивается. Гладит его по спине, успокаивая. Может он и правда был слишком напряжен, слишком измотан. Потому что в моменте, тело стало тяжелым и вялым. Тэхен, чуть согнувшись, утыкается лбом женщине в плечо. — Кочмоним… — Я не лезу в ваши отношения, — покачала она головой, приглаживая его волосы. — Но иногда, чтобы понять, что делать дальше, нужно просто… выдохнуть. Без него. Без мыслей. Без страха, что он сейчас что-то сделает не так. Или ты.       Тэхен промолчал. Лишь кивнул и побрел в сторону гостевой комнаты, под тётины причитания о том, что хоть они и взрослые, но всё те же дети, которым необходима поддержка. А уже ночью, лежа в темноте комнаты, и слушая, как за окном шумит природа и завывает соседский пёс, он понял: она права. Он не просто устал. Он сгорал. От напряжения, от недоверия, от того, что каждое утро просыпался с мыслью: «А вдруг сегодня?»       «Мне правда нужно передохнуть», — прошептал он в темноту. И это признание было самым страшным за последние две недели. Потому что он не знал — вернётся ли он к Чонгуку после этой паузы. Или поймет, что не может.       Ночь была невыносимо долгой, сон пришел не сразу, а когда Тэхен всё-таки провалился в царство Морфея, его мучали кошмары. Как он раз за разом видел, как Чонгук уходит. Уходит прочь с какой-то девушкой под руку, а рядом ребенок.       Утром он проснулся от собственного всхлипа. Глаза щипало, а щёки были мокрые от слёз. Но хуже слез был осадок на душе — странный и горький, липкий как смола. Он не рассосался после пробуждения, застыл на сердце плотной коркой. Не отпустил его и после завтрака, и даже по пути домой Тэхен ощущал его терпкий привкус на языке.       В машине, стоя на светофоре, он закрыл глаза всего на секунду. И вдруг понял: это точка. Не в их отношениях — в его голове. Дальше так нельзя. Пора что-то менять.       Осознание пришло неожиданно — и перевернуло всё внутри. Не плавно, не постепенно, а одним глухим, смазанным толчком, от которого заныло под рёбрами. Дорога домой оказалась слишком быстрой, слишком пустой, слишком правильной. А когда он уже зашёл в квартиру, понял только одно: ему не страшно. Совсем. Лишь волнительно — до дрожи в пальцах, до сухости во рту, — от того, к чему всё это в конце концов приведёт.       Он ступал тихо, почти осторожно, будто боялся разбудить не только Чонгука, но и само пространство, в котором ещё минуту назад ничего не предвещало беды. Полумрак в гостиной сказал ему всё без слов: Чонгук спит. Наскоро скинув вещи в ванной и натянув оставленную на стиралке футболку, он прошёл на кухню.       Бам лежал в своей лежанке, свернувшись тугим калачом, и даже ухом не повёл. Не вскочил, не завилял хвостом, не ткнулся мокрым носом в ладонь — как делал это всегда. Как делал это раньше.       А раньше Бам сходил с ума.       Тэхен остановился посреди кухни и позволил воспоминанию накрыть себя с головой. В первые месяцы, когда он только начал оставаться у Чонгука, пёс встречал его так, будто они не виделись сто лет. Прыгал, скакал, вилял хвостом так, что ходили ходуном задние лапы. Тыкался носом куда придётся — в колено, в ладонь, в лицо, если удавалось дотянуться. Он кружил вокруг, петлял между ног, наваливался всем телом, требовал внимания, ласки, пусть хоть какого-нибудь знака, что его здесь любят. Он принял Тэхена с первого дня — безоговорочно, радостно, словно знал всю жизнь. Словно ждал.       Чонгук тогда усмехнулся, глядя на это: — Животные чувствуют хороших людей. Если Бам тебя принял — это благословение. На наши отношения.       А потом добавил, прищурившись: — Я начинаю ревновать. Ты ему нужнее, чем я.       Тэхен тогда рассмеялся — легко, свободно, не задумываясь. А сейчас, стоя в тишине кухни и глядя на спящего пса, он чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Потому что если Бам, который всегда так радовался, теперь даже не открывает глаза… значит, здесь больше не пахнет домом. Значит, он здесь чужой.       «Ты даже не замечаешь меня, — пронеслось в голове против воли. — Значит, если я уйду — скучать не будешь».       Он знал, что это глупо. Пёс не виноват. Паранойя снова включила увеличительное стекло, заставляя его придираться к каждой мелочи, видеть угрозу там, где её нет, изводить себя и всех, кто рядом. Чайник вскипел; он заварил чай и долго смотрел в одну точку на стене, не в силах двинуться с места.       Он не услышал шагов. Не заметил, как Чонгук подошёл сзади. Тёплые, тяжёлые руки обвились вокруг талии. Нос уткнулся в затылок — утренний ритуал, который Чонгук никогда не пропускал. Поцелуй в щёку. Привычное, почти сонное: — Доброе утро.       Тэхен заставил себя улыбнуться и налить кофе в кружку для Чонгука. — Кофе готов.       Он чувствовал, как Чонгук напряжён. Пальцы на его талии сжимаются сильнее обычного. Он молчит дольше, чем надо. Как будто боится сказать лишнее. Или не решается.       «Он заставляет себя, — подумал Тэхен. — Ему тяжело. С каждым днём всё тяжелее».       Он не знал, почему пришёл к этому выводу. Может, потому что Чонгук не смотрел ему в глаза. Может, потому что его объятия стали осторожнее, словно он боялся сделать больно. Или, наоборот, потому что они не стали — они просто были, по инерции, по привычке.       «Он делает это из жалости? Из чувства долга? Потому что я люблю его, а он не может просто взять и уйти?»       Тэхен отставил кружку, выпутался из объятий. Отошёл к окну. — Ты чего? — спросил Чонгук. — Ничего. Просто задумался.       Он врал. И знал, что врёт. И видел, что Чонгук не верит. Но тот не стал давить. Лишь, взяв кружку с кофе, сделал глоток, переводя взгляд с Тэхена на окно за ним.       Выходной день не был выходным и вовсе. На Чонгука повесили задач, которые ему пришлось выполнять на удалёнке. Каждый разбрелся кто куда, по своим углам, со своими занятиями. Мыслей не было, до момента когда Чонгуку позвонили. Тэхен сидел на диване, делал вид, что читает книгу, но прислушался. Голос на том конце был женским — молодым, звонким. Чонгук разговаривал вежливо, даже мягко. Уточнял какие-то детали, по которым стало понятно — это с работы. Он обещал приехать завтра утром, шутил — и девушка смеялась в ответ. Легко, свободно. Как будто бы это не деловой разговор, а дружеский и приятный.       Они говорили на равных. Как не могли говорить они с Чонгуком последние недели.       Тэхен перевернул страницу, хотя не прочитал ни слова. Закрыл книгу. Открыл снова.       «С девушками ему проще. С ними он не боится сказать лишнего. Не боится, что неправильно поймут. Он может быть собой. А со мной… со мной он делает над собой усилие», — мысли съедали его, обгладывая кости и принося всё больше сомнений в душу.       Он не стал спрашивать, кто звонил. Не потому, что не хотел знать, а потому, что боялся услышать подтверждение своим страхам. Или, наоборот, боялся, что Чонгук скажет что-то, что разобьёт эту стройную теорию о его усталости и жалости, и тогда всё рухнет. А с рухнувшими теориями он останется один на один с настоящей проблемой: с собой.       Он молча отложил книгу. Пошёл на кухню ставить чайник. Попыток отвлечь себя чем-то другим он больше не предпринимал. Руки делали своё дело, а мысли текли сами по себе. Густые и липкие. Бесконечные.       «Может, он и правда не должен быть со мной. Может, я просто краду его время».       К вечеру Тэхен метался по квартире, как зверь в клетке. Сам вызвался приготовить ужин — лишь бы не сидеть без дела, не ждать, не следить за Чонгуком, не думать о том, что он лишь делает вид, что работает избегая его. Ему нужно занять руки — резать, мешать, протирать — лишь бы не чувствовать, как беспомощность подступает к горлу. — Давай я приготовлю, что-нибудь простое. Пасту например.       Чонгук кивнул, не споря. Даже не подняв головы.       Тэхен готовил молча, механически, не чувствуя ни вкуса еды, ни запаха специй. Чувства покинули в один момент его тело, всё стало серо и словно в тумане.       Когда с готовкой было покончено, а все поверхности прибраны, они сели за стол. Тэхен смотря в тарелку, перекатывал палочки, но не мог проглотить ни куска. Ком в горле стоял плотный, сухой, невыносимый. — Ты не ешь, — сказал Чонгук. Не спрашивая — констатируя. — Не хочется. — Тэ, — Чонгук отложил палочки. Посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Я вижу, что с тобой что-то не так. Уже не первую неделю. Не первый месяц. Это меня пугает, Чаги-я. Честно. Я не знаю, что происходит, но знаю, что так дальше нельзя. Хочешь поговорить? Я готов слушать.       Тэхен закрыл глаза на секунду. Выдохнул. Это был момент. Тот самый, которого он боялся и к которому шёл всё это время. Отложив палочки и закрыв руками лицо, он собрался с мыслями. — Да. Хочу.       Он отодвинул тарелку. Посмотрел на Чонгука — в его глаза, в его осунувшееся лицо, в тени под глазами, которых раньше не было. Или он их не замечал? — Это всё сводит меня с ума, Чонгук. Те блёстки, запах, твой друг, который смотрет на меня как на дурака… Но дело не в них. Думаю, дело во мне.       Чонгук отложил приборы, смотря внимательно и не перебивая. — Я не могу отделаться от мысли, что краду у тебя время. Что из-за меня ты рушишь свою жизнь. Что ты мог бы быть счастлив с девушкой. В нормальных отношениях. Правильных. С девушкой, которая не стала бы проверять твой телефон, когда ты не видишь. Которая не вздрагивала бы от каждого уведомления.       Он замолчал, ожидая реакции. Крика. Вопроса «как ты мог?». Хотя бы растерянности.       Но Чонгук не двинулся с места. Не побледнел. Не сжал руки так, что побелели костяшки. Он просто смотрел на Тэхена — долго, тяжело, не отводя взгляда. — Я знаю, — сказал он наконец. Голос был ровным, слишком ровным. — Ты думал, я не замечаю? Что телефон не там, где лежал? Что я не вижу, как ты смотришь на экран, когда думаешь, что я отвернулся?       Тэхен замер. Воздух в комнате стал густым, вязким. — Почему ты молчал? — выдохнул он. — Потому что боялся, — Чонгук наконец опустил взгляд. — Боялся, что если скажу — ты подумаешь, что я оправдываюсь. Что я скрываю. Что мне есть что скрывать.       Пауза повисла такая тяжёлая, что Тэхену показалось — стены сейчас рухнут. — Я…Боже, прости. — Голос дрогнул, но он заставил себя продолжать, опустив глаза в стол. — Я не хочу утонуть в чувстве вины. И я не хочу, чтобы ты задохнулся от жалости ко мне. Потому что я вижу, как тебе тяжело. Как ты стараешься. Как ты делаешь над собой усилие, чтобы быть со мной. И это разрывает меня.       Чонгук молчал. Смотрел на него. Глаза у него стали влажными, но он не отводил взгляда. Не мог когда Тэхену так сложно и больно. — Я не хочу тебя терять, — обронил слова Тэхен, словно это ничего не значит, будто его чувства сейчас не важны. — Ты — самое лучшее, что было в моей жизни. Но ещё больше я не хочу быть причиной того, что ты испортишь себе будущее.       Тишина повисла густая, почти осязаемая. Чонгук медленно, будто боясь спугнуть, протянул руку через стол и накрыл ладонь Тэхена своей. Пальцы были холодными, но сжимали крепко — почти больно. — Тэ… — Давай дадим друг другу время подумать? — перебил Тэхен. — Не навсегда. Просто паузу. Чтобы я пришёл в себя. Чтобы ты понял, чего хочешь. По-настоящему.       Он не смотрел, как Чонгук сжимает сжимает челюсти, как вторая рука стискивает край стола, пока не белеют костяшки. Не видел, как тот пытается удержать лицо ровным. Он знал — больно будет обоим. Но молчать дальше было страшнее. — Хорошо, — сказал Чонгук. Голос не дрогнул, и это было страшнее всего. — Если ты так решил… я не буду тебя отговаривать.       Он не сказал «прости». Не сказал «останься». Не сказал «я люблю тебя», хотя это было написано на его лице крупными, тяжёлыми буквами. Он просто встал, убрал свою тарелку в раковину и ушёл в спальню.       Тэхен остался один за столом. Смотрел на остывшую пасту, на пустую кружку, на стену, которая не давала ответов. Потом встал сам. Прошёл в спальню, открыл шкаф и начал собирать вещи.       Он брал не много, только самое необходимое. Джинсы, пара футболок, зарядка, ноутбук. Он не брал то, что напоминало бы о них. Не взял их общую толстовку. Не стал брать фотографию. Только своё. Только то, что принадлежало ему одному. — Ты можешь заезжать, — сказал Чонгук, не оборачиваясь, смотря окно. — Погулять с Бамом, например. Или если понадобится что-то из вещей… я не буду против.       Чонгук пытался держаться, Тэхен видел как неестественно прямо выглядела его спина, как дрожали колени. Тэхен чувствовал, что Чону страшно, как ему самому. Но он не стал забирать слов обратно. Не поддался на уговоры собственного сердца, которое просило остаться, подойти и обнять, поцеловать и сказать, что он его любит и сильно. — Я, — начал Тэхен, застёгивая сумку, — я хочу попросить тебя не писать мне первым.       Чонгук резко поворачивается, распахнув было рот, чтобы что-то сказать, возмутиться — но тут же закрывает его, видя поникшие плечи Тэхена. Тот не поднимая головы, рассматривал собственные ноги, пальцы замерли на молнии сумки, не в силах двинуться дальше. — Мне будет сложно, — продолжил Тэхен, собирая себя по крупицам. — Если ты будешь писать… я не смогу перестать ждать. Не смогу перестать надеяться. Каждое твоё сообщение будет возвращать меня туда, откуда я пытаюсь уйти. Я буду думать не о себе, не о том, что мне нужно понять, а о том, когда ты напишешь снова. И тогда от нашей паузы не будет смысла. Просто… ещё одна неделя моего безумия.       Он замолчал. Сглотнул. Пальцы наконец дёрнули молнию до конца — щелчок прозвучал оглушительно в тишине комнаты. — Я должен быть один, Чонгук. По-настоящему один. Без твоих «как дела». Без «спокойной ночи». Без всего. Если ты будешь рядом — пусть даже через экран, — я не смогу понять, чего хочу на самом деле. Я буду хотеть только тебя. А это… — он запнулся, подбирая слово. — Это нечестно. Ни по отношению ко мне, ни по отношению к тебе.       Чонгук молчал. Тэхен не видел его лица, всё так же боясь поднять голову. Потому что увидь он его, всё покатилось бы в тартарары. Все усилия над собой, его решение, его попытка справиться с ситуацией. Но он слышал, как тот дышит — тяжело, прерывисто, будто каждое слово Тэхена врезалось в него, как нож. — Я не говорю, что мы расстаёмся, — добавил Тэхен тише, почти шёпотом. — Я говорю, что мне нужно время. И чтобы это время работало, мы должны… просто исчезнуть друг для друга. На время. — И сколько? — голос Чонгука был глухим, чужим. — Не знаю, — честно ответил Тэхен. — Пока не пойму, что могу дышать. Не задыхаясь.       Он поднял сумку, повесил на плечо. Только тогда поднял глаза. Чонгук стоял у окна, стиснув подоконник так, что побелели костяшки. Спина прямая, неестественно прямая, будто он боялся, что если согнётся — сломается. — Я позвоню, — сказал Тэхен. — Когда буду готов. — Жду, — ответил Чонгук. Не обернулся.       Тэхен вышел. Закрыл дверь. И только тогда, прислонившись лбом к холодной стене, позволил себе выдохнуть. Не плакать — выдохнуть.       Потому что слёзы сейчас были бы лишними. Он сделал выбор. Он ушёл. Он дал им шанс.       Теперь оставалось только ждать.       Он, выйдя из подъезда, достал телефон. Просматривая номера из телефонной книги, Тэхен думал о том, что к их общим друзьям он не обратится. Это будет нелепо и глупо. Они будут уговаривать его вернуться, убеждать в том, что он поспешил, что не прав. А Тэхен не хотел этого воздействия. Ему нужна была свобода, непринужденность, чтобы к нему не пытались залезть в душу и наводить там свои порядки.       Он пролистывает имена и не находит ничего лучше, как обратиться к старому знакомому по универу. Они не очень близкие, но всё-таки друзья. Чхве Минхо достаточно добр был все года их обучения, они даже пару раз ходили вместе на вечеринки и выполняли курсовые.       «Уж лучше так, — думал Тэхен, набирая его. — Он не задаёт лишних вопросов». — Тэ, — с той стороны трубки слышится бодрый голос, — какими судьбами? Скучал по своему хёну? — Можно я приеду? — спрашивает Тэхен, никак не реагируя на вопрос. Он решает, что на некоторые вопросы можно ответить и лично. — Может на сутки, а может на пару дней. Мне некуда больше.       В трубке тишина, повисает пауза. Тяжелая, долгая. Тэхён уже успевает пожалеть, что начал не с того, но ситуация подгоняла. Он оглядывается по сторонам, смотря на редких прохожих и думает, что стоять на месте не лучшая идея. Делает шаг в сторону от подъезда, собираясь присесть на лавочку. — Ты в порядке? — наконец спросил Минхо. Голос его серьёзный, с легкой хрипотцой. слышится шорох и возня, а потом щелчок двери. Видимо он вышел куда-то. — Нет, — честно отвечает Тэхён. — Но я буду. Мне нужно место где спать и немного времени прийти в себя, я расскажу…       Он замолкает. Расскажет, да. Но это не отменит того, что на него может посыпаться еще больше вопросов. — Приезжай, — говорит Минхо, чиркая зажигалкой. — Ключ вышлю смс. Я на работе до утра, так что располагайся на диване. В холодильнике шаром покати, так что… — Не страшно, — Тэхен выдыхает с долей облегчения. — Сейчас еда последнее о чём хочется думать. Утром увидимся.       Тэхен кладет трубку после пожелания доброй ночи и ждёт сообщение. На автомате вызвав такси и прочитав сообщение, он поднимает голову вверх. В окнах горит свет, и, если ему не кажется, то Чонгук наблюдает за ним. Но это может быть лишь его воспаленная фантазия, желание быть нужным, чувство собственной значимости или эгоизм. Он не знает. Но когда приезжает такси и он поднимается со скамьи, силуэт в окне испаряется.       Уже в машине, прислонившись лбом к прохладному стеклу, он чувствует как по щеке скатывается одна-единственная слеза. Тэхен надеется, что она будет последней.       Они с Минхо не виделись пару месяцев. Но эта дружба на самом деле такая лёгкая и приятная, что ощущения пропасти нет. Друг встречает его с утра с распростертыми объятиями, рассказывая что и как в его квартире. Где недавно был сделан ремонт, а где стоит быть внимательнее, ведь «в этой ванной душ протекает, ходи в ту, что у моей спальни».       Он не задаёт вопросов, что кажется Тэхену удивительным. Просто говорит о том, что тот может не спешить съезжать. Что вдвоём веселее, ведь от него пару месяцев как съехал другой друг по универу и теперь ему тоскливо. — Живи сколько надо, — парень улыбается, заваривания в турке крепкий кофе. — Джун приучил меня к шуму и болтовне, так что я буду только рад компаньону.       Первые два дня Тэхену даются почти невыносимо. Он не выходит из квартиры, взяв всю работу на удаленку. Начальство было не в восторге, но показатели не падают, а это главное. Лежа на диване, он смотрел в потолок, слушал, как Минхо гремит на кухне. Мысли его покинули. Чужое присутствие не давало в полной мере окунуться в пучину печали и тоски. Тэхен чувствовал себя онемевшим, словно после наркоза по удалению зуба. Вроде бы ничего, но мало приятного.       На третий день Минхо не выдержал тишины. Он поставил перед ним тарелку с едой и подняв руки в примирительном жесте, стал говорить: — Хватит. Вылезай из своей норы. Ты сейчас ешь и мы идём в бар.       Сопротивляться сил не было, а может именно этого ему и не хватало? Потому они пошли. Вечер был… Сносным? Они пили пиво, заказали пиццу, говорили ни о чём. Минхо рассказывал о своей дурацкой работе, о начальнике-идиоте, о девушке, которая вчера его бросила. Тэхен слушал, кивал, иногда вставлял свои пять копеек. Благо вопросов о том, что случилось Минхо не задавал. Не интересовался неожиданной просьбой перекантоваться. А потом, среди шуток и воспоминаний об их учёбе, Тэхен вдруг рассмеялся — впервые за долгое время. Над какой-то глупой шуткой, не помнил уже какой. Но смех вырвался сам, неожиданно, будто что-то внутри отпустило. — Живой, — усмехнулся Минхо. — А я уж думал, ты того. — Сам ты того, — Тэхен допил пиво. — Давай ещё.       Они проговорили до полуночи. О жизни, о любви, о том, как быть взрослыми сложно. Минхо не лез в душу, не спрашивал про Чонгука, не давал советов. Просто был рядом. И Тэхен почувствовал — ему становится легче. Не намного. Но дышать становилось будто бы проще.       Но после он съехал.       Съёмная квартира встретила его… тишиной.       Это была маленькая студия на окраине. Крохотная кухня, кровать у окна, потрепаный диван и полное отсутствие вкуса в выборе обоев. Но всё же это было лучше, чем сидеть на шее у друга. Тэхен обошёл квартирку, оставив сумку на кровати и прошёл на кухню. Всё. Дом. Но это только если так думать. Ощущения же были странные. Он сел на барный стул и уставился в стену.       Попытка сконцентрироваться на чем-то конкретном трещит по швам. Внутри него было пусто. Так пусто, что хотелось выть.       «Я один», — звучало в голове. — «Я совсем один».       Он знал и понимал, что так надо. Он сам решил, что это необходимо. Иначе же сошел бы с ума. Но боль простреливала между рёбер остро, беспощадно кроша кости на части и раня внутренности осколками. И знание того, что это все временная мера не приносила должного облегчения.       Он скучал. Скучал по Чонгуку. Неимоверно сильно. Скучал по его улыбке, по его рукам, по тому, как он бормотал во сне. По запаху его шампуня. По утрам, когда он приносил кофе в постель.       «А он, наверное, развлекается, — тут же пришла горькая мысль. — Свобода. Никто не проверяет телефон. Не надо чистить истории чатов. Никто не смотрит с подозрением. Можно расслабиться. Никто не портит настроение своей паранойей и кислой мордой».       Тэхен зажмурился, хлопнув себя по щекам. Раз. Второй.       «Не думай. Не думай об этом. Ты сам так решил. Ты сам сказал — дай ему воздуха».       Тэхен не писал Чонгуку. Чонгук тоже молчал. Это было их условие — он выполнял его. Но от этого становилось только хуже.       Иногда по вечерам, когда тишина в съёмной квартире становилась невыносимой, Тэхен брал телефон. Открывал диалог. Пальцы замирали над клавиатурой, зависали, дрожали — и не могли нажать ни одной буквы.       «Скучаю» — хотел написать он. «Как ты?» — хотел спросить. «Прости» — хотел выдохнуть в экран, чтобы стало легче.       Но руки не поднимались.       Он смотрел на последнее сообщение — то самое, из другой жизни. Чонгук написал его в тот вечер, когда они ещё были вместе. Когда ничего не предвещало беды. Когда блёстки на джинсах были просто блёстками, а не символом всего, что пошло не так.       «Спокойной ночи, Тэ. Я люблю тебя. Завтра приготовлю завтрак, обещаю блины не подгорят».       Тэхен перечитывал эти строчки снова и снова, вглядывался в смайлик в конце, в это дурацкое эмоджи, и чувствовал, как внутри всё сжимается. Потому что там, в этом сообщении, они были счастливы. Там не было паузы, не было разъезда, не было его параноидальных мыслей. Там был просто он и Чонгук. И Бам. И завтрак, который обязательно подгорит, потому что Чонгук никогда не умел жарить блины.       «Как же так вышло?» — думал Тэхен. «Почему я не могу написать? Почему не могу сказать, что люблю? Что скучаю? Что хочу вернуться?»       Ответа не было. Только пустота в груди и этот диалог, который застыл во времени, как фотография, с которой нельзя стереть пыль.       Тэхен закрывал чат. Откладывал телефон. Шёл на кухню, ставил чайник, смотрел на остывающий чай и не пил его. И снова возвращался к телефону. И снова открывал диалог.       Это было похоже на пытку. Но он не мог остановиться.       Чай остывал. Тэхен смотрел в стену.       И внутри всё ныло — глухо, тягуче, бесконечно.       Он считал дни.       Первый день.       В первый день на съёмной квартире Тэхен проснулся и не понял, где находится. Потолок был чужим, стены — чужими, даже воздух пах иначе. А потом воспоминания ударили под дых — и он вспомнил. Всё. Пустота навалилась мгновенно, тяжёлая, как каменная плита. Он долго сидел на кровати, обхватив колени, глядя в одну точку на стене. Слёз не было. Только сухая, выжигающая боль, которая сушила изнутри, не оставляя места даже для дыхания. Он не ел в тот день. Не мог. Каждый кусок вставал поперёк горла, как комок горечи, который нельзя проглотить.       Третий день.       Тоска накрыла с головой — неожиданно, липко, неумолимо. Тэхен зашёл в продуктовый за хлебом, а вышел с томатным соком. Любимым соком Чонгука, который сам терпеть не мог. Он купил его не думая — руки сделали это сами, пока разум молчал. Принёс домой, поставил в холодильник и смотрел на него полчаса. Смотрел на эту яркую красную упаковку, которая ничего не значила, но почему-то выжигала глаза. А потом разрыдался. Впервые за долгое время. В голос, без стеснения, уткнувшись лицом в подушку, чтобы соседи не слышали. Слёзы текли горячими ручьями, и он не вытирал их. Пусть. Ему было всё равно.       Пятый день.       Он пришёл за вещами спустя семь дней после начала паузы. Чонгука не было дома — работа, или специально ушёл, чтобы не мешать, или же просто не смог смотреть, как Тэхен собирает остатки их жизни. Это было не настолько важно. Главное — отката не будет, они не встретятся и не бросятся друг к другу со слезами на глазах.       Тэхен прошёл в спальню. Здесь всё ещё пахло ними — его шампунем, парфюмом Чонгука, чем-то тёплым, домашним, почти живым. Он открыл шкаф, начал складывать в сумку необходимое. Всё быстро, без лишних движений. Он не хотел здесь задерживаться.       А потом его взгляд упал на прикроватную тумбочку.       На ней стояла их общая фотография в простой деревянной рамке. Та, где они смеются, прижавшись друг к другу, на фоне моря. Чонгук тогда сказал: «Это наша лучшая». И Тэхен согласился. Волосы растрёпаны ветром, глаза щурятся от солнца, а на губах — та самая улыбка, которая появлялась только когда они были вдвоём. Когда никто не видел. Когда мир существовал только для них.       Тэхен смотрел на неё и не мог отвести взгляд.       Рука сама потянулась. Пальцы сжали рамку — слишком крепко, почти до боли. Дерево было тёплым, гладким, такое же, как в тот день, когда Чонгук вручил ему эту фотографию: «Поставь на тумбочку. Чтобы видеть каждое утро».       «Я не могу», — подумал моменте Тэхен. — «Я не могу на это смотреть. Не сейчас. Не здесь. Не без него».       Он открыл ящик тумбочки. Положил рамку туда. Лицом вниз.       Медленно. Осторожно. Будто хоронил не фотографию — себя в том счастливом мире, где они ещё были вместе. Пальцы дрожали, когда он убирал руку. Он не смотрел внутрь ящика. Не хотел видеть, как их улыбки смотрят вниз, в пустоту.       Закрыл ящик. Выдохнул. И почувствовал, как что-то оборвалось внутри. Не громко, не больно — тихо, почти беззвучно. Как нитка, на которой держалась последняя надежда.       Он застегнул сумку. Встал. Не оглядываясь, вышел из спальни, из квартиры, из их общей жизни.       Через минуту он уже закрывал входную дверь. Ключи в кармане, сумка через плечо. Он не оглянулся. Боялся, что если обернётся — не сможет уйти.       Седьмой день.       Он продержался. Это было похоже на то, как алкоголик считает дни без выпивки. Только его зависимость звалась Чонгук. Он даже записал в блокноте: «десять дней. Я молодец. Я справлюсь». А потом тут же зачеркнул — одним жирным, злым движением ручки. Потому что не верил в это ни на секунду. Он не справлялся. Он просто существовал. Выживал. Дышал через раз.       Девятый день.       Тэхен возвращался с работы, зашёл в подъезд — и нос ударил знакомый парфюм. Тот самый, которым пользовался Чонгук. Сосед сверху? Гость? Просто прохожий, зашедший погреться? Не важно. Тэхен замер на лестнице, вдохнул глубже — и внутри всё перевернулось. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто, больно и отчаянно. Он прислонился к холодной стене, закрыл глаза и простоял так несколько минут, пока запах не выветрился. Не мог пошевелиться. Не мог дышать. А потом поднялся к себе, сел на пол прямо у двери и разревелся снова. Тихо. Без звука. Слёзы текли беззвучно, застревая в уголках губ, солёные, горькие, беспомощные. Он не вытирал их. Какой смысл?       Одиннадцатый день.       Он почти написал. Взял телефон, открыл диалог, пальцы замерли над клавиатурой. Зависли. Задрожали. «Скучаю» — напечатал и стёр. «Как ты?» — стёр. «Прости» — стёр. Он смотрел на пустое поле и ненавидел себя. За слабость. За то, что не может просто взять и написать. За то, что сам загнал себя в эту ловушку. За то, что страдает, хотя страдать не имеет права. Телефон полетел на диван — белая вспышка, глухой удар. Тэхен отвернулся к стене, подтянул колени к груди и пролежал так до утра. Не спал. Просто лежал. Слушал, как за окном шумит город, и считал удары своего сердца.       Тринадцатый день.       Минхо затащил его в бар. Насильно, потому что Тэхён перестал выходить из дома. — Ты выглядишь как говно, — сказал Минхо, даже не здороваясь. — Спасибо, ты тоже, — огрызнулся Тэхён.       Они выпили. Потом ещё. И ещё. Слова полились сами — сначала о работе, потом о ерунде, а потом вдруг прорвало плотину. Тэхен выложил всё. Про блёстки. Про бывшую. Про родителей, которые всегда были правы. Про то, как он боится, что Чонгук одумается и уйдёт в нормальную жизнь. К девушке. Про то, что он сам предложил разъехаться, а теперь страдает от собственного решения. — Ты идиот, — сказал Минхо, допивая пиво. — Знаю. — Но не единственный. Он, судя по твоим словам, тоже идиот. — Это не помогает. — А должно? — Минхо пожал плечами. — Ты хотел, чтобы я сказал тебе что-то умное? Не дождёшься. Но я скажу другое: если ты через две недели всё ещё будешь сидеть в своей норе и плакать в подушку — я приду и выволоку тебя оттуда за шкирку.       Тэхен усмехнулся. Впервые за много дней. Криво, горько, но усмехнулся. — Договорились.       Пятнадцатый день одинокой жизни. Восемнадцать дней без Чонгука.       С утра всё шло не так. Кофе пролился на рубашку — горячий, липкий, он просто стоял и смотрел, как тёмное пятно расползается по белой ткани, не в силах пошевелиться. Опоздал на работу. Наговорил коллеге грубостей — тот просто спросил, как дела, а Тэхен услышал в этом голосе что-то чужое, раздражающее, почти враждебное. Слова вылетели раньше, чем он успел их остановить. Коллега обиделся. Вот только Тэхену было всё равно.       Вечером он вернулся в пустую квартиру, упал на кровать, не снимая обуви, и уставился в потолок. Белый, гладкий, без единой трещины. Он рассматривал его уже сто раз за эти пятнадцать дней. И вдруг понял: точка. Дальше терпеть нельзя. Дальше — пустота. Дальше — он развалится на части, и никто не соберёт его обратно.       Он лежал, смотрел в потолок и вспоминал. Их первую встречу — шумную вечеринку, где Чонгук выделялся из толпы той самой тихой уверенностью, которая не нуждается в громких словах. Тот разговор на набережной — как он дрожал, когда Чонгук сказал «будь моим парнем». Как ответил «разберёмся». Как Чонгук смотрел на него тогда — с надеждой, со страхом, с такой любовью, что у Тэхена перехватывало дыхание. А теперь они даже не разговаривают. Просто молчат. Просто существуют параллельно, в разных квартирах, в разных жизнях, в одной боли. — Я не могу так больше, — сказал он вслух. Пустой квартире. Себе. Эху. Слова повисли в воздухе, не встречая ответа. Только тишина. Только часы на стене, которые тикали слишком громко.       Он взял телефон. Открыл диалог. Пальцы дрожали — мелко, противно, почти болезненно. Тэхен смотрел на пустое поле ввода, на курсор, который мигал в такт его сердцу, и не мог выдавить из себя ни звука.       «Скучаю».       Отправил. И замер. Сердце колотилось где-то в горле, пульсировало в висках, в кончиках пальцев, в каждой клетке тела. Он смотрел на экран, боясь моргнуть. Боялся, что если закроет глаза — сообщение исчезнет. Или он сам. Или всё это окажется сном.       Ответ пришёл через три секунды.       «Я тоже. Очень».       Тэхен выдохнул. Шумно, глубоко, как аквалангист, который наконец достиг поверхности после долгого погружения. Впервые за восемнадцать дней — не свободно, нет. Но хотя бы не так тесно в груди. Будто кто-то ослабил удавку, которая сжимала горло всё это время.       Он смотрел на экран, на эти три слова, и не знал, что писать дальше. «Прости»? «Приеду»? «Давай забудем»? Всё казалось неправильным. Слишком мало. Слишком много. Слишком поздно.       Через минуту пришло ещё одно сообщение:       «Можно я приеду?»       Тэхен замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось где-то в районе горла, часто, отчаянно, почти болезненно. Пальцы сами набрали: «Да» и адрес.       И тут же он испугался.       Он встал, прошёлся по комнате — маленькой, пустой, чужой. Посмотрел в зеркало. На опухшее лицо, красные глаза, немытую голову, в которой уже несколько дней не было ни одной нормальной мысли. Выглядел он отвратительно. Но переодеваться не стал. Не до того. Не для него. Не для себя и не сейчас.       Чонгук приехал через сорок минут. Тэхен слышал, как хлопнула дверь подъезда. Как шаги эхом разнеслись по лестничной клетке — сначала громко, потом тише, ближе. А потом — тишина. Долгая, тягучая, почти бесконечная.       Стук в дверь был робким, неуверенным. Словно Чонгук боялся, что не откроют. Словно он сам боялся того, что ждёт за этой дверью.       Тэхен открыл.       Чонгук стоял на пороге. Такой же помятый, как он сам. Синяки под глазами, небритый, в старой толстовке, которую Тэхен считал своей — мягкой, выцветшей, с протёртыми дырками на манжетах. Он выглядел не лучше, чем Тэхен. И от этого стало почему-то легче.       Они смотрели друг на друга. Молчали. Воздух между ними был плотным, почти осязаемым — как перед грозой, когда небо ещё не почернело, но ты уже чувствуешь, что сейчас что-то произойдёт. — Можно войти? — спросил Чонгук. Голос сел, звучал хрипло, будто он не разговаривал несколько дней. Или, наоборот, говорил слишком много — с собой, с тишиной, с пустотой.       Тэхен кивнул. Отступил в сторону. Сердце колотилось так громко, что он был уверен — Чонгук слышит.       Чонгук зашёл. Остановился посреди комнаты. Огляделся — пустые стены, разобранная кровать, одна кружка на столе. Всё чужое. Всё временное. Всё не имеющее значения. — Ты не ешь, — сказал он. Это был не вопрос, а констатация. Голос дрожал, но он старался держать его ровным. — Не хочется, — ответил Тэхен. Не оправдание — просто факт. — Мне тоже.       Они замолчали. Стояли в двух шагах друг от друга. Близко — и одновременно на расстоянии целой жизни. — Я не знаю, зачем пришёл, — сказал Чонгук. Голос сорвался, но он продолжил. — Просто… ты написал «скучаю». А я… я скучаю каждую секунду. И я подумал… может, если увижу тебя, станет легче. — Стало? — спросил Тэхен. Тихо, почти шёпотом. Он боялся услышать ответ. — Не знаю, — Чонгук провёл рукой по лицу, провёл по волосам, взъерошил их. — Не знаю, что с нами происходит, Тэ. Не знаю, как это исправить. Не знаю, что сказать, чтобы ты поверил мне. Я просто… хочу быть рядом. Даже если ты молчишь. Даже если злишься. Даже если никогда больше меня не простишь.       Тэхен смотрел на него. На его дрожащие руки. На сжатые кулаки. На глаза, которые блестели подозрительно влажно, но он не отводил взгляда. Смотрел прямо, честно, без защиты. — Я не злюсь, — сказал Тэхен. — Я устал. — Я тоже.       Они снова замолчали. Тишина была тяжёлой, но не враждебной. В ней было что-то ещё — осторожное, почти невесомое. Будто воздух между ними начал понемногу оттаивать. — Я не могу сейчас вернуться, — сказал Тэхен. — Не могу сделать вид, что всё в порядке. — Я не прошу, — Чонгук покачал головой. — Я просто хотел увидеть тебя. Убедиться, что ты жив. Что ты не провалился сквозь землю. — Жив, — Тэхен усмехнулся. Криво, горько, но это была усмешка. — Почти.       Чонгук шагнул к нему. Протянул руку — и замер в полушаге, не касаясь. Спросил взглядом. Только взглядом.       Тэхен смотрел на его руку. На знакомые пальцы, которые когда-то гладили его по щеке, сжимали его ладонь, обнимали за плечи. Которые он не чувствовал уже восемнадцать дней. Восемнадцать дней, которые растянулись в вечность.       Он кивнул.       Чонгук осторожно, будто боялся, что Тэхен исчезнет, взял его за руку. Пальцы были холодными, но сжимали крепко — почти больно. И в этой боли было что-то живое, настоящее.       Тэхен смотрел на их переплетенные пальцы и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Не до конца. Не сразу. Но первый шаг был сделан. Рука в руке. Дыхание рядом. Тишина, которая больше не была пустой. — Мы разберёмся? — спросил Чонгук. Голос дрожал, но в нём была надежда. Робкая, почти незаметная, но она была. — Разберёмся, — ответил Тэхен. — Но не сегодня. — Я подожду. — Знаю.       Они стояли посреди пустой комнаты, держась за руки, и за окном медленно заходило солнце. Золотистый свет ложился на пол, на стены, на их сплетенные пальцы. Тишина больше не давила. Она была просто тишиной — тёплой, живой, полной невысказанных слов.       Впереди было ещё много работы. Над собой. Над доверием. Над отношениями. Но сейчас — просто это. Просто они. Просто попытка начать сначала.       После встречи они стали общаться. Сначала переписки — короткие, осторожные, почти хрупкие сообщения. «Как ты?» — «Нормально. А ты?» — «Тоже». Безликие, пустые, но такие тёплые, что у Тэхена перехватывало дыхание. Потом начались звонки — по вечерам, когда он возвращался в съёмную квартиру и не знал, чем себя занять. Тишина становилась невыносимой, а голос Чонгука из динамика — единственным якорем, который удерживал его на плаву.       Чонгук рассказывал о работе — скучные будни, которые вдруг стали интересными, потому что голос Чонгука их оживлял. О Баме — пёс, кажется, тосковал не меньше. «Он всё время лежит у двери, Тэ. Смотрит на неё и ждёт. Как я». О коллеге, который опять опоздал на совещание. О том, как случайно в супермаркете взял любимые имбирные печенья Тэхена, а потом вспомнил, что есть их некому. От услышанного скрутило в желудке.       Тэхен слушал, улыбался, иногда рассказывал о том, как сам проживал эти дни. Рассказал он и том, что тоже совершил покупку — автоматически, не думая, просто потому что руки помнили. Томатный сок. Который сам терпеть не мог, но который так любит Чонгук. Купил, принёс домой, поставил в холодильник. И долго смотрел на него, не в силах что-либо с ним сделать.       Голос не слушался, срывался, иногда приходилось замолкать, чтобы не разрыдаться в трубку. Но он слушал. Впитывал каждое слово, каждую интонацию, каждую паузу.       Иногда они просто молчали. Слушали дыхание друг друга и боялись прервать эту хрупкую связь. В эти моменты тишина была не врагом, а союзником — она говорила больше, чем слова. Она говорила: «Я здесь. Я рядом. Я никуда не ушёл».       Боль вечерами отступала, когда на телефон приходило уведомление. Тэхен хватался за него, как утопающий за соломинку. Читал, перечитывал, сжимал телефон в ладонях, боясь, что сообщение исчезнет. Иногда отвечал сразу, иногда ждал — боялся показаться навязчивым, боялся, что Чонгук подумает, будто он слишком быстро хочет всё вернуть, боялся, что сам не готов. Голова гудела ужасно. Сомнения никуда не делись — они притаились, залегли на дно, но стоило Тэхену остаться одному, как они поднимались, пускали щупальца, душили.       «А вдруг он врёт? А вдруг он просто жалеет меня? А вдруг он пишет, потому что ему скучно?»       Он отгонял эти мысли. Не всегда успешно. Но теперь у него был голос Чонгука. Было его «спокойной ночи». Было то, ради чего стоило просыпаться по утрам.       Они стали видеться. Встречались редко, по выходным, в нейтральных местах — кафе, парк, набережная. Сидели напротив друг друга, пили кофе, говорили о пустяках. Выгуливали Бама.       Бам, завидев Тэхена, срывался с поводка. Нёсся к нему, подпрыгивал, скулил — тихо, жалобно, будто спрашивал: «Ты куда? Почему так долго? Почему бросил?». Он крутился у ног, не давая сделать ни шагу, тыкался мокрым носом в ладони, лизал пальцы, требовал — нет, не еды, не прогулки — просто внимания. Просто подтверждения, что он здесь. Что его не забыли.       Тэхен гладил его, шептал что-то бессмысленное, успокаивающее — и себе, и псу. А внутри всё сжималось от вины. Потому что Бам не понимал, почему ушёл тот, кого он любил. Не понимал, что такое «пауза». Не понимал, что Тэхен сам себе не хозяин. Он просто ждал. Скулил у двери. И верил, что хозяин вернётся.       А Тэхен возвращался только на несколько часов, а потом снова уходил. И каждый раз, закрывая за собой дверь, слышал, как Бам скулит за ней. И чувствовал себя предателем.       В эти встречи они не касались друг друга — боялись. Но смотрели. Тем самым взглядом — долгим, тёплым, от которого у Тэхена замирало сердце. Он впитывал в себя запах парфюма, наслаждался теплом исходящим от человека рядом и думал, долго, много и мучительно. Разрывал себя на части сомнениями. — Ты похудел, — сказал Чонгук однажды. — Ты тоже, — ответил Тэхен.       После они молчали. Каждый молчал о своём. Но эта тишина между ними уже не была тяжёлой. Она была просто молчанием — тихим, почти домашним, будто они никогда и не расставались.       Вечером, дома, Тэхен лежал на кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Но уже не такая острая, не такая режущая. В ней был маленький, едва заметный лучик света. Надежда. Робкая, почти незаметная, но она была.       Она была в каждом сообщении. В каждом звонке. В каждом взгляде.       Она была в нём.       Это случилось в четверг. Тэхен вернулся с работы поздно, уставший, злой и голодный. Он собрался заказать доставку, когда в дверь позвонили.       Подойдя к двери, он глянул в глазок — и отшатнулся. На площадке стоял Юнги. С двумя пакетами. Улыбался своей десневой улыбкой.       Тэхен сомневался, но дверь открыл. Не сразу. Секунду поколебался, потом повернул замок. — Вы? — спросил он. — Зачем? — Не выкай, — Юнги прошёл внутрь, не дожидаясь приглашения. — Я Юнги. Мы на «ты». Я пришёл с выпивкой и закусками. А ещё — поговорить.       Тэхен закрыл дверь, прислонившись к ней спиной, смотрел на рабувающегося парня удивленно, с едва прикрытым интересом. — Откуда ты знаешь адрес? — Чонгук рассказывал, что был у тебя. Я посмотрел адрес в приложении такси, — Юнги поставил пакеты на стол. — Не парься, я не маньяк. Просто мне надоело смотреть, как он страдает. И как ты, судя по всему, тоже. — Я не страдаю, — соврал Тэхен, проходя следом. — Врёшь, — Юнги достал из пакета бутылку виски, две банки колы, чипсы, печенье, какую-то нарезку. — Идём, садись. Наливаю.       И Тэхен сел. Не потому, что хотел пить. Просто ноги отказывались держать его ровно.       Первый бокал они выпили молча. Юнги — залпом, Тэхен — маленькими глотками, растягивая удовольствие. Или наоборот — оттягивая неизбежный разговор. — Я… — начал Тэхен, прожевав закуску, — я подумал, что это Чонгук пришёл, — сказал Тэхен. — Решил удивить. — Не, — Юнги покачал головой. — Он сейчас зашивается с проектом, потому ишачит в поте лица уже третий день. Ворчит что мол сроки. Да нам же и лучше, — Юнги ставит стакан на стол, тут же подхватывая бутылку и разливая по ещё одной порции. — Он не знает, что я здесь. И, надеюсь, не узнает, — подмигивает. — Я не хочу, чтобы он подумал, что я лезу не в своё дело. — А ты лезешь.       Тэхен скрещивает руки на груди, наблюдая за тем, как парень раскачивает жидкость в стакане. — Ага, лезу, — согласился Юнги. — Потому что вы оба идиоты. Он — идиот, потому что не может нормально объясниться. Ты — идиот, потому что не можешь поверить.       Тэхен усмехнулся. Тишина повисает между ними на мгновение, позволяя обдумать дальнейшие слова. — Ты пришёл, меня оскорблять? Или это новая психологическая уловка? Заставить меня думать, что я виноват и должен вернуться, как только это бутылка кончится?       Юнги прыснул в кулак, покачав головой из стороны в сторону. Пригубил, сделав небольшой глоток напитка, а потом заговорил. Тихо, с расстановкой, словно он взрослый, который объясняет ребёнку как пользоваться выключателем. — Я пришёл, чтобы рассказать правду, — Юнги откидывается на спинку стула, копируя жест Тэхена и тоже скрестив руки на груди. — О той вечеринке в клубе. О том, чего ты не знаешь. О том, что Чонгук не помнит, потому что напился как сволочь, а напился он не от радости.       Тэхен замирает в предвкушении. — Рассказывай, — говорит он и тоже откидывается на спинку стула. — Та девка, — начал Юнги, морщась, будто вспоминал название забытой болезни. — Его бывшая. Как её там… Минджи? Минхи? — он почесал затылок, поморщился ещё раз. — Да какая разница. Неважно.       Он сделал глоток виски, поморщился — не от вкуса, от воспоминаний. — Она после расставания не отставала от него несколько месяцев. Звонила, писала, караулила у подъезда. Мы думали — всё, успокоилась. Ага, как же.       Юнги закинул снек в рот, прожевал медленно, будто выдерживал паузу, собирался с мыслями. Тэхен не торопил. Смотрел на его руки — длинные пальцы. Это привычка постукивать по столу, когда волнуется? Юнги всегда так делал? В первую их встречу у клуба, Тэхену показалось, что он — странный тип. А теперь он сидел и чувствовал, что этот странный тип, наверное, единственный, кто говорит ему правду. — В тот вечер она появилась неожиданно, — продолжил Юнги. — Я отошёл за заказом. Возвращаюсь — а она уже висит на нём. Обнимает, лепечет что-то про любовь, про то, как скучала. Пьяная в стельку. Или просто чокнутая — хер разберёшь.       Юнги усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Чонгук сначала охренел. Стоял как вкопанный, глаза по пять тысяч вон. А потом начал отбиваться. «Отвали», — говорит. — «Мы всё кончили». А она не слушала, прикинь? Лезла с поцелуями, тёрлась, верещала что-то про «моё счастье», про «жизнь без тебя не мила». Как в дешёвой дораме, честное слово.       Тэхен слушал. Внутри всё холодело, но он не перебивал. — Ты бы видел его лицо, — Юнги покачал головой. — Он был в бешенстве. Настоящем. Не театральном, не для галочки. Он покраснел, даже жилы на шее вздулись. Я думал, он сейчас её придушит. Схватил за плечи, отодвинул от себя, как мешок с мусором, и сказал: «Ты мне не нужна. Никогда не была нужна. У меня есть парень. Я люблю его. А ты — иди в жопу, пока я не вызвал охрану».       Юнги откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок, будто видел там ту самую картину. — Она не уходила. Тогда он пнул её сумку — вещь, наверное, дорогая, французская, — она упала, рассыпалась, помада покатилась под стол. Он сказал: «Ещё раз подойдёшь ко мне или к нему — я сделаю твою жизнь невыносимой». Её лицо… не передать. Она заплакала, заверещала что-то про «ты ещё пожалеешь», про «девушки теряют нормальных мужиков», про «тебя надо спасать от самого себя». А потом ушла. Хорошо, что не попрощалась.       Юнги замолчал. Допил виски, налил ещё. Тэхен к своему так и не притронулся. — Знаешь, что он сказал потом? — Юнги повернулся к нему, и его глаза стали серьёзными, почти жёсткими. — Он сказал: «Хён, я чувствую себя грязным. Её руки — они везде. На плечах, на руках, на лице. Я хочу смыть это, но боюсь, что не смоется. И что тогда? Что я скажу Тэхену? Что позволил какой-то чокнутой облапать себя? Что не смог отбиться, как мужик?»       Юнги замолчал, покрутил в пальцах пустой стакан. — Представляешь? Взрослый парень, который на работе любые задачи щёлкает как орешки, — и он боится, что не смоет чужие прикосновения. Что Тэхен посмотрит на него и увидит не его, а следы той дуры.       «Так и получилось», — подумал Тэхен, сделав глоток виски. В горле резко пересохло. — Он напился, — продолжил Юнги. — Пил вискарь стаканами, как воду. Я пытался остановить — не получилось. Он меня не слушал. Только повторял: «Почему это всё происходит? Почему она всё никак не отстанет? Почему Тэхен должен страдать из-за какой-то психопатки?».       Юнги замолчал, снова раскачивая в пальцах пустой стакан. — Я ему тогда сказал: «Не рассказывай Тэхену про это. Не надо ему слышать, что ты пинал её сумку и орал матом. Это будет выглядеть… нелепо. Глупо. Как будто ты опустился до её уровня». Он согласился. Сказал: «Хён, ты прав. Тэхену и так тяжело. Я ему потом всё объясню. Когда успокоюсь». А потом…       Юнги поставил стакан на стол. Посмотрел на Тэхена — долго, пристально, без усмешки. — А потом прошёл почти месяц, — сказал он. — Месяц, как вы разъехались. Я думал — Да ладно, разберутся. Думал — поговорят, обнимутся, и всё наладится. А вы… — он развёл руками. — Вы оба молчите. Он — потому что боится сказать лишнего слова. Ты — потому что боишься поверить. А я сижу и чувствую себя виноватым. Потому что это я, — он указывает себе на грудь, — Хён, который сказал ему тогда не рассказывать. Это я надеялся, что вы сами разберётесь. А вы не разобрались. — А блёстки? — голос Тэхена сел, звучал чужеродно. — Она их специально втёрла? — Блёстки? — Юнги пожал плечами и горько усмехнулся. — Наверное. Когда обнимала, когда тёрлась. Мы и не заметили этого. Он вообще ничего не замечал, кроме своей злости и своей дурацкой попытки выглядеть достойно. Смешно, правда? Он боялся тебя напугать, хотел разобраться сам. А в итоге мы все обосрались. Я ему в этом помог. Сказал: «Не говори». Идиот.       Он замолчал, тяжело вздохнул. Тэхен смотрел на него и не мог двинуться с места. Внутри всё дрожало — от правды, от облегчения, от того, что он был так слеп.       Юнги подался вперёд, и его голос стал тише, почти шёпотом. Он смотрел на Тэхена не отрываясь — долго, внимательно, будто видел его впервые. — Тот взгляд, который ты заметил в клубе, — сказал он, а Тэхен вздрогнул. — Ты спросил Чонгука, почему я так смотрел. Я знаю. Он тогда промолчал, не ответил. Не потому, что не знал, а потому, что боялся. Боялся, что ты увидишь в моих глазах то, что сам себе не хотел признавать. Что я тоже… задумался. О тебе.       Юнги сделал паузу, провёл пальцем по краю стакана. — Чонгук перед этим сказал: «Хён, ты не представляешь, какой он красивый. Самый красивый на свете. Я никогда никого так не хотел». Ты понимаешь? Он сказал это не с хвастовством, не с пошлостью. Он сказал это как мальчишка, который нашёл сокровище и боится, что его отнимут. А когда я увидел тебя — уставшего, серьёзного, с тёмными кругами под глазами, — подумал: «Чёрт, он не врал. Он правда красивый. Не кукольный, не понарошку. А по-настоящему».       Юнги усмехнулся, покачал головой. — И я пялился, потому что изучал. Потому что хотел понять: что за человек заставил Чонгука — такого упрямого, такого гордого, такого невыносимого — смотреть на него так, будто он золото на дне реки. И я смотрел. Оценивал. Сравнивал с тем образом, который он рисовал мне все эти полтора года. И знаешь что? Ты оказался лучше.       Тэхен замер. Пальцы, всё ещё сжимавшие кружку, дрожали. — Я пялился, потому что удивился, — добавил Юнги мягче. — Потому что Чонгук — дурак, каких мало. Он выбирает сердцем, а не глазами. А когда я увидел тебя — я понял: он не ошибся. И тогда мне стало страшно. Не за него. За тебя. — За меня? — голос Тэхена сорвался. — За тебя. Потому что ты — единственный, кто может его разбить. Не пуля, не враги, не работа. Ты. И я, когда смотрел на тебя в том клубе, надеялся, что ты этого не сделаешь. А потом вы разъехались. Он не спит ночами, не ест, ходит как тень. И я понял, что мои надежды были — просто надежды. А правда оказалась проще и страшнее одновременно.       Юнги замолчал откинулся на спинку стула.       Тэхен закрыл лицо руками. Плечи дрожали. Он не плакал — нет, слёзы давно кончились. Но внутри всё тряслось — мелко, противно, почти болезненно. Он слышал, как стали позвякивают пустые банки в пакете, как шуршали этикетки от снеков — Юнги машинально собирал мусор в пакет. И от этих звуков становилось ещё тяжелее. Потому что это были единственные звуки в комнате, кроме его прерывистого дыхания. — Я пялился, потому что удивился, — повторил Юнги тише. — Потому что Чонгук выбрал тебя. Не за красивую картинку, не за удобство. Я знаю не всё, но знаю то, что он выбрал тебя — с твоими страхами и заморочками. И я понял почему. Потому что ты — это ты. А он — дурак, который умеет любить по-настоящему. И он ждёт тебя. Уже месяц. И будет ждать дальше, если понадобится. — Зачем ты мне это всё рассказываешь? — спросил Тэхен, не убирая рук от лица. Голос глухой, сдавленный, почти чужой. — Потому что вы оба страдаете, — сказал Юнги. — Он — от того, что не может до тебя достучаться. Ты — от того, что боишься поверить. А правда простая: он любит тебя. Он не изменял. Он никогда бы не сделал тебе больно намеренно. А всё остальное — ваши внутренние тараканы. И, знаешь что? Они не убегут. Им плевать на вашу паузу. Они будут сидеть в ваших головах и ждать. Пока вы не решитесь их выгнать.       Юнги помолчал, потом добавил, глядя в сторону: — Я должен был рассказать тебе это раньше. Не ждать, пока вы оба будете сходить с ума по отдельности. Не надеяться, что само рассосётся. Глупо было. Прости. Я так себе хён.       Он встал, собрав оставшийся мусор, убрал в пакет. Пройдя в коридор накинул куртку, поправив воротник, посмотрел на Тэхена. — Я не буду говорить, что тебе делать, — сказал он. — Ты взрослый. Но если ты его любишь — перестань бояться. Он не очередной придурок, что бросит тебя из-за короткой юбки. Он — Чонгук. Тот самый, который пнул сумку психопатки и назвал тебя самым красивый на свете. Пьяный, злой, смешной — но твой. И он ждёт. Каждый вечер. Возле телефона. Как дурак.       Он направился к двери. — И ещё, — Юнги приостанавливается, не оборачиваясь. — Он меня не просил. Не звонил, не умолял и не жаловался. Он молчал. Думал, что справится сам. Как всегда. А я сам пришёл. Потому что смотреть, как он умирает заживо — выше моих сил. И смотреть, как ты мучаешься, не веря ему — тоже.       Он поворачивает голову, смотрит на Тэхена через плечо. — Я не знаю, что ты там себе надумал. Знаю только, что если ты сейчас не сделаешь шаг — вы оба останетесь в этой паузе навсегда. И он будет ждать. А ты будешь бояться. И никто из вас не будет счастлив. Даже когда поймёте, что боялись зря.       Юнги вышел. Дверь захлопнулась, и тишина вернулась в комнату. Тэхен остался сидеть за столом, глядя на пустые тарелки, на почти пустой стакан.       Внутри всё дрожало. От правды, от облегчения, от того, что он был так слеп. Он смотрел на блёстки, а надо было смотреть на Чонгука. На его глаза. На его страх. На его любовь.       Тэхен сжал стакан в руках, поднёс к губам — и поставил обратно. Пить не хотелось.       Внутри, где-то глубоко, на самом дне, ещё тлел маленький уголёк. Не огонь — так, искра. Тёплая, живая, упрямая. Он чувствовал тепло пробивающееся наружу легким покалыванием в кончиках пальцев.       «Я не знаю, вспыхнет ли снова, — подумал он. — Но я хотя бы перестану бояться. Не сразу. Не полностью. Но начну. Сегодня. Сейчас».       Он взял телефон. Открыл диалог с Чонгуком. Посмотрел на последнее сообщение — пальцы замерли над клавиатурой.       «Спасибо, что ждёшь», — хотел написать он. Потом стёр. — «Я скучаю» — стёр. — «Прости» — стёр.       Он смотрел на пустое поле и не знал, что сказать. Но знал, что сказать что-то нужно.       Он написал: «Спокойной ночи».       И отправил.       Не «я люблю тебя». Не «прости». Не «давай встретимся». Просто «спокойной ночи». Как в те времена, когда всё было просто. Когда не было блёсток, паузы, съёмных квартир и родителей, которые всегда должны были быть правы.       Ответ пришёл быстро:       «Спокойной ночи, Тэ».       Тэхен выдохнул, ощущая, как с плеч падает груз и становится легче.       Он улыбнулся. Сам себе. В пустоту. В тишину.       И почувствовал, как тот маленький уголёк внутри затлел чуть ярче.       Проснулся Тэхен от того, что голова раскалывалась. Виски сдавливало, во рту пересохло, и солнце било в окно слишком ярко — он забыл задернуть шторы.       Он сел на кровати, обхватил голову руками. Вчерашнее возвращалось обрывками сцен, словно картинки: звонок в дверь, Юнги с пакетами, виски, кола, чипсы. И разговор. — «Он был в бешенстве. Настоящем». — Я думал, он сейчас её придушит. Схватил за плечи, отодвинул от себя, как мешок с мусором, и сказал: «Ты мне не нужна. Никогда не была нужна. У меня есть парень. Я люблю его. А ты — иди в жопу, пока я не вызвал охрану». — «Он напился. Пил вискарь стаканами, как воду» — «Если ты сейчас не сделаешь шаг — вы оба останетесь в этой паузе навсегда».       «Хорошо, — подумал Тэхен. — Я знаю правду. И что дальше?»       Дальше — ничего. Правда не отменяет страха. Не отменяет сомнений. Не отменяет того, что он уже почти двадцать дней живёт один, боится собственных чувств, проверяет телефон и вздрагивает от каждого звука.       Тэхен встал, превозмогая над собой над тяжестью головы и собствененого сердца. Прошёл на кухню и поставил чайник. Усевшись на стул, он смотрел, как вода закипает, как пузырьки поднимаются со дна и лопаются на поверхности. Вот бы все его страхи лопнули так же в один миг. Просто хлоп и больше не страшно.       «Нельзя же просто взять и вернуться, — думал он, разминая шею. — Не могу же я сказать: «Всё. Я решил. Погнали дальше».       Так не бывает. Как бы глупо не выглядели его терзания, страхи не отступают по щелчку и по мановению волшебной палочки.       Чайник выключился, закипев. А Тэхен так и замер перед ним, не договорившись с собственными мыслями. Он смотрел перед собой, будто провалившись в себя.       «Как сделать шаг, если внутри всё сжалось в комок?»       Он всё-таки поднялся. Заварив чай, уселся на подоконник, вглядываясь в окно, смотря на проходящих мимо людей. Смотрел, ни за что конкретное не цепляясь взглядом и думал. О том, как они начинали. О том, как Чонгук смотрел на него на набережной. О том, как они обнимались по ночам, переплетаясь ногами. О том, как им было хорошо вместе.       Он не знал, как вернуться к тому, что было. Не знал, с чего стоит начать. Не знал, поверит ли ему Чонгук, если он сейчас приедет и скажет: «Я был дураком, прости». Не знал, поверит ли сам себе.       Но одно он знал: сидеть здесь, в этой пустой, чужой квартире, и бояться — больше не вариант. Хватит прятаться.       Написал Чонгуку он днём. Не измученное «скучаю» и не наглое «я приеду». Просто:       «Давай встретимся? Надо поговорить».       Ответ не заставил себя ждать:       «Конечно. Где и во сколько?»       «В парке, где гуляем с Бамом. Если нет дел, можно сейчас».       Поездка до парка — как мгновение. Тэхен не успел заметить как стремительно пролетело время. Как зашел в парк и направился к их месту тоже, будто за кадром осталось. Осознал себя он, когда увидел его. Чонгук уже ждал на скамейке. Один, без собаки. В руках — два стаканчика из их любимой кофейни. Один он протянул Тэхену, слабо улыбнувшись. Словно заставил себя. — Ты же не любишь такой, — сказал Тэхен, взяв стаканчик с пометкой «без кофеина». — А ты любишь, — ответил Чонгук, наклонив голову набок.       Сделав глоток, Тэхен невольно прищурился от удовольствия. Вкус правильный. Тот самый, который он всегда заказывал. Приятно не только от вкуса.       Они сидели какое-то время молча. Смотрели, как ветер гоняет листья по аллее, как женщина с коляской прошла мимо. Как подростки на роликах чуть не сбили голубя. — Я хочу извиниться, — первым нарушил тишину Тэхен, облокотившись о спинку скамейки. Что-то вроде позволения расслабиться. Жест крохотный, но он заметил, как вслед за ним расслабился и Чонгук. — Не за то, что ушёл. Мне нужно было время. Но за то, что не поверил тебе сразу. За то, что искал подтверждение своим страхам, а не тебя. — Тэ… — Дай закончить, — Тэхен не смотрел на него. Смотрел на кофе в своём стаканчике, смотрел на чужую собаку, пробегающую мимо. — Я боялся. И, думаю, я до сих пор боюсь. Просто… родители всё мне твердили, что я как будто неправильный, что мои отношения — это не всерьёз, что меня бросят, что я останусь ни с чем. И когда я увидел эти блёстки, — он делает глубокий вдох, как перед погружением, — всё, что они говорили, ожило. И я не справился. Сломался.       Он замолчал. А Чонгук ждал. — Я не знаю, как перестать бояться, — сказал Тэхен. — Но я знаю, что не хочу терять тебя. И я готов пробовать. По-настоящему. Не на расстоянии, не в переписках, не в редких встречах. А… по-настоящему. Рядом, плечо к плечу.       Тэхен поднял глаза, посмотрел на Чонгука, который смотрел на него — тем самым взглядом. Долгим, тёплым, от которого у Тэхена всегда замирало сердце. — Ты серьёзно? — спросил Чонгук. — Серьёзно, — Тэхен кивнул. — Но я не обещаю, что у меня получится сразу. Я не обещаю, что перестану бояться. Я не обещаю, что не буду сомневаться. Я обещаю только одно: я буду работать над собой. И я не сбегу больше.       Чонгук, прикусив нижнюю губу, быстро ставит стаканчик на скамейку и поворачивается к Тэхену. Только сейчас он обращает внимание на то, как дрожат у Чонгука руки, как он заламывает пальцы. Как он пытается держать себя в руках и не бросится в объятья.       Это было бы мило. Если бы не всё это, что происходит с ними. — Я тоже не обещаю, что буду идеальным, — говорит Чон. — Я могу быть дураком. Могу напиться. Могу не заметить что-то. Но я обещаю, что никогда не сделаю тебе больно. И обещаю, что всегда буду возвращаться к тебе.       Он протягивает руку, касаясь кончиками пальцев щеки Тэхена. Тот чувствует тепло, такое родное. Такое желанное. И поддаётся на встречу, позволяя положить ладонь на щеку полностью. Чонгук трогает осторожно, проводит пальцем под нижним веком, растирает кожу. Это приятно, трепетно и… Боги, как же он тосковал по этим нежностям. — Мы справимся? — спрашивает Чонгук, смотря в глаза с надеждой. — Справимся, — соглашается Тэхен и, наконец, подсаживается ближе, позволяя обнять себя. Спрятать от мира в этих нежных, родных и таких крепких руках.       Они просидели на скамейке, цепляясь друг за друга, ещё немного, пока вокруг них шумел город. Впереди их ждёт ещё много работы — над доверием, над страхами, над отношениями. Но сейчас — только они. Родные руки, что гладят по спине. и шепот о том, как же они скучали друг по другу.       Это их новое начало. Не с чистого листа, как принято думать. Нет. Это всё та же история, но с поправками, для их лучшего совместного будущего.       Того, что они заслужили.       Домой Тэхен вернулся не в тот же день. Он не собрал вещи сию секунду, не вернулся в привычные будни, просыпаясь вместе в одной постели. Нет. Сначала они обговорили всё накопившееся. Договорились о том, что необходимо завершить и как подготовиться. Тэхен пообещал, что закончив дела на работе, сдаст квартиру хозяйке, а потом — переедет обратно. По договору аренды оставалось меньше двух недель, да и квартиру стоило привести в порядок.       Чонгук не торопил, соглашался с тем, что стоит подготовиться. Да и признался в том, что за почти месяц холостяцкого проживания их совместная квартира превратилась в нечто несуразное. Тэхен тогда посмеялся, удивившись, что мол как это, у Чон Чонгука не было желания поддерживать чистоту. А потом прерывисто выдохнув, осознал, что их пауза далась Чонгуку тяжелее, чем он думал.       «Всё на что хватало сил — это покормить, да выгулять Бама».       В голове не укладывалось, но он вспомнил слова Юнги о том, что «смотреть, как он умирает заживо — выше моих сил» и ему стало больно. Чонгук действительно умирал без него.       Возвращаться теперь в эту чужую, пустую квартиру было странно. Не тяжело, не грустно. Просто странно. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и больше не ощущал пустоты в себе. Внутри зарождалось чувство предвкушения. Он представлял как вернется домой, как его встретят. Как Бам будет скулить и пытаться повалить на пол, чтобы вылизать лицо. Как Чонгук будет улыбаться и снова говорить о том, что Тэхен для Бама главный человек.       Было приятно от этих мыслей. Время тянулось как патока, но ожидание того стоило.       Иногда они с Чонгуком созванивались — просто спросить «как дела», узнать как продвигаются дела на работе и все ли вещи Тэхен собрал. Тэхен писал каждый день — просто чтобы сказать «я скучаю» и «скоро увидимся». Они не торопились. Они учились доверять заново. Шаг за шагом выбираясь из забвения, сбрасывая с плеч страхи и сомнения.       И, когда срок, наконец, подошел к концу — Тэхен подписал договор о расторжении аренды, — он стоял с чемоданом у двери их общей квартиры и сжимал в кармане ключи. Сердце заходилось в дрожи, а руки то и дело поправляли воротник пальто. Он волновался.       Позвонив в домофон, ему открыли почти сразу. — Ты приехал, — выдохнул с облегчение Чонгук, перехватывая из рук Тэхена чемодан. — Ага, приехал, — ответил Тэхен и улыбнулся. По-настоящему, искренне.       Они стояли на пороге, смотря друг на друга, не в силах отвести взгляд. Слов будто бы и не было, способных описать то, что они испытывали в этот момент. А может и не надо? Слишком много всего было сказано за эти недели. И слишком много — не сказано. Но впереди будет время, ведь так? — Заходи, — сказал Чонгук, развернувшись и шагнув в глубь квартиры.       И Тэхен зашёл. Огляделся — всё было по-прежнему. Их диван, их кухня, их полка с книгами. Их квартира и, конечно же… — Бам, Тэ вернулся, встречай, — крикнул Чонгук, а через секунду в дверном проеме появился пёс, сшибая с ног Тэхена. — Ну-ну, мальчик, — смеялся Чон, смотря на то, как пёс вылизывает Тэхену лицо, придавив к полу, — не съешь его. А то мне не достанется. — Я тоже скучал, Бам, — смеётся Тэхен, гладя пса. — Очень скучал по вам двоим. — Мы тоже скучали, Чаги-я, — ответил Чонгук, присев рядом и погладив Бама по голове. — Очень сильно. — Я дома, — прошептал Тэхен, смотря на улыбающегося Чонгука. — С возвращением, — отозвался тот.       И это было правдой.

***

      Тэхен не заметил, когда это случилось.       Не было какого-то щелчка, не было финальной точки, после которой всё вдруг стало хорошо. Просто однажды он поймал себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз проверял телефон Чонгука. Не помнит, когда в последний раз вздрагивал от уведомления. Не помнит, когда в последний раз боялся.       Страх не ушёл. Он просто перестал властвовать над ним. Перестал быть главным в его буднях.       Он уступил место другому — тихому, почти незаметному, но такому тёплому. Чувству, что они справятся. Что бы ни случилось. Чувству, что он больше не один. Что Чонгук рядом. Что Бам посапывает в своей лежанке, а за окном — их город, который перестал быть чужим. Что его жизнь наконец его.       Он думал об этом в обычный вечер. Не в праздник, не в годовщину их примирения. Просто в четверг. Чонгук задерживался на работе, Тэхен возился на кухне, чайник вскипел, и он заварил чай, сев на подоконник, глядя в окно. За стеклом медленно зажигались огни. Когда-то они были далёкими, почти враждебными. А теперь — просто фон. Красивый, спокойный, не требующий ответов.       Родители звонили реже. Не потому, что отстранились, а потому, что напряжение ушло. Мать однажды спросила: «Вы не ссоритесь?» Тэхен ответил: «Ссоримся. Но не расстаёмся». Она промолчала. Это было лучше, чем «мы же тебе добра желаем».       А потом они пригласили их на ужин. Не «сынок», не «ты» — «приезжайте». Во множественном числе. Тэхен держал трубку, смотрел на Чонгука, который делал вид, что не слушает, и ответил: — Мы приедем.       За столом было тихо. Не напряжённо — просто тихо. Отец наливал чай. Мать подкладывала еду. Они не говорили о «нормальной семье», не спрашивали, когда они одумаются. Просто были здесь и сейчас, просто ужин в кругу семьи и ничего больше.       А на прощание, когда Чонгук вышел завести машину, мать вдруг сказала: — Ты счастлив?       Тэхен кивнул. Не объяснял. Не оправдывался. — Хорошо, — сказала она. — Это главное.       Отец промолчал. Но когда Чонгук вернулся, пожал ему руку. Крепко, по-мужски. Не отпускал несколько секунд. — Берегите друг друга, — сказал он. — Обязательно, — улыбнулся Чонгук.       В машине Тэхен смотрел в окно, на проплывающие огни. Чонгук молчал, но его рука лежала на колене Тэхена. Всю дорогу.       Тэхен думал о том, как много времени они потратили на страхи. Как много сил ушло на то, чтобы доказать себе: они имеют право на счастье. И как мало осталось на то, чтобы просто быть. Просто жить. Просто пить чай по вечерам, спорить о том, кто будет мыть посуду, и мириться через пять минут. Просто смотреть на звёзды и не бояться, что завтра что-то разрушит этот покой.       Он знал, что жизнь не идеальна, что страхи могут вернуться. Что родители иногда будут смотреть с прищуром. Что Чонгук будет задерживаться на работе, а он — переживать. Но теперь это переживание не было паранойей. Это была просто забота. Любовь. Которая не требует доказательств.       Это случилось в субботу.       Чонгук снова задержался после работы — встреча с бывшим одногруппником, который работал теперь в другом месте, но они сегодня они пересеклись и решили выпить. Тэхен не ревновал. Не проверял телефон, не писал каждый пол часа. Не придумывал, с кем тот мог быть на самом деле.       Он просто ждал. Варил суп, гладил Бама, смотрел какой-то старый фильм.       Чонгук вернулся, сияя. Футболка была в блёстках. Мелких, золотистых, рассыпанных по плечам и вороту. — Динь-Динь, — усмехнулся Тэхен, когда тот переступил порог. — Привет. Где на этот раз?       Чонгук стянул куртку, повесил на вешалку. Посмотрел на свою футболку, провёл ладонью по плечу — блёстки посыпались на пол мелким дождём. — Ты не поверишь, — сказал он, не удивившись тому, что на нём. — Я встретил Юнги-хёна. — И он взорвал над тобой конфетти, потому что был рад тебя видеть? — Нет, — Чонгук рассмеялся. — Он, наконец, сделал предложение Юми. Они возвращались со свидания, встретили меня, — снимая футболку рассказывал Чонгук, — Она меня как увидела, налетела с обнимашками, кольцо показывала. Хвасталась, что у неё было самое лучшее свидание в жизни. И она была… вся в блёстках.       Тэхен смотрел на него. На блёстки, которые тускло мерцали в свете лампы. На его глаза — живые, блестящие, без тени страха. На улыбку, которая стала такой родной, что у него самого перехватывало дыхание. — То есть ты снова фея Динь-Динь, — сказал он. — И это уже система. — Да чтоб их, этих девок с их блёстками, — Чонгук усмехнулся, стряхивая остатки с рук. — Я теперь до конца дней буду с ними ассоциироваться.       Тэхен подошёл ближе, провёл ладонью по его плечу, собирая оставшиеся блёстки. — А я буду напоминать, — сказал он. — Чтобы не забывал.       Они рассмеялись вместе. Не над блёстками — над собой. Над тем, как много они пережили из-за какой-то глупой косметики. Над тем, как боялись того, что оказалось таким смешным и нестрашным. — А что Юнги-хён? — спросил Тэхен, когда они сели за стол. — Он сам что сказал? Когда мы увидим новоиспеченную пару будущих супругов? — Сказал, что всё пошло не по плану — Чонгук отхлебнул чай. — Сказал, что планировал завтра прийти к нам в гости, рассказать обоим. А тут вот как получилось.       Тэхен кивнул. Это было логично. Юнги всегда был таким — сначала пережить момент, потом поделиться. — Они позвали нас на свадьбу, — добавил Чонгук. — Сказали: «Вы оба будете свидетелями». Я буду шафером, представляешь? — Здорово, — усмехнулся Тэхен. — А какую роль придумали мне? — А ты — хранитель колец. Тот, кто подаст кольца и будет плакать от счастья, — Чонгук подмигнул. — Как ты умеешь.       Тэхен хотел возразить, но не стал. Потому что, наверное, так оно и будет. Он не умел скрывать эмоции. Не умел делать вид, что ему всё равно, когда на самом деле он радовался — искренне, глубоко, до слёз.       Юнги и Юми пришли на следующий день.       Девушка была красивой — с мягкой улыбкой и весёлыми глазами, в которых читалось то самое счастье, которое не спутаешь ни с чем. Она обняла Тэхена так же крепко, как Чонгука, и сказала: — Вы такие классные. Я так рада, что Юнги-хён вас нашёл. — Он нас нашёл, — усмехнулся Тэхен. — Или мы его. Это уже и не важно.       Они сидели на кухне, пили чай, ели торт, который принесли с собой. Говорили о свадьбе — где, когда, кто будет ведущим, сколько гостей. Бам крутился под ногами, требовал внимания, Юми угостила его печеньем, и Бам тут же лёг у её ног, объявив себя её лучшим другом.       Юнги смотрел на неё с такой нежностью, что Тэхену самому становилось тепло. — Я рад за тебя, — сказал он, когда они остались на пару минут вдвоём. — Правда. Ты заслужил. — Ага, — Юнги усмехнулся. — И ты тоже. Вы оба. Я тогда… как я боялся, что вы не справитесь. Боялся, что я сделал только хуже, когда пришёл к тебе с виски и рассказал всё. Думал, ты разозлишься. — Я разозлился, — признался Тэхен. — Но не на тебя. На себя. — А теперь? — А теперь — ничего. Всё хорошо.       Юнги кивнул, положив руку ему на плечо. — Тлеем, — сказал он.       Тэхен улыбнулся, он понял. Это не было их тайным языком — это было состояние. Когда ещё не можешь гореть ярко, но и не хочешь гаснуть. Когда терпишь, ждёшь, дышишь через раз. Когда боишься, но не сдаёшься. Тлеем — значит «мы ещё здесь. Мы ещё не кончились». — Тлеем.       Они ушли под вечер. Обнимались в дверях, обещали созвониться, говорили друг другу глупости. Чонгук закрыл дверь, прислонился к ней спиной и выдохнул. — Кажется, мы теперь будем дружить семьями, — сказал он, улыбаясь. — Кажется да, — согласился Тэхен.       Они стояли в прихожей, смотрели друг на друга и улыбались. Бам крутился у ног, фыркал и бодался. Обижался на то, что они не обращают на него внимания. — Пойдём, — сказал Тэхен, протягивая руку. — Ага, — перехватив руку Тэхена, Чонгук пошел следом.       Они поцеловались. Не спеша, не жадно, не «напоследок». Просто — наслаждались друг другом. Потому что могли, потому что хотели. Потому что больше не нужно было бояться.       Тэхен и Чонгук стояли в прихожей, обнявшись, и за окном медленно заходило солнце. Золотистый свет ложился на пол, на стены, на их сплетённые руки. Тишина больше не давила. Она была просто тишиной — тёплой, живой, полной невысказанных слов.       Они не говорили о будущем. Не строили планов на десять лет вперёд. Не обсуждали, поженятся ли когда-нибудь, переедут ли в другую страну, заведут ли детей. Это всё было где-то там, за горизонтом. А здесь, сейчас, было просто это — их кухня, их чай, их Бам, их жизнь. Которая, наконец, стала просто жизнью.       Но однажды, при вечерних сумерках, Чонгук вдруг спросил: — Ты бы хотел? Ну… пожениться? Как Юнги-хён.       Тэхен не ответил сразу. Он думал, смотря в потолок. — Не знаю, — сказал он наконец. — Мне и так хорошо. Но если ты хочешь… — Я хочу, чтобы ты был счастлив, — перебил Чонгук. — Остальное — неважно. — Я счастлив, — ответил Тэхен. — Уже давно. Просто не всегда осознавал.       Чонгук повернулся к нему, обнял, уткнулся носом в плечо. — Люблю тебя, — сказал он. — Люблю тебя тоже, — ответил Тэхен.       Они уснули в обнимку. Бам вздохнул во сне. За окном шумел город. И ничего больше не было — только тишина. И тепло. И они.       Тэхен проснулся утром от того, что ему дышали ему в затылок. Тёплый, ровный, с лёгким присвистом выдох — Чонгук. Он спал, прижимаясь грудью к его спине, обвив рукой поперёк живота. Тэхен не шевелился, боялся разбудить. Боялся, что это сон — слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Но он знал, что это не сон. Это их жизнь. Которая, наконец, стала просто жизнью.       Он закрыл глаза. Улыбнулся. И понял, что больше ничего не боится. Не того, что Чонгук уйдёт. Не того, что родители окажутся правы. Не того, что однажды проснётся и поймёт, что всё было зря.       Теперь он просыпался и понимал: всё было не зря.       Они были вместе. Они были счастливы. Они были — домом друг для друга.       И это было главное.