В олимпийке не холодно

Они ссорятся еще в четверг вечером, и к воскресенью Илья уже не помнит, с чего именно началось. Кажется, он говорит что-то про ужин, который Петр не приготовил, или про то, что Петр опять задержался на тренировке и не предупредил. А Петр отвечает что-то резкое, и слова закручиваются как снежный ком: одно за другое, обида за обиду, пока Петр не хлопает дверью так, что дребезжит люстра. Илья остается на кухне один перед тарелкой с остывшей яичницей и злостью, которая уже через час начинает превращаться в тоску. Три дня они живут в одной квартире как чужие люди. Петр спит в соседней комнате, которая предназначалась для гостей, утром уходит на каток раньше, чем Илья просыпается, а вечером возвращается позже. Альфа делает вид, что уткнулся в телефон, и не смотрит в сторону кухни, где омега специально громко гремит кружками. Илья злится, потом бесится от собственной злости, а затем просто притворяется, что ему плевать, хотя на самом деле каждый раз, когда открывается входная дверь, сердце подпрыгивает где-то под ребрами и замирает в ожидании. В понедельник на тренировке Илья, как назло, забывает куртку в раздевалке. Вернуться он ленится, потому что идиотская гордость не позволяет показать, что он вообще о чем-то переживает, и выходит на лед в одной толстовке. Минут через двадцать холод добирается до костей, руки замерзают так, что пальцы плохо сгибаются, а по позвоночнику бегают противные мурашки. Он растирает предплечья, стараясь не стучать зубами слишком громко, и делает вид, что сосредоточен на элементах. Петр катается на другом конце площадки и, кажется, не замечает его. Он раз за разом отрабатывает элементы из своей короткой программы, иногда падает и встает, отряхивая снег со штанов. Илья чувствует, как от этого равнодушия внутри разрастается тупая обида, смешанная с каким-то липким стыдом. Тренировка идет в самом разгаре, когда Илья замечает, что Петр сбросил скорость. Альфа выезжает к бортику, замирает на секунду, глядя под ноги, коньки противно царапают лед, и этот звук какой-то нервный. Потом он расстегивает молнию, стягивает темно-синюю олимпийку с плеч, сжимая ее в руках и, даже не взглянув на Илью, бросает на скамейку рядом с ним. — Надень, — говорит он коротко и сразу же разворачивается, будто боится, что Илья начнет спорить. — Не надо, — отвечает Илья по привычке, но Петр уже уезжает к центру площадки, спиной показывая, что разговор окончен. Илья стоит несколько секунд, глядя на олимпийку. Она лежит на скамейке нелепой темной кучей и на пару размеров больше, чем его вещи, с длинными рукавами и широкими плечами. Он чувствует себя идиотом, натягивая ее, чувствует себя последним идиотом, заправляя волосы, выбившиеся из-под ворота, и чувствует себя еще большим идиотом, когда вдыхает нотки запаха своего альфы. Запах ударяет в нос мгновенно, на языке оседает приятная горечь, которую Илья всегда улавливает только когда прижимается к шее Петра перед сном. От этого запаха внутри что-то переворачивается и сжимается, а потом разливается по всему телу тягучим теплом. Илья одергивает олимпийку, которая доходит почти до середины бедер и прикрывает то, что обычно поджимает холодом. Омега терпит до конца тренировки, стараясь не тыкаться носом в воротник слишком заметно и часто, но пару раз все равно ловит себя на том, что вдыхает слишком глубоко, как зависимый, и прикрывает глаза от удовольствия. Петр больше ни разу к нему не подъезжает, ничем не интересуется, даже взглядом не удостоил. Альфа торопливо уходит в раздевалку первым, на корню прервав даже маленькое взаимодействие. Дома Илья не переодевается, только расстегивает олимпийку. Он сидит на кухне с чашкой мятного чая, сжимая ее обеими ладонями, и чувствует, как от ткани все еще исходит чужое тепло. Рукава свисают ниже пальцев, и омега то и дело подносит запястье к носу, убеждает сам себя, что просто трет замерзшее лицо, а не довольствуется запахом альфы, которого сейчас остро не хватает. В квартире тихо, потому что Петр еще не вернулся, и в этой тишине Илья наконец разрешает себе признаться, что три дня без Петра были невыносимы. Омега скучает по его молчаливому присутствию на диване, по чаю, который Петр ставил перед ним без слов, по тому, как тот заправлял прядь волос за ухо перед сном. Ему невыносимо засыпать без крепких объятий, и тяжелой руки на пояснице, верните, он обещает быть хорошим мальчиком. Где-то через час щелкает замок входной двери. Илья замирает с кружкой в руках, не дышит, вслушивается в шаги в коридоре. Петр проходит мимо кухни, не заглядывая, даже не замедляясь, и Илья слышит, как закрывается дверь его комнаты. Всего один звук — маленький щелчок, и снова противная тишина. Илья смотрит на остывший чай, потом на длинные рукава олимпийки, которые все еще пахнут Петром, и чувствует, как что-то острое упирается в горло изнутри. Он мог бы встать, чтобы встретить своего альфу, обняться и предложить вместе поужинать. Но вместо этого сидит еще час, слушая, как за стеной иногда скрипит диван. К девяти вечера Илья понимает, что дальше сидеть бесполезно. Он поднимается, расстегивает олимпийку, но не снимает — рукава все еще болтаются, а воротник лезет на подбородок. Потом все-таки стягивает ее с плеч, и в ту же секунду холод касается нагретой кожи, а в груди становится пусто. Омега складывает олимпийку и прижимает ее к животу, чувствуя, как от ткани еще исходит тепло, и выходит в коридор. Сердце, как сумасшедшее, колотится где-то в горле. Дверь Петра закрыта, под ней пробивается полоска света, в котором иногда шуршит тень. Илья мнется с минуту, трет ладонью грудь, потом выдыхает и стучит. Сначала никто не отвечает. Илья уже думает, что Петр не откроет, сделает вид, что спит, или уткнется в наушники, но через полминуты дверь приоткрывается, и в проеме показывается Петр в старой растянутой футболке с растрепанными после душа волосами. Он смотрит на Илью, потом на олимпийку у него в руках, потом снова на Илью, на его грустные красные глаза и до побеления закушенную губу. — Возвращаю, — говорит Илья и протягивает олимпийку. Пальцы чуть дрожат, и он замечает это, только когда Петр берет вещь. Петр молча принимает олимпийку, хмуря густые брови. Проводит пальцами по ткани, чувствуя, как она хранит чужое тепло, и замечает в вороте знакомый сладковатый запах, он улыбается уголками губ. Альфа кивает, не зная, что сказать. — Ага. Илья мнется на пороге, перекатываясь с пятки на носок. В волнении кусает и так искалеченную нижнюю губу, а вспотевшие ладошки прячет в карманах штанов. Теперь без олимпийки ему зябко, но дело не в этом. Все эти дни были совершенно невыносимые без Пети, и сегодня Илья намерен спать в любимых медвежьих объятиях. Омега смотрит куда-то в сторону, потом все-таки решается. — Спасибо, — говорит он тихо. — Я тогда правда замерз. Петр молчит, сжимая олимпийку в руках. А хочется сжимать в объятиях одного конкретного человечка, такого маленького, что при застегнутой кофте у него торчат ушки из-под ворота. — Ты всегда такой внимательный, — продолжает Илья, чувствуя, как горят уши. — Даже когда злишься. Я это… я ценю. Он делает шаг вперед и протягивает руки, но не успевает обхватить Петра за пояс, как альфа сам бросает олимпийку на пол и притягивает его к себе. Резко, жадно, будто три дня держался, а теперь сорвало стоп-кран. Илья утыкается носом в ключицу, вдыхает уже родной запах, почти физически необходимый. Глаза защипало, и он шмыгает носом, стараясь не разреветься. — Прости, — выдыхает омега куда-то в ткань футболки. Голос ломается, слегка дрожит. — Я не помню уже, из-за чего мы поссорились. — Тише, — Петр гладит его по затылку, спускается ладонью на шею, чувствует, как бьется под пальцами бешеный пульс. — Тише, маленький. Ты тоже прости, я ужасно себя вел с тобой. Илья громко шмыгает носом, смущенно возя щекой по крепкому плечу, несильно трет глаза тыльной стороной ладони. Глаза влажные, но он моргает несколько раз, сгоняя глупую мокроту. Зарывается пальцами в футболку Петра и замирает, чувствуя, как альфа успокаивающе гладит его по спине. Ему так этого не хватало. — Я скучал, — шепчет Малинин, и признание дается ему куда легче, чем извинения. — Так скучал, что просто… Он не договаривает, спотыкаясь о сгустившийся запах альфы, что разгоняет усиливавшуюся тревогу. Петр понимает его и без слов. — Я знаю, — отвечает альфа и целует его в макушку. Коротко, но крепко, прижимаясь губами к светлым волосам, что пахнут фруктовым шампунем. — Я тоже скучал. — Еще бы ты не скучал, — тихо бурчит Илья в складку футболки. — Я бы обиделся, если бы ты не скучал по мне. — И новые три дня молчания? — Петр прижимает его крепче. — Нет, отделался бы подзатыльником, я и так слишком долго страдал, — Илья возюкает ему по плечу заложенным носом, фыркая в ключицу. — Хорошо, не знаю, как ты, а я ужасно устал и хочу завалиться спать с тобой. Илья совсем не сопротивляется, когда его приподнимают за бедра, и утаскивают в комнату, чтобы опрокинуть на кровать. Утром на тренировке Илья снова выходит на лед в петровской олимпийке. Рукава болтаются, воротник лезет на подбородок, но ему тепло. Петр смотрит на него с другого конца площадки и ничего не говорит. Только улыбается краешком рта, когда Илья на секунду прикрывает глаза, зарываясь носом в воротник.