бывший муж, настоящий отец

Среда, 7:15

Утро прело подгоревшим тостом и дешёвым растворимым кофе — запахом, который Тэхён, неисправимый консерватор и просто лох обыкновенный, отказывался менять на аромат элитных зёрен. Кухня, залитая неярким весенним солнцем, казалась сценой из немого спектакля, где главный актёр уже успел наебаться с режиссёром. Чонгук стоял у окна, превращённый строгим костюмом в безупречную статую успешного человека, этакую голограмму из рекламы «Samsung Life Insurance». Тёмная ткань обтекала его широкие плечи как смола, а утренний свет, падая на коротко стриженный затылок, очерчивал идеальный силуэт, который омеге хотелось лизать, как эскимо. Вообще, было пиздец как удивительно видеть мужа в костюме: основную часть времени тот ходил в растянутых майках и оплеванных трениках, в то время как сам омега щеголял по дому в халатах с перьями и других супер вычурных домашних костюмах, напоминающих форму для стриптиза в баре для альф. Но эта разница всегда умиляла Тэхёна, потому что было забавно наблюдать, как офисные «костюмчики» работали как раз на дядю, который одевался так, будто стоял в очереди за пособиями по безработице в районном центре занятости Сочхо. Однако сегодня Чон явился воплощением собранности и покоя, островом стабильности в хаотичном мире омеги — непотопляемый авианосец посреди личного цунами. Сам Тэхён, напротив, был олицетворением утреннего беспорядка, сведённого воедино божественной силой похуизма. Он восседал на высоком барном стуле, похожий на нахохлившегося воробья в сером спортивном топе и коротких шортах, которые оставляли ровно нахуй ничего для воображения. Мягкая плавная линия загорелых бедер очень выигрышно смотрелась в таком наряде, из минусов — могут выпасть яйца, нужно быть бдительным при ребенке. Волосы омеги, цвета спелой пшеницы, торчали в разные стороны, как после экспериментов с электророзеткой, а под припухшими от недосыпа глазами залегли мягкие тени, достойные палитры «urban decay». Омега методично накладывал уже четвертый по счету тонер пэд на круглую мордашку, совершая священный ритуал ухода за кожей. И хотя свежее после сна лицо, на котором не было видно ни одного покраснения или следа вчерашнего шампанского, омега очень любил и старался максимально не трогать по утрам, он понимал: не удосужившись в полном объеме провести весь уход, можно знатно ахуеть к вечеру от своего вида в зеркале вечером, превратившись в подобие высохшего персика или нераскрывшейся залупы. Ким болтал босыми ногами под столом, сосредотачиваясь на банке с патчами от тёмных кругов, и этот мерный стук по ножке стула был единственным звуком, нарушавшим гудение кофемашины — монотонную песнь современного бытия. Кухня была храмом уюта, выстроенным на костях былых ссор. Светлые стены, которые Чонгук заставил перекрасить из мрачного серого в тёплый бежевый (после того как заявил, что живёт не в бункере для зомби-апокалипсиса), отражали солнечные лучи, играя в оптический пинг-понг. На подоконнике теснились горшки с чахлой геранью — попытка Тэхёна приобщиться к ботанике, закончившаяся полным провалом и тремя похоронами. Большой деревянный стол, за которым они ужинали по вечерам, сейчас был завален рисунками Пёля и стопкой немытой посуды, которую через пару минут омега начнет заталкивать в посудомойку с яростью сапёра, обезвреживающего бомбу. Блять, каждый ёбанный день Ким благодарил лучшую женщину за изобретение этой поднебесной техники (Джозефина Кокрейн, мир тебя не забудет, ты спасла больше браков, чем все психологи вместе взятые). Диалоги в первой половине дня велись отчего-то ленно и с неохотой, и хотя омега и считал себя достаточно пиздливым индивидуумом, в такой тихий прекрасный час, когда через окно падал хрустальный свет, мерцая на чёрном пиджаке и медовой коже неспящих, хотелось просто молчать и смотреть, как мир за окном медленно просыпается будто от похмелья. Дверь приоткрылась почти бесшумно, и в проёме возник Пёль тенью отца Гамлета. В свои двенадцать он уже начал терять детскую округлость, вытягиваясь в нескладного подростка с длинными руками и ногами, похожий на молодого журавля, который ещё не научился ими пользоваться. Он был точной копией Тэхёна: те же мягкие черты лица и вечно удивлённый взгляд, крупный нос и веерные толстые ресницы, только вот волосы унаследовал чуть темнее, отцовские — густые и непокорные. Мелкий сонно щурился от яркого света, кутаясь в слишком большую для него толстовку с принтом не известной Тэхёну метал-группы. Тэхён тут же ожил, как будто кто-то вставил ему батарейки в задницу. Он спрыгнул со стула — движение было мягким и текучим, отточенным годами отцовства — и подошёл к сыну. Омега не стал зацеловывать сына как обычно (Пёль бы не оценил слизь улитки на лице в столь ранний час), а просто мягко приобнял его, ощущая под пальцами острые косточки подростка, хрупкий каркас, на котором держался весь мир Кима. — Не выспался? — голос омеги был тихим и хриплым со сна, как шорох наждачной бумаги по шёлку. Пёль лишь неопределённо пожал плечами, глядя в пол, будто там была написана вся мудрость мира. Чонгук оторвался от созерцания вида за окном — вида на стандартную многоэтажку в районе Сонпхагу, где цена за пхён могла вызвать сердечный приступ у среднестатистического европейца. Он подошёл к ним, и его большая фигура словно заполнила собой всё пространство кухни, оттеснив даже солнечный свет. Альфа положил тяжёлую руку на голову пасынка, взъерошив его и без того лохматые волосы. — Опять всю ночь в телефоне сидел? — в его голосе не было упрёка, только тёплая насмешка, как у взрослого волка, наблюдающего за щенком. Пёль поднял на него глаза и слабо улыбнулся, демонстрируя брекеты, которые стоили как небольшой автомобиль. — Если бы… Сегодня лабораторная по биологии, — вздыхает устало подросток, и в его голосе звучит вся тяжесть корейской системы образования, где школьники спят по четыре часа в сутки, а хагуоны становятся второй семьёй. — Ты, главное, не подсаживайся к бледным и лохматым с флуоресценцией в глазах, — подкалывает альфа, демонстрируя познания в поп-культуре, которые он подчерпнул исключительно из общения с Тэхёном. Пёль сморщивается: — Фу, хён, ты опять позоришься. — Всего лишь вспомнил классику, что за хамство ты позволяешь в мою сторону, Тэхён, разберись со своим асбестовым. — Паааап, он опять называет меня асбестовым, что это вообще значит? Омега лишь смеется над ними и диву дается, как мило Чонгук общается с его сыном. В голове сразу начинают прокручиваться кассеты недавнего прошлого, как после развода Ким зарекся даже не смотреть в сторону альф, и, хотя Юнги говорил, что будет всегда рядом и не позволит никакому козлу испортить жизнь двум своим омегам, верилось в это немного с трудом. Ну объясните, зачем бывшему мужу, с которым вы прожили больше пятнадцати лет вместе (из которых последние три года спали в разных комнатах, потому что один храпел, как буровая установка, а второй ворочался, как уж на сковородке), пытаться налаживать контакт с его нынешними ухажерами, бред? Еще какой бред, пиздец какой бред. Так казалось поначалу, но потом появился Чонгук, с которым Тэхён познакомился на смотре новой квартиры аккурат после развода. Квартиру они, кстати, смотрели вместе с риелтором, Юнги и Пёлем. Чон, что жил в соседней квартире, выскочил из-за поворота в коридоре жилого комплекса «Хёня», налетев на омегу, которому не посчастливилось оказаться на пути этой верзилы с лицом греческого бога и мозгом иногда золотого ретривера. Так и познакомились — с лёгким сотрясением и извинениями, пахнущими дорогим одеколоном. Чонгук, будучи на пару лет младше, напоминал человека, который всегда подписывал документы не читая, доверяя миру с наивностью младенца. Это проявлялось во всем: его совершенно не смущал ребенок-подросток, которому полюбившийся сердцу омега посвящал всего себя, в отношениях с бывшим мужем Кима (он называл Юнги «хён» с первого дня, чем привёл того в лёгкий ступор), да даже с родителями Юнги при встрече вел себя как ни в чем ни бывало, обсуждая с отцом-отставным генералом тонкости рыбалки нахлыстом. Поначалу задорный характер и некая дикость натуры отталкивали Тэхёна (он-то если и собирался строить отношения, то они должны были быть долгоиграющими, не на пару ночевок в мотеле где-нибудь в Ансане), но как только у омеги начались проблемы на работе из-за нового всратого начальника, который вечно доебывался до опытного сотрудника в офисе (типичная история токсичного «кванти» в корейской корпоративной культуре), а в один день даже посмел шлепнуть своей вонючей культёй округлую задницу Кима, именно Чонгук прилетел после первого же звонка и чуть не сломал руку уёбку, устроив импровизированный семинар по анатомии прямо в open-space. Естественно, Юнги потом долго водил по судам валидольного деда (который, как выяснилось, был связан с одним из мелких чеболей), но сам факт поступка Чонгука нежно грел душу и немного припекал паховую зону Тэ. Поднять пуш-апы за короля! Так и случилась их бесповоротно прекрасная совместная жизнь втроем — странная, асимметричная, но на удивление прочная конструкция, как та самая пагода в Кёнджу, что стоит веками. Тэхён промаргивается, смывая налет ностальгии, которая всегда накатывала в самые неподходящие моменты, и говорит сыну: — Ладно, беги умывайся. Деньги на тумбочке в прихожей. И не забудь собрать рюкзак, а то опять будешь искать учебник по математике под моей кроватью, там должны покоиться только мои мечты и надежды. Пёль кивнул и исчез так же тихо, как и появился, оставив за собой шлейф подросткового гормонального роста. Когда шаги на лестнице стихли, кухня погрузилась в вязкую тишину, густую, как патока. Тэхён снова забрался на свой стул и обхватил ладонями чашку с остывшим кофе, пытаясь выжать из неё последние капли тепла. Он смотрел на дверь, за которой скрылся сын, и чувствовал странную пустоту в груди — как будто кто-то вынул оттуда один жизненно важный орган, но забыл сказать какой. Чонгук подошёл сзади и положил руки ему на плечи, начиная мягко массировать затёкшие мышцы шеи своими пальцами, которые могли и ласку дать, и горло сжать, если что. — Всё нормально? — спросил он тихо куда-то в затылок омеги, и его дыхание было тёплым на коже. Тэхён прикрыл глаза, наслаждаясь прикосновением, которое снимало напряжение лучше ксанакса. — Да… Просто он какой-то тихий в последнее время, перестал даже драться с тобой. Взрослеет? Или мы его уже достали? Чонгук хмыкнул, и звук прошёл через его грудную клетку, как тугой гром: — Может, влюбился? Или от бессмысленности сущего ебануло и расплющило? Я в его возрасте уже думал о великом — как бы спиздить сигареты у отца. Тэхён фыркнул от смеха, и кофе чуть не пошёл носом: — Ты больной? Я в двенадцать в куклы играл, какое сущее и сигареты? У меня самое глубокое переживание было, когда «Тетрадь смерти» закончилась. Чонгук, посмеиваясь, наклонился для легкого чмока в губы — быстрого, но ёмкого, как телеграмма. Сжал плечо мужа напоследок и отошёл к двери, поправляя галстук, который и так сидел идеально. — Это уже твои проблемы. Мне пора. Встреча через сорок минут в Йоидо, эти уроды из «Ханнарадан» опять хотят потягаться за бюджетные ассигнования на инфраструктуру. Тэхён лишь махнул рукой, не открывая глаз, позволяя себе ещё секунду этой иллюзии покоя: — Иди-иди… Заработай мне на МРТ головного мозга в «Северансе», может быть, хоть пойму, какая опухоль заставила выйти за тебя. Или нет, лучше в «Самсунг» — там очереди поменьше. Дверь закрылась с мягким щелчком замка — звуком окончания одной реальности и начала другой. Кухня снова стала пустой и гулкой, как заброшенный собор. Тишина больше не казалась уютной; она давила на уши, напоминая о том, что за стенами этого уютного гнезда кипит город, где каждый сам за себя. Тэхён посмотрел на часы и решил, что у него есть ровно пять минут на то, чтобы полистать рилсы перед тем, как вести Пёля в школу через адское утреннее движение Сеула. Идиллия была полной и абсолютной — хрупкая корка льда над тёмной водой, под которой уже шевелилось что-то большое и зубастое.

***

Среда, 9:27

Кабинет Юнги в здании Национального Собрания в Йоидо был стерильным, как операционная в «Асан Медикал Сентер», и холодным, как скальпель, которым там режут плоть и судьбы. Здесь не было места для хаоса, мягких игрушек или множества семейных фотографий, которые, как он помнил, Тэхён так любил расставлять по дому, превращая его в музей былого счастья. Это было пространство из закалённого стекла, хрома и тёмного дерева (дорогого тика, привезённого бог знает откуда), где каждый предмет занимал своё, строго отведённое место, как солдат в строю. Воздух здесь был пропитан не кофе и выпечкой, а парфюмом «Creed Aventus», озоном от работающей техники и едва уловимым ароматом металла — запахом власти и больших денег, которые здесь крутились быстрее, чем на бирже КОСПИ. Сам Юнги был продолжением этого интерьера, его одушевлённой частью. Он сидел за огромным столом из цельного дуба, подаренным каким-то лоббистом, и его фигура казалась высеченной из гранита острова Ёнджондо. Идеально скроенный тёмно-синий костюм-тройка от «Tom Ford» сидел на нём как влитой, подчёркивая широкие плечи и прямую, несгибаемую спину, которую он сохранял даже во сне. Галстук был затянут безупречным узлом «элдридж», а белоснежная рубашка казалась накрахмаленной до состояния фанеры, способной порезать палец неосторожному. Его лицо — маска, гладкая, непроницаемая, с острыми скулами и плотно сжатыми губами, которые не улыбались уже несколько дней. Он смотрел на экран ноутбука, но не видел текста. Его взгляд был расфокусирован, устремлён в точку где-то за пределами реальности, туда, где жили его страхи. Внутри же этого стального каркаса бушевал шторм, сравнимый с тайфуном, накрывающим Чеджудо. Мысли Юнги были острыми осколками битого стекла, которые он методично перемалывал в пыль усилием воли, выработанной за годы в Большом Национальном Парламенте. На столе лежал проект «Декларации о мирном сосуществовании», который он должен был представить в Национальном Собрании на следующей неделе. Текст был выверен до последней запятой юристами из «Ким & Чанг», но Юнги видел в нём не просто слова — он видел бомбы. «Это минное поле, — думал он, потирая виски. — Любой шаг влево — и консерваторы из «Ханнарадан» обвинят меня в мягкотелости и предательстве национальных интересов, начнут орать про «Сонъиль чончхэк» и её провал. Шаг вправо — либералы из «Тобуро» поднимут вой о милитаризме и срыве диалога, обвинят в работе на «вашингтонский обком». А пресса… боже, пресса разорвёт как тунец для хве». Его оппоненты из «Ханнарадан» уже запустили пробный шар через подконтрольные медиахолдинги, вбрасывая в «Чосон Ильбо» и «Чунган Ильбо» слухи о его «непредсказуемости» и «эмоциональной нестабильности» после развода. Юнги знал эту тактику до тошноты: сначала «слив» через анонимные источники, затем серия заказных статей от «экспертов», а после — прямые вопросы от оппозиции в парламенте во время заседания комитета по иностранным делам и объединению, где его будут травить как школьника. Ему нужно было удержать хрупкий баланс, как канатоходец над пропастью Ёндынпхо. Программа «Sunshine Policy 2.0» (которую он продвигал под лозунгом «Мирное сосуществование как путь к объединению») требовала не только политической воли, но и ювелирной работы с общественным мнением, которое в Южной Корее было поляризовано сильнее, чем напряжение в Корейском проливе. Он должен был убедить и «чебольных» воротил из «Samsung» и «Hyundai», что экономическое сотрудничество с Севером через Кэсонский промышленный комплекс принесёт прибыль, и одновременно успокоить военных из Министерства национальной обороны, доказав, что это не ослабит обороноспособность Юга перед лицом северокорейских ракет «Хвасон». Он потёр переносицу, пытаясь снять напряжение, стальным обручем сдавившее голову. Взгляд альфы скользнул по идеально пустой поверхности стола (он ненавидел беспорядок) и остановился на единственной вещи, выбивавшейся из общего строгого ряда. В дальнем углу, словно крошечный маяк в море холодного официоза, стояла небольшая серебряная рамка. Юнги протянул руку и взял её, почувствовав холод металла на кончиках пальцев. Это была не парадная фотография для прессы, не тот гламурный снимок, где они все улыбаются в объектив камеры «Vogue Korea». Нет, этот снимок был сделан исподтишка Тэхёном в один из тех редких моментов, когда люди забывали о камерах и позировании, когда счастье было настоящим, а не постановочным. На фото Пёль, тогда ещё девятилетний, смеялся — искренне, заливисто, откидывая голову назад так, что чёлка падала на глаза, а рот был открыт в беззвучном крике радости. За кадром остались причины того смеха — возможно, Юнги только что рассказал дурацкий анекдот, или Тэхён устроил битву на подушках. В этот момент ребёнок был просто счастливым мальчишкой, а не сыном политика, не пешкой в большой игре. Юнги провёл большим пальцем по стеклу, очерчивая контур лица сына, и тихо хмыкнул, звук вышел горьким, как полынь. Он аккуратно, почти с благоговением, вернул рамку на её место, спрятав этот маленький осколок тепла за бронёй своего рабочего стола, как прячут самое ценное в сейф. Впереди были встречи с фракционными лидерами, согласование поправок к бюджету (где каждая вона была на счету) и бесконечная борьба за место под политическим солнцем, которое в Сеуле светило далеко не всем. Мин вздохнул и потянулся к внутреннему телефону, чтобы вызвать секретаря. Но в этот момент его личный телефон завибрировал на столе, издавая тихий гудок, похожий на стон. Сообщение от неизвестного номера. Юнги нахмурился, его политическое чутьё, отточенное годами, зашевелилось, как спящий зверь. Он открыл сообщение. Там был всего один символ: «⚠️». И ниже: «Школа. Срочно.» Ледяная волна прокатилась по его спине. Он знал этот стиль. Это был его старый друг, вернее, информатор из городского департамента образования, человек, который много лет снабжал его информацией за определённые услуги. Если он пишет так — значит, дело пахнет керосином и уже подожжено. Юнги не стал ничего спрашивать. Он вскочил со стула так резко, что тот отъехал назад и ударился о стену. Схватил пиджак и уже бежал к двери, когда в кармане зазвонил уже второй телефон — тот, что был для семьи. На экране горело имя «Тэхён». Сердце Юнги упало куда-то в ботинки, сделанные на заказ в Милане.

***

Среда, 12:59

Школьный коридор в частной школе «Чонно» в районе Каннам пах хлоркой, пылью и страхом — той особой разновидностью страха, которую испытываешь, когда понимаешь, что ты один против всех. Это был запах, который Пёль ненавидел больше всего — стерильный, холодный, лишающий воздух жизни, запах системы, которая должна была защищать, но вместо этого молча наблюдала. Сейчас он казался удушающим, как пластиковый пакет на голове. Подросток сидел на жёстком пластиковом стуле у кабинета медсестры, привалившись спиной к холодной стене, покрытой побелкой, которая осыпалась при малейшем прикосновении. Его форменный пиджак — тёмно-синий, с эмблемой школы — был порван на плече, из прорехи торчала подкладка, похожая на вывернутое нутро плюшевой игрушки, которую выпотрошили за ненадобностью. Его руки лежали на коленях, пальцы слегка дрожали, хотя он изо всех сил старался этого не показывать. Правая ладонь была обмотана бинтом, который уже набухал тёмным, густым пятном, расползающимся, как карта неизвестной страны. Кровь казалась чужеродной на его бледной коже, слишком яркой, слишком живой. На скуле, прямо под левым глазом, наливался синяк — фиолетово-жёлтое пятно, пульсирующее в такт ударам сердца, которое колотилось где-то в горле. Но хуже физической боли была звенящая тишина в голове. Звон стекла, которое разбилось о его тело. Грохот удара, от которого содрогнулся весь мир. И пустота после — абсолютная, всепоглощающая, как вакуум глухого космоса. Омега не плакал. Слёзы высохли ещё в классе, когда он стоял посреди осколков стеклянного шкафа с наградами, а вокруг смыкалось кольцо из любопытных и испуганных лиц одноклассников, которые пять минут назад смеялись над ним. Теперь внутри была только липкая, холодная пустота, как в заброшенном холодильнике. Он смотрел прямо перед собой, не видя ни бежевой стены напротив, ни суетливой учительницы, которая то и дело заглядывала в кабинет и что-то бормотала дрожащим голосом о «недоразумении» и «детских шалостях». Пёль просто ждал. Ждал, когда за ним придут. Ждал, когда этот кошмар закончится. Ждал, когда папа (какой из них? Оба?) приедет и всё исправит, как всегда. Только две непоколебимые фигуры, вырастающие как два крыла за спиной, не давали окончательно пиздануться. В конце коридора послышались быстрые, тяжёлые шаги — не бег, а именно быстрая, решительная ходьба человека, который не привык тратить время. Звук был таким резким и громким в вязкой тишине школы, что мальчик вздрогнул и инстинктивно сжался, втягивая голову в плечи, как черепаха в панцирь. Он не обернулся. Он и так знал, кто это. Знакомый ритм, знакомый звук подошв по линолеуму. В поле его периферийного зрения появились начищенные до блеска чёрные ботинки «berluti». Они остановились прямо перед ним, в сантиметре от его кроссовок. Медленно, словно боясь спугнуть видение, которое могло рассыпаться при резком движении, Пёль поднял взгляд, преодолевая сопротивление собственных мышц. Над ним возвышался Чонгук. Его идеальный костюм был в полном порядке, ни одна складка не нарушала строгой геометрии линий, как будто он только что вышел из зала заседаний, а не нёсся через весь город, нарушая все правила дорожного движения. Но его лицо… Боже, его лицо. Лицо альфы было похоже на каменную маску, высеченную из чистейшего гнева. Глаза, обычно тёплые и смеющиеся, с золотистыми искорками, превратились в две чёрные льдинки, в которых отражалось всё бессилие мира. Губы были сжаты в тонкую белую линию. Чонгук не сказал ни слова. Ни одного звука. Он просто опустился на одно колено перед ребёнком, оказавшись с ним на одном уровне, и его костюм треснул на колене, но ему было плевать. Его большая, тёплая ладонь легла Пёлю на здоровое плечо. Прикосновение было твёрдым и горячим, как печь, и от него по телу мальчика пробежала волна дрожи. Пёль моргнул. По его щеке, размывая пыль и следы от слёз, скатилась одинокая слеза — последняя, упрямая, которая всё это время пряталась где-то внутри. Чонгук молча притянул его к себе, заключая в крепкие, почти сокрушительные объятия, в которых было всё: и защита, и ярость, и бесконечное облегчение, что он здесь, что он цел. Пёль уткнулся носом в гладкую ткань пиджака отчима, вдохнул знакомый запах дорогого парфюма «baccarat Rouge 540» и чего-то родного, глубокого — запах дома, безопасности, альфы, который стал его третьей опорой. Этот запах окутал его, как одеяло, и он наконец позволил себе выдохнуть, выпустив весь воздух, который держал в груди с момента удара. И в этот самый момент, когда Чонгук обнимал Пёля, а мир сузился до этого островка в коридоре, из-за угла вылетел Тэхён. Он был похож на ураган, обрушившийся на берег. Его всегда аккуратная причёска была в полном беспорядке, волосы торчали в разные стороны, как после схватки с вентилятором, на теле красовался лишь все тот же домашний серый костюм из топа и коротких шорт, только сверху Ким успел нацепить бомбер мужа на размер больше собственного, который болтался на нём, как палатка. Омега тяжело дышал, его глаза были широко распахнуты и полны такого первобытного, животного ужаса, что Чонгук лишь крепче прижал к себе пасынка, как будто мог защитить его даже от этого взгляда. Тэхён замер на секунду, глядя на эту картину: его нынешний муж на коленях обнимает его сына, а сын… Его взгляд, скользнув по фигурам, упал на забинтованную руку Пёля, на синяк, который уже начал цвести сине-фиолетовыми красками… И обезумевшие глаза остановили свой цепкий хват в пустом школьном коридоре на пятно крови на белом бинте. Всё остальное — стены, свет, люди — растворилось в белой пелене ярости. Дальше он особо не разбирал собственные крики. Его защитная реакция — полная отключка от реальности и вхождение в режим «берсерк», доставшийся ему от какой-то далёкой прабабки-шаманки, — сильно помогла в сложившейся ситуации, если целью было напугать до усрачки весь школьный персонал. — Какого хрена? — его голос сорвался на визг, полный животной, неконтролируемой ярости, от которой даже Чонгук вздрогнул. — Вы что, совсем ёбнулись? Ребёнок весь в крови! Где скорая? Где, блядь, скорая помощь, я спрашиваю?! Медсестра, пухлая женщина лет пятидесяти в белом халате, и учительница, молодая и испуганная, побледнели так, что стали прозрачными. — Мы… мы думали… может быть, отец сможет его отвезти? Или такси? — залепетала медсестра, теребя краешек халата. — Чтобы не создавать панику… знаете, дети… Это была последняя капля, переполнившая чашу терпения, которая и так была размером с напёрсток. — Не создавать панику? — Тэхён произнёс это так тихо, что стало страшнее, чем от крика. Он сделал шаг вперёд, и от него, казалось, исходил жар. — Мой сын побит как собака в стенах школы, которая берёт с меня десять миллионов вон в семестр, а вам нельзя создавать панику? Вы серьёзно? Он был похож на фурию, сошедшую с древнегреческой вазы: растрёпанный, с горящими глазами, в слишком большом пиджаке, он наступал на медперсонал, и те отступали к стене. — Я звоню в полицию! В министерство образования! Я позвоню лично в «SBS» и устрою такой срач, что вы все будете землю жрать с ложек в суде! Вы слышите меня? Землю. Жрать. Будете. Пёль испуганно сжался в руках Чонгука, забился, и его здоровая рука вцепилась в ткань пиджака отчима. — Папа… — прошептал он, и в его голосе была такая мольба, что сердце готово было разорваться. Чонгук успокаивающе погладил его по спине, не отрывая взгляда от Тэхёна. — Тише, малыш. Тихо. Папа просто очень испугался за тебя. Всё хорошо. И в этот момент, когда Тэхён уже доставал телефон с намерением позвонить кому-то, кто устроит здесь второе пришествие, тишину коридора разорвали новые шаги — быстрые, уверенные, отмеряющие расстояние с военной точностью, и злые. Очень злые. На сцене появился Юнги. Он выглядел так, будто телепортировался прямо из своего кабинета, минуя пространство и время. Но его лицо было белым как мел, как бумага, как снег на вершинах Пэктусана. Под глазами, проступили тёмные круги, которые обычно скрывал консилер, но сейчас они казались не признаком усталости, а тенями от другой, более страшной маски. Он не сказал ни слова Тэхёну или персоналу. Его взгляд был прикован только к сыну, к этой маленькой фигурке, зажатой в объятиях Чонгука. Он прошёл мимо всех, как будто их не существовало, и подошёл к ним. Юнги опустился на корточки перед Чонгуком и Пёлем, и его дорогие брюки натянулись на бёдрах, но ему было плевать. Он смотрел только на сына. — Пёль? — его голос был тихим, хриплым, но в нём была сталь. — Малыш? Ты как? Смотри на меня. Пёль поднял на него заплаканные глаза, полные стыда и боли, и слабо кивнул, не в силах вымолвить ни слова. И тогда Юнги начал действовать. Его руки, обычно занятые подписанием документов или рукопожатиями, стали руками отца, врача, спасателя. Он не спрашивал разрешения. Он знал, что делать. Его пальцы были уверенными и твёрдыми, когда альфа легонько коснулся бархатной, но уже начинающей опухать щеки сына, проверяя реакцию, смотря, не морщится ли тот от боли. Затем его пальцы скользнули под пиджак, который Чонгук успел накинуть на костлявые плечи Пёля, вдоль позвоночника мальчика — быстрый, но тщательный осмотр на предмет повреждений спины или шеи, проверка позвонков. Альфа быстро включил фонарик на телефоне (телефоне за десять тысяч долларов с защитой от прослушки), заглянул сыну в глаза, оценивая реакцию зрачков на свет и уровень сознания, ища признаки сотрясения. Всё это заняло не больше тридцати секунд — тридцать секунд леденящего душу профессионализма. Выпрямившись во весь рост за секунду, он посмотрел на Тэхёна. Его взгляд был холодным и командным, взглядом человека, который привык, что его слушаются. — Тэхён, — сказал он властно, но без повышения голоса. — Прекрати. Сейчас. Ты пугаешь ребёнка. Соберись. Тэхён моргнул, словно выходя из транса, из того тёмного места, куда его затянула ярость. Он посмотрел на сына, на его испуганное лицо, прижатое к груди Чонгука, и сдулся, как проколотый воздушный шар. Вся энергия, вся ярость вышли из него, оставив только дрожь в коленях и ком в горле. — Юнги… — прохрипел он, и в его голосе была вся боль мира. — Послушай, — Юнги говорил быстро, чётко, будто отдаёт приказы, однако в тоне все еще сквозила застаревшая нежность. — У него нет видимых повреждений позвоночника, шеи. Внутреннего кровотечения вроде тоже, но это не точно. Мы поедем в больницу. Сейчас. Он повернулся к Чонгуку, который уже с лёгкостью, но с бесконечной осторожностью обхватил пасынка под колени и собирался поднять его, чтобы донести до машины Мина, припаркованной у входа с нарушением всех правил. — Я сам, — сказал Юнги, и его рука легла на руку Чонгука, останавливая его. Удивительно, но именно в этот момент голос старшего альфы, всегда такого уверенного, сломался на половине фразы, выдавая с потрохами ту смесь страха за ребенка, ярости на ситуацию и беспомощности, которую он так тщательно скрывал за броней костюма. Чонгук даже немного поежился, почувствовав эту дрожь, и посмотрел на Юнги с новым пониманием. Он кивнул, молча передавая ему ношу — нет, не ношу, самое дорогое, что у них было. Юнги взял Пёля на руки так же легко, как когда-то брал его маленьким, и прижал к себе. Мальчик обвил его шею здоровой рукой и спрятал лицо у него на плече. Юнги достал телефон другой рукой, не выпуская сына: — Машина на парковке, чёрный «Genesis», номер ты знаешь, — взгляд в сторону бывшего, но в этом взгляде не было упрёка, только координация. — Поедь с ним на заднем, держи его. — Он переводит глаза на Чонгука, и в них появляется что-то вроде просьбы, что для Юнги было редкостью. — Чонгук, повезешь? Я… я не справлюсь за рулём. И в этой короткой, сломанной фразе Чон услышал достаточно: усталость, страх, первобытную любовь, которую уже никакими инстинктами, которых у хомо сапиенсов отродясь не было, не оправдаешь. Услышал и кивнул, протягивая руку за ключами. — Давай. Я повезу.

***

Среда, 13:30

Ближайшая государственная больница в районе пахла отчаянием, дешёвым дезинфектантом и тщетными надеждами. Это был не тот блестящий храм медицины, который показывают в дорамах, а обычная городская больница, где в коридорах теснились люди с лицами, на которых жизнь оставила неизгладимые следы. Воздух был густым от запаха лекарств, пота и чего-то неопознанного — возможно, распада. Врач, вышедший из кабинета неотложной помощи, выглядел как человек, который уже сто раз пожалел, что выбрал эту профессию, но продолжает идти по этому пути из упрямства или долга. Он стянул с рук перчатки с таким видом, будто они были сделаны из говна и колючей проволоки, и устало помассировал переносицу, на которой красовались следы от защитных очков. Его взгляд, привыкший к страданиям, скользнул по троим мужчинам, замершим в коридоре как статуи скорби, и почти автоматически остановился на самом «выглаженном», на том, от кого веяло деньгами и властью, — на Юнги. — Господин Мин? — его голос был тихим и хриплым от усталости, от бесконечных смен, от вида страданий, которые уже не трогали, а только раздражали. Юнги сделал шаг вперёд. Он двигался как автомат, но его взгляд был острее скальпеля, которым только что зашивали его сына. — Я слушаю. Говорите. — С вашим сыном всё в порядке. Если можно так сказать, — врач говорил быстро, заученными фразами, явно желая поскорее закончить этот разговор и перейти к следующему пациенту, которых была очередь. — Царапины, порезы, один глубокий на ладони — от стекла. Мы всё промыли, продезинфицировали. На руке пришлось наложить несколько швов, рассосутся сами, снимать не надо. На лице — стянем пластырем Steri-Strips, шрама почти не останется, если не будет инфекции. Повреждений сухожилий и нервов нет, пальцы двигаются, чувствительность сохранена. Тэхён, который до этого стоял, вцепившись в руку Чонгука до онемевших пальцев, выдохнул так, будто из него вышел весь воздух, который он копил всю жизнь. Его ноги подкосились, и он сполз по стене прямо на холодный линолеум пола, закрывая лицо руками. Его плечи затряслись в беззвучных рыданиях, от которых содрогнулось всё его тело. Чонгук тут же опустился рядом, на корточки, обнимая его одной рукой и что-то шепча на ухо — бессвязные, успокаивающие слова, смысл которых был не важен, важен был сам звук его голоса. — А сотрясение? — голос Юнги был тихим, но в нём звенела закалённая сталь, и врач вздрогнул, почувствовав давление. Юнги даже не взглянул на рыдающего Тэхёна. Его взгляд был прикован к врачу, выжимая из него информацию. — Лёгкое сотрясение, — кивнул врач, потирая затекшую шею. — Мы понаблюдаем его пару часов в палате. Нужно убедиться, что нет тошноты, рвоты, что зрачки реагируют нормально. Стандартный протокол при травме головы. Если через три-четыре часа всё будет стабильно — отпустим домой с рекомендациями. — Мы можем его увидеть? — это спросил Чонгук, поднимаясь с пола и помогая подняться Тэхёну, который опирался на него, как на костыль. Врач кивнул, уже полуобернувшись, чтобы уйти: — Да. Он в смотровой третьей, за углом. Под действием обезболивающего и от шока немного заторможенный, хочет спать. Не пугайтесь, это нормальная реакция. Не будите его. Юнги развернулся и пошёл по коридору в указанном направлении, чеканя шаг своими дорогими туфлями по грязному линолеуму. Его спина была прямой, как струна, но любой, кто знал его достаточно хорошо (как Тэхён), увидел бы, как едва заметно дрожат сжатые в кулаки пальцы, как напряжены мышцы шеи. Палата, если это можно было назвать палатой, тонула в полумраке, разгоняемом лишь тусклым светом ночной лампы, встроенной в стену. Это была обычная больничная койка за синей занавеской, и Пёль лежал на ней, выглядя до ужаса маленьким и хрупким, как сломанная веточка. Его левая рука, от кончиков пальцев до локтя, была заключена в плотный белый кокон бинтов и покоилась поверх тонкого больничного одеяла, которое пахло стиральным порошком и тоской. На щеке, под глазом, белел небольшой квадрат марли, приклеенный пластырем, похожий на заплатку на драгоценной картине. Никаких проводов и капельниц не было — только мерное попискивание тонометра на стене, который раз в десять минут автоматически мерил ему давление, напоминая, что жизнь продолжается, даже если не хочется. Юнги подошёл к кровати и замер, как солдат у могилы товарища. Он просто стоял и смотрел на сына. На этого бледного, с заострившимися чертами лица мальчика, который сейчас казался ещё меньше и беззащитнее, чем обычно, который вдруг снова стал тем малышом, которого он качал на руках много лет назад. Он смотрел на повязку на руке, на синяк под глазом, на расслабленные, беззащитные черты лица во сне, и что-то внутри него треснуло с тихим, но оглушительным хрустом. Он медленно, как будто боялся разбудить, протянул руку и коснулся кончиками пальцев здоровой, тёплой ладони Пёля. Мальчик не пошевелился, погружённый в лекарственный сон, где не было боли и страха. Юнги не стал опускаться на колени. Вместо этого он тяжело привалился плечом к холодному металлическому изголовью кровати, словно у него внезапно кончились силы держать спину прямо, держать этот каркас, который он строил годами. Его взгляд был прикован к лицу сына. Здесь, в тишине палаты, где пахло антисептиком и рыготным освежителем воздуха, его стальная броня, отполированная годами в политических боях, дала глубокую, страшную трещину, и сквозь неё просочилось что-то тёмное и болезненное. — Прости меня, малыш, — прошептал он в тишину, так тихо, что сам едва услышал свой голос, сорвавшийся до шёпота. — Папа не уберёг тебя. Папа был слишком занят спасением мира, чтобы спасти своего собственного сына. Папа всё исправит. Клянусь тебе. Клянусь всем, что у меня есть. Он стоял так, прислонившись к кровати, и смотрел, как грудь сына равномерно поднимается и опускается под одеялом. И в этот момент он поклялся себе, что те, кто это сделал, пожалеют о том дне, когда родились. Пожалеют так, что их потомки будут вздрагивать при упоминании его имени.

***

Четверг, 10:07

На следующий день школьный родительский чат в «KakaoTalk» гудел, как растревоженный улей, источая яд, лицемерное сочувствие и дикое любопытство. История о том, как «сын того самого кандидата Мин Юнги» попал в больницу, разлетелась со скоростью лесного пожара по сухой траве, обрастая грязными подробностями, домыслами и откровенной ложью. Но официальная версия, вылизанная и гладкая, как галька на морском берегу после цунами, была одна: «несчастный случай во время игры». Тьфу, блядь, какая игра. Игра у кого очко крепче, а связи отца длиннее. Тэхён сидел в палате сына в той же самой государственной больнице, держа его за здоровую руку и чувствуя, как та медленно нагревается в его ладони. Его собственная ладонь была горячей и немного липкой от пота — последствие вчерашнего шока и лошадиной дозы успокоительного, которое он принял, чтобы не сойти с ума. Чонгук, этот вечный столп спокойствия и практичности, принёс кофе из ближайшей «Paris Baguette», который уже остыл в бумажном стаканчике, и сидел рядом на единственном стуле с ноутбуком, что-то сосредоточенно печатая. Его пальцы летали по клавиатуре с механической точностью пианиста-виртуоза, но челюсти были сжаты так плотно, что на скулах ходили желваки, а в глазах стояла та же ярость, что и вчера, только теперь холодная, выдержанная, как хороший виски. Внезапно дверь палаты распахнулась от резкого, решительного толчка, без стука. На пороге стоял Юнги. Он был гладко выбрит до синевы, в идеально выглаженном новом костюме-тройке (видимо, вчерашний был испорчен), который сейчас казался не броней, а смирительной рубашкой, сшитой из его собственных амбиций. От него веяло не столько привычным холодом власти, сколько кладбищенской усталостью и решимостью человека, которому нечего терять, потому что он уже потерял самое важное. Под глазами залегли фиолетовые тени, делая его похожим на перфекциониста трудоголика, который не спал три ночи подряд. — Я всё уладил с больницей, — сказал он тоном, не терпящим возражений, голос был тихим и хриплым, как наждачка по стеклу. — Переводим Пёля в частную клинику завтра утром. В «Северанс» или в «Самсунг» — на выбор. Здесь слишком много лишних глаз и ушей. И слишком много сочувствующих взглядов, от которых блевать хочется. Тэхён хмыкнул грустно, вспоминая, как вчера жонглировал названиями этих больниц ради тупорылой шутки, поднял на него заплаканные глаза, в которых плескалась такая бездна отчаяния и усталости, что в ней можно было утонуть с головой: — А школа? Полиция? Что они говорят? Директор этот… как его… — Пак Джэхёк, — холодно произнёс Юнги. — Да, я знаю его имя. И знаю, где он живёт, на какой машине ездит и какую шмару содержит в Апкуджоне. Он не спеша положил на тумбочку рядом с кроватью тонкую папку из дорогого, матового картона. На ней не было золотого герба или пафосных печатей — только строгая, почти аскетичная наклейка с номером дела и штрих-кодом, которая выглядела здесь так же чужеродно, как «Ролекс» на бомже. — Школа будет молчать. У меня есть запись с камер наблюдения из коридора. Директор соврал про сбой системы. На самом деле камеры работали идеально, — Юнги открыл папку, но не стал показывать содержимое, только смотрел на них поверх стопки бумаг. — Там есть всё: как они загоняли его в угол каждый день на протяжении двух недель, как зажали у того чёртова стеклянного шкафа с кубками… И самое главное — их разговоры. Чётко, ясно. «Сын политика-предателя», «ему не место среди нас», «твой отец продаёт страну северянам». Это мотив. Это уже не просто детская драка или «шалость». Это целевая травля на почве политических взглядов. И это, друзья мои, уже уголовщина. Чонгук оторвался от ноутбука и посмотрел на Юнги с уважением, смешанным с опаской, как смотрят на тигра, которого впустили в дом: — Ты достал запись? Так быстро? Как? Юнги позволил себе лишь тень улыбки — хищный, холодный изгиб губ, от которого у Чонгука по спине пробежал холодок, а у Тэхёна сжалось сердце. — У меня есть друзья. В IT-департаменте городского совета Сеула, в полиции, даже в прокуратуре. Пак Джэхёк думает, что он неприкосновенен, потому что его тесть — депутат от «Ханнарадан». Он думает, что деньги и связи — это бронежилет. Он ошибается. Это просто бумажный костюм, который легко рвётся. А я знаю, где шов. Тэхён сжал руку сына крепче, словно боясь, что тот исчезнет, растворится в воздухе: — Что мы будем делать? Я… я не могу просто сидеть здесь. Я хочу пойти туда и… — Ты ничего не будешь делать, — перебил его Юнги, и в его голосе прозвучала не просьба, а приказ. — Ты останешься здесь с Пёлем. Ты будешь делать то, что у тебя получается лучше всего — быть его отцом, его защитой. А я займусь остальным. Он отошёл от кровати и встал у грязного больничного окна, глядя на серый, задымлённый город внизу. Город казался ему сейчас огромной клоакой, кишащей лицемерными тварями в костюмах, которые улыбаются тебе в лицо, а за спиной точат ножи. — «Мы» не будем делать ничего. Я сам всё сделаю. Завтра, как только переведём Пёля, я подам официальное заявление в прокуратуру Сеула. По факту нанесения тяжких телесных повреждений несовершеннолетнему и организации систематической травли. Запись пойдёт как основная вещественная улика. А ещё… — он обернулся, и в его глазах вспыхнул холодный, почти безумный огонь, — …я дам эксклюзивный комментарий «KBS News». Прямой эфир. Пусть вся страна знает, какую цену платят дети за «патриотизм» господина Пака и его дружков. Он резко развернулся на каблуках своих идеальных туфель, и тень от него упала на кровать, накрыв Пёля. В его глазах больше не было боли отца — той тёплой, ноющей, человеческой боли. В них горел холодный, расчётливый огонь политика-манипулятора высшей лиги, который наконец-то увидел возможность не просто защитить своего, но и уничтожить врага его же оружием, превратив трагедию в триумф. — Они хотели грязи? Хотели испачкать моё имя? Они её получат. Я устрою им такой публичный, медийный срач, что их имена будут полоскать в новостях до следующего столетия. Их дети будут стыдиться своих фамилий. А я… — он сделал паузу, и его губы растянулись в улыбке без единой капли тепла, — …я получу волну народной поддержки. Отца, защищающего своего ребёнка. Кто сможет проголосовать против такого? Это же политическое золото, Тэхён. И я его использую. Тэхён смотрел на него, и в его душе боролись два чувства: благодарность за такую яростную защиту и ужас от этой холодной, расчётливой ярости. Он видел, как его бывший муж, человек, с которым он делил быт пятнадцать лет, превращался в машину для мести. И часть его понимала это. Другая часть — боялась. — Ты уверен, что это правильно? — тихо спросил он. — Использовать его боль… так? Юнги посмотрел на него, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то человеческое, что-то усталое и печальное. — Правильно? Нет, Тэ. Это не правильно. Это необходимо. Иногда, чтобы защитить своих, нужно перестать быть хорошим. Нужно стать монстром. И знаешь что? У меня это отлично получается. Он взял свою папку и направился к двери. — Готовьтесь к переводу завтра. Я пришлю машину. И, Тэхён? — он остановился в дверях, не оборачиваясь. — Спасибо. И он вышел, оставив за собой тишину, густую, как смог над Сеулом.

***

Пятница, 8:23

В частной клинике «Северанс» в районе Содаемун-гу царствовало стерильное, купленное спокойствие. Это был совсем другой мир — не чета казённой суете государственной больницы, где от линолеума несло отчаянием и бюрократией. Здесь тишина была не гнетущей, а умиротворяющей, как в дорогом спа-салоне, где за большие деньги тебе продают иллюзию контроля над жизнью, над здоровьем, над судьбой. Воздух был очищен специальными фильтрами, на стенах висели абстрактные картины, а медсёстры улыбались так искренне, что почти верилось в их участие. Тэхён сидел в глубоком кожаном кресле у кровати, держа Пёля за здоровую руку и поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони мальчика, где проступали тонкие синие вены. Мальчик уже не спал; он сидел, забравшись с ногами на постель с белоснежным бельём, и смотрел какой-то глупый мультфильм на планшете, но Тэхён видел, что сын ничего не видит — его взгляд был пустым и стеклянным, как у сломанной куклы, которую забыли починить. Чонгук стоял у огромного панорамного окна, глядя на просыпающийся Сеул, на реку Хан, на небоскрёбы Йоидо. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне серого, предгрозового неба, и от него веяло таким спокойствием и силой, что хотелось подойти и обнять его, чтобы впитать хоть каплю этой уверенности. Внезапно тишину палаты, нарушаемую лишь тихими звуками мультфильма, разорвал резкий, громкий звук включённого телевизора, встроенного в стену. Юнги, сидевший за небольшим стеклянным столиком с ноутбуком и чашкой эспрессо (он принёс свой, больничный не пил), нашёл новостной канал «KBS» и увеличил громкость. Он не смотрел на экран, его пальцы быстро бегали по клавиатуре, печатая какой-то текст, но звук был включён достаточно громко, чтобы быть услышанным всеми. «…скандальная ситуация, которая может повлиять на политический ландшафт страны, — вещал диктор с профессионально бесстрастным лицом, похожим на отполированный булыжник. — Вчера вечером в социальных сетях и на нескольких новостных порталах появилось видео, подлинность которого сейчас проверяет наша редакция. На записи, якобы сделанной камерами наблюдения в элитной частной школе «Чонно» в Каннаме, запечатлён инцидент, который может стоить политической карьеры одному из самых перспективных кандидатов на пост министра объединения в следующем правительстве». На экране замелькали кадры: пустой школьный коридор с жёлтым линолеумом, группа детей в униформе, окружающая одинокую, худую фигуру. Качество было дерьмовым, специально замыленным, но движения были узнаваемы, силуэт — слишком знаком. Толчок в спину. Падение. Звон разбивающегося стекла. И тишина после. Тэхён вздрогнул так, будто его ударило током. Он закрыл глаза рукой, не в силах смотреть на это, на эту публичную экзекуцию его ребёнка. Чонгук резко обернулся от окна, его лицо превратилось в каменную маску, а в глазах вспыхнул такой огонь ярости, что, казалось, можно было плавить свинец. Его пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели. «Как сообщают наши источники в правоохранительных органах, — продолжал диктор, смакуя каждое слово, как гурман изысканное блюдо, — пострадавший — сын кандидата от партии «Тобуро» Мин Юнги. По неподтверждённым данным, причиной конфликта стали политические взгляды отца мальчика, который известен своей умеренной позицией по отношению к КНДР и продвижением так называемой «Политики мирного сосуществования». Мы будем следить за развитием событий и ждём официальных комментариев от всех сторон…» Юнги захлопнул крышку ноутбука с громким, финальным щелчком. Звук прозвучал как выстрел в тишине палаты, отозвавшись эхом в стерильном пространстве. — Началось, — тихо сказал он, не глядя ни на кого. В его голосе не было ни удивления, ни страха, ни даже злости. Только холодная, почти клиническая констатация факта, как врач, констатирующий начало болезни. — Они выложили запись первыми. Обезображенную, но узнаваемую. Значит, у них есть доступ к архивам. Значит, кто-то внутри помог. В этот момент Пёль оторвался от планшета. Он медленно, как будто сквозь воду, повернул голову и посмотрел на экран телевизора мутным, непонимающим взглядом. Он увидел папу рядом, сжавшегося от боли, Чонгука у окна, застывшего в позе готовности к бою, и Юнги за столом, холодного и непроницаемого. Увидел и понял — это про него. Вся страна теперь будет это видеть. Будут обсуждать, спорить, осуждать. Его боль, его унижение стали публичным достоянием. — Папа?.. — его голос был хриплым и слабым от стресса, от лекарств, от этого нового, незнакомого чувства стыда, который жёг изнутри. Тэхён тут же бросился к нему, наклоняясь над кроватью так низко, что их лбы почти соприкоснулись. Он заслонил собой экран, пытаясь создать хоть какую-то иллюзию укрытия. — Я здесь, малыш. Я здесь. Всё хорошо. Ты в безопасности, слышишь? Никто тебя не тронет. Пёль попытался пошевелить забинтованной рукой и поморщился от тупой, ноющей боли, которая, казалось, стала только сильнее от этого зрелища. — Больно… — прошептал он, и в его голосе была не только физическая боль. — И стыдно… — Знаю, солнышко. Знаю, что больно. Потерпи немного. Врачи скоро придут с перевязкой, дадут ещё обезболивающего. А стыдно тебе не за что. Ты ничего не сделал. Это они должны стыдиться. Мальчик перевёл взгляд на Юнги, который встал и медленно подошёл к кровати. В глазах Пёля не было упрёка или злости, только детская растерянность и смертельная усталость от того, что мир оказался слишком большим и злым. — Отец… ты тоже здесь? Ты видел? Все теперь увидят… Юнги сел на край матраса, отодвинув дорогой костюм, чтобы не помять. Он сел так, чтобы видеть лицо сына, чтобы их глаза были на одном уровне. Его костюм был безупречен, но под глазами залегли тени, глубокие, как пропасти. — Конечно, я здесь, Пёль. Я всегда буду рядом. Никто больше не посмеет тебя тронуть. А то, что все видят… — он сделал паузу, выбирая слова, что для него было редкостью, — …это не про тебя. Это про них. Про тех, кто сделал это. И про меня. Пусть видят, к чему приводит ненависть. Пёль посмотрел на него долгим, серьёзным взглядом, который казался слишком взрослым, слишком усталым для двенадцатилетнего ребёнка. Взглядом, который видел больше, чем должен. — Они говорили… что ты предатель… потому что хочешь дружить с Севером… что ты продал страну… — его голос сорвался на полуслове, и он снова уткнулся лицом в подушку. Юнги сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки, и Тэхён услышал тихий скрежет зубов. В его глазах полыхнула ярость, чистая, неразбавленная, но он заставил себя дышать ровно, заставил говорить мягко, как когда-то, когда Пёль был маленьким и боялся темноты: — Это слова глупых, испуганных людей, которые ничего не понимают в мире, Пёль. Они боятся того, чего не знают. Запомни раз и навсегда: предатель — это не тот, кто ищет мир. Предатель — это тот, кто бросает своих детей в беде. Кто использует детей как оружие. А я своих не бросаю. Никогда. Он легонько, почти невесомо коснулся здоровой щеки сына кончиками пальцев, и это прикосновение было таким нежным, таким контрастным с его обычной строгостью, что у Тэхёна снова подступили слёзы. — Отдыхай, мой хороший. Спи. Мы здесь. Мы всё решим. Пёль послушно закрыл глаза и откинулся на подушку, но Тэхён видел, что он не спит — просто спрятался, ушёл в себя, в то место, где не было ни боли, ни стыда, ни этих взрослых с их страшными играми. Тэхён посмотрел на бывшего мужа с благодарностью, болью и внезапным пониманием. Этот человек, которого он когда-то любил, а потом разлюбил, но никогда не переставал уважать, был готов сжечь весь мир, чтобы защитить их сына. И в этом была какая-то ужасающая красота. — Ты объявил им войну? По-настоящему? — тихо спросил он. Юнги встал и подошёл к окну, встав рядом с Чонгуком плечо к плечу. Два альфы, две силы, два разных мира, объединённые одной целью. Он смотрел на город внизу — город лицемеров и шакалов, карьеристов и трусов. — Я не объявлял войну детям, Тэ. Дети — это просто отражение своих родителей. Я объявил войну системе, которая позволяет таким, как Пак Джэхёк, думать, что они всё могут. Войну лицемерию. И я намерен её выиграть. Не для политических очков. Для него. В кармане его пиджака завибрировал телефон — не личный, а рабочий, тот, что звонил только по серьёзным поводам. Он достал его и взглянул на экран. Звонил главный секретарь из предвыборного штаба. Лицо Юнги стало ещё более непроницаемым, если это было возможно. Юнги нажал «Ответить» и поднёс телефон к уху. Его лицо снова стало маской политика-убийцы, готового идти по головам. — Слушаю. Да, я видел новости… Нет, никаких комментариев до моего официального заявления… Что? Пак Джэхёк созвал экстренную пресс-конференцию? На «MBC»?.. Хорошо. Я буду там через час. Да, готовьте зал. И позвоните нашему юристу из «Ким & Чанг» — пусть готовит иск о клевете и распространении ложной информации. Да, прямо на эфире. Я подпишу. Он сбросил вызов и посмотрел на свою странную, разбитую, но такую прочную семью: на измученного сына в кровати и двух мужчин, которые были его опорой и его слабостью одновременно. На Тэхёна, который смотрел на него с надеждой и страхом. На Чонгука, который смотрел с уважением и готовностью поддержать. — У нас есть час, чтобы подготовить ответный удар, — сказал Юнги, и в его голосе снова зазвучала та самая сталь, что вела его через все политические битвы. — И этот удар будет сокрушительным.

***

Пятница, 10:30

Студия новостей телеканала MBC в Йоидо напоминала улей, в который бросили гранату, а потом ещё и потрясли. Свет софитов был ослепляющим, жарким, а воздух гудел от статического напряжения, тихого ропота десятков людей, снующих за камерами, и запаха страха, смешанного с дорогим кофе. В главной студии, за полукруглым столом цвета венге, сидел ведущий — известный журналист Кан Тхэхо. Его безупречная улыбка была натянута так сильно, что, казалось, вот-вот треснет, как пошлый фарфор, обнажив нервный тик под глазом. На огромном экране за его спиной шла прямая трансляция из другого зала, из штаб-квартиры партии «Ханнарадан». Там, за длинным столом, покрытым зелёным сукном, сидел Пак Джэхёк. Он был красный как рак, потный, его дорогой костюм мялся на груди от частого дыхания. Рядом с ним, вжавшись в стул, сидел его сын, Пак Соён. Мальчик выглядел жалко, его обычная надменность испарилась, уступив место животному, паническому страху. Он смотрел в пол, не поднимая глаз, и его руки дрожали на коленях. — …и мы вынуждены заявить о грязной, низкой политической игре со стороны оппонентов, — вещал Пак Джэхёк, брызжа слюной на микрофон. Его голос дрожал от плохо сдерживаемой паники и злости. — Это видео — монтаж! Фейк! Цифровая подделка! Мой сын — жертва клеветнической кампании! Мой мальчик просто хотел поиграть, случайно толкнул, а этот… этот господин Мин использует личную трагедию для самопиара! Это низко! Это аморально! Я требую извинений и немедленного удаления видео! В отдельной, звуконепроницаемой гримёрке с матовым стеклом, отделённой от общего хаоса, сидел Юнги. Его личный гримёр, женщина лет пятидесяти, которая работала с ним ещё со времён его первых выборов, только что закончила работу: тон выровнен, тени под глазами скрыты под слоем консилера, щёки слегка подрумянены, чтобы не выглядеть мертвецом. Но взгляд остался прежним — холодным, острым, как лезвие, и смертельно уставшим, как у человека, который прошёл через ад и обратно. Рядом с ним стоял продюсер эфира, нервно теребя гарнитуру мокрыми от пота пальцами и косясь на экран монитора, где орал Пак. — Они начали первыми, — тихо сказал продюсер, как будто боялся, что его услышат за стеклом. — У вас есть три минуты до выхода в эфир. Режиссёр даст знак. Вы готовы? Юнги кивнул, не глядя на него. Альфа не смотрел в зеркало, боясь увидеть там незнакомца, того, кем он стал за эти несколько дней. Он смотрел на экран монитора, где распинался его оппонент. Видел страх в глазах мальчишки, который теперь понимал, во что ввязался. Он видел отчаяние человека, чья карьера, репутация, вся жизнь рушилась, как карточный домик под дуновением ветра. И в глубине души, в той самой тёмной её части, которая оставалась человеческой, ему было жаль этого мальчика. Но жалость была роскошью, которую он не мог себе позволить. — Я готов, — сказал он, и его голос был спокоен, как поверхность озера перед бурей. Продюсер кивнул оператору за стеклом. Красный огонёк камеры загорелся, высекая искру в напряжённой тишине гримёрки. Сердце Юнги ровно билось в груди. Он был в своей стихии. — Господин Мин, — начал ведущий Ким Тхэхо, его голос был на октаву выше обычного от волнения и азарта. — Вас только что в прямом эфире обвинили в использовании собственного сына как инструмента политической борьбы, в фабрикации доказательств. Что вы ответите на эти серьёзные обвинения? Юнги посмотрел прямо в объектив камеры. Не на ведущего, не на монитор. Сквозь стекло, сквозь пространство — прямо в глаза каждому зрителю, каждому избирателю, каждому родителю, сидящему сейчас у телевизора. Он позволил себе паузу — долгую, тяжёлую, драматичную. — Я отвечу, что это самое гнусное, самое циничное и самое низкое заявление, которое я слышал за всю свою политическую карьеру. И за всю свою жизнь. Его голос был спокоен, ровен, но в нём звенела закалённая сталь, за которой чувствовалась бездна боли. Это был голос не политика, не кандидата. Это был голос отца. И это было слышно. — Мой сын, — он произнёс это слово так, что оно прозвучало как молитва, — мой двенадцатилетний сын сейчас лежит в больнице «Северанс» с порезами на ладони, зашитыми швами, и с сотрясением мозга после того, как его толкнули в стеклянный шкаф. Он принимает обезболивающие, потому что ему больно. Он не может играть в политические игры. Он борется за своё право не бояться ходить в школу. За своё право просто быть ребёнком. Он сделал ещё одну паузу, давая словам осесть тяжёлым, чугунным грузом в сознании зрителей. — Господин Пак Джэхёк говорит о «просто игре». О «случайном толчке». Я видел оригинальную запись с камер наблюдения школы «Чонно». Не ту, обезображенную, что выложили в сеть. Оригинал, с метаданными, с цифровыми подписями, с временными метками. И я скажу вам, что это не игра. Это не случайность. Это — организованная, систематическая травля, которая длилась неделями. Это целенаправленное преследование ребёнка только потому, что его отец осмелился говорить о мире с Северной Кореей. Потому что его отец не вписывается в их узкий, затхлый мирок ненависти, сословных привилегий и политиканства. Юнги подался чуть вперёд к камере, и его взгляд стал жёстче скальпеля, острее иглы. — Но самое страшное, самое отвратительное во всей этой истории — не то, что сделал его сын. Дети… дети иногда бывают жестокими, они повторяют то, что слышат дома. Самое страшное — это то, что сделал сам Пак Джэхёк. Он не воспитал сына. Он воспитал монстра. Монстра, который считает себя выше других только из-за фамилии и денег отца. Монстра, который думает, что можно безнаказанно калечить других детей. И теперь, когда правда вышла наружу, он не извиняется. Он не кается. Он обвиняет жертву. Он обвиняет меня. Мин говорил медленно, чеканя каждое слово, вбивая их в сознание аудитории, как гвозди: — Я не использую сына для пиара. Я использую правду — голую, неприкрытую, уродливую правду — для того, чтобы защитить его. И чтобы защитить других детей от таких «воспитателей», как господин Пак. Чтобы ни один ребёнок больше не боялся идти в школу из-за фамилии или политических взглядов своих родителей. В студии повисла гробовая тишина. Ведущий выглядел ошеломлённым такой прямой, беспощадной атакой. Он открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но Юнги его опередил. — А что касается монтажа, фейков и цифровых подделок… — Юнги позволил себе лёгкую, ледяную усмешку, от которой у продюсера за стеклом по спине пробежал холодок, а у ведущего задёргался глаз. — У меня есть тот самый оригинал записи. Я уже передал его в прокуратуру Сеула, в Национальное агентство полиции и трём независимым IT-экспертам, включая профессора Ким Джонхвана из KAIST. Их заключения будут опубликованы завтра. Если господин Пак хочет судиться за клевету — я буду рад видеть его в суде. Там, перед судьёй, мы и посмотрим, кто из нас использует грязные методы, а кто пытается защитить своего ребёнка. Он откинулся на спинку кресла, и его движение было таким же плавным и уверенным, как у хищника, закончившего охоту. — А теперь прошу меня извинить. Мне нужно вернуться к сыну. У него сегодня перевязка, и я обещал быть рядом. В отличие от некоторых, я держу свои обещания. Красный огонёк камеры погас. В гримёрке продюсер смотрел на него с нескрываемым восхищением, трепетом и лёгким страхом, как смотрят на вулкан, который только что извергся, но ещё не успокоился. — Это было… сокрушительно. Абсолютно. Рейтинги будут зашкаливать. Вы… вы его уничтожили. Юнги снял микрофон с лацкана пиджака и встал, поправляя идеально выглаженные манжеты рубашки. Его лицо снова стало непроницаемым. — Это только начало, — сказал он, направляясь к выходу твёрдым, быстрым шагом человека, которому нечего терять, потому что он уже поставил на кон всё. — Теперь пусть он попробует оправдаться перед всей страной. Перед своими избирателями. Перед своей семьёй. Удачи ему.

***

Пятница, 18:45

Вечерний свет, пробиваясь сквозь вертикальные жалюзи в палате Пёля, рисовал на полу ровные золотые полосы, похожие на струны гитары. Тэхён сидел в глубоком кожаном кресле у кровати сына, держа его за здоровую руку и поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони мальчика, где проступали тонкие синие вены. Пёль уже не спал; он сидел, забравшись с ногами на постель, и смотрел какой-то глупый, но весёлый мультфильм на планшете, и на его лице иногда появлялась тень улыбки — хрупкой, как первый лёд, но всё же улыбки. Чонгук принёс ужин из ресторана «Мёндон Калби» — контейнеры с дымящимся пулькоги, кимчи, рисом и различными банчанами — и теперь сидел на диване неподалеку у кровати пасынка, ловко орудуя палочками и подкладывая Пёлю кусочки мяса в рот, когда тот не успевал. В воздухе витал тонкий, аппетитный аромат жареного мяса, чеснока и кунжутного масла, смешиваясь с привычным больничным запахом и создавая странное, но тёплое ощущение уюта посреди хаоса, ощущение семьи. Дверь палаты приоткрылась почти бесшумно. На пороге стоял Юнги. Он выглядел измотанным до предела, но в его движениях появилась какая-то новая, спокойная уверенность хищника, который уже вышел на след жертвы и знает, что охота будет удачной. Тени под глазами стали почти чёрными, а плечи были напряжены, но теперь это было напряжение не от страха, а от собранности. Тэхён поднял на него взгляд покрасневших от недавних слёз, но теперь более спокойных глаз. — Как всё прошло? — его голос был тихим, чтобы не беспокоить Пёля, погружённого в мультфильм. Юнги ничего не ответил вслух, лишь утвердительно кивнул головой в жесте «приемлемо». Он просто подошёл к кровати Пёля, снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку стула, затем опустился на корточки перед сыном так же естественно, как это делал Чонгук. Он заглянул сыну в глаза поверх планшета, и его взгляд стал мягким, тёплым, каким он бывал только с ним. — Привет, малыш. Как рука? Сильно болит? Пёль оторвался от экрана и слабо улыбнулся отцу, и в этой улыбке было больше жизни, чем утром. — Болит немного… но терпимо. А хён купил мне новый выпуск «One Piece»! И пулькоги! — он кивнул в сторону Чонгука, который поднял контейнер в знак приветствия. Юнги улыбнулся в ответ одной из своих редких, настоящих, тёплых улыбок, которая доходила до глаз: — Отличный выбор напарника для больничной койки. «One Piece» и пулькоги — лучшее лекарство. Он перевёл взгляд на Чонгука, который протягивал ему чистую пару палочек и контейнер с едой. Их взгляды встретились, и в них промелькнуло что-то вроде понимания, уважения, даже благодарности. — Спасибо… хён, — сказал Юнги, и это шутливое «хён» прозвучало не как формальность, а как признание. Признание того, что этот человек, этот дикий, непредсказуемый альфа, стал частью их семьи, частью защиты их сына. Чонгук лишь кивнул, слегка улыбнулся уголком губ и вернулся к своей порции, но Тэхён видел, как его плечи расслабились на долю секунды. Тэхён наблюдал за этой сценой со смесью боли, тихой радости и глубочайшей благодарности. Его два любимых мужчины — бывший муж, с которым его связывали годы, ребёнок, общие победы и поражения, и нынешний муж, с которым его связывала безумная, всепоглощающая любовь, — действовали как единый механизм, как две колонны, поддерживающие их сына с двух сторон. Это было странное, изломанное, не укладывающееся ни в какие рамки семейное счастье, выкованное из стекла, боли, прощения и какой-то невероятной, упрямой человечности. Это была их семья. И она работала. Юнги сел на длинный диван рядом с Чонгуком и старшим омегой, сняв обувь и скрестив ноги по-турецки, что выглядело дико неформально для него, и начал есть молча, с аппетитом человека, который не ел весь день. Тишина не была гнетущей; она была наполненной звуками: тихим писком монитора, жужжанием планшета Пёля, звоном палочек о пластик контейнера и тихим, довольным чавканьем Пёля, который наконец-то начал есть с аппетитом. Внезапно Тэхён почувствовал тёплую, сильную руку на своём плече. Это был Чонгук. Он ничего не сказал, просто сжал плечо омеги в молчаливой поддержке, в молчаливом «я здесь, мы справимся». Тэхён накрыл его руку своей, меньшей, и благодарно прикрыл глаза, чувствуя, как тепло разливается по телу. А потом другая рука — более тонкая, с длинными пальцами, привыкшими подписывать документы, — легла поверх их. Рука Юнги. Он тоже не сказал ни слова, просто присоединился к этому молчаливому кругу поддержки, к этому странному рукопожатию трёх мужчин, связанных одним ребёнком, одной болью, одной надеждой. Они сидели так минуту, может, две, в тишине, нарушаемой только звуками мультфильма. И в этой тишине было больше слов, чем во всех их разговорах за последние дни. Потом в кармане пиджака Юнги, висевшего на стуле, завибрировал телефон. Звук показался оглушительным в этой уютной, хрупкой тишине. Он вздохнул, отпустил их руки и встал, чтобы взять звонок. Взглянул на экран, и его лицо снова превратилось в непроницаемую маску политика-карьериста, но теперь в глазах горела не только ярость, но и удовлетворение. Альфа встал одним плавным движением, отточенным годами. — Прокуратура дала предварительное заключение по видео, — сказал он через несколько минут, глядя на Тэхёна и Чонгука поверх головы сына, который снова уткнулся в планшет. В его взгляде горел холодный, безжалостный огонь возмездия, но теперь в нём была и уверенность. — Экспертиза подтвердила: запись подлинная, без следов монтажа. Голоса идентифицированы. Улик достаточно. Он сделал паузу, и в палате повисла тишина, полная ожидания. — Завтра утром мы подаём иск. По всем статьям: причинение тяжких телесных повреждений, доведение до самоубийства (у них были переписки в чате с угрозами «лучше бы ты сам убился»), клевета, использование служебного положения для сокрытия преступления. И отдельно — на самого Пака Джэхёка за давление на свидетелей и попытку подкупа сотрудников школы. Я уже договорился с адвокатами. Это будет громко. Пиздец как громко. Тэхён смотрел на него, и в его душе снова боролись чувства. Но теперь побеждала не жалость, не страх. Побеждала гордость. Гордость за этого человека, который, несмотря на все свои недостатки, на всю свою холодность и расчётливость, был готов стать стеной для их сына. Гордость и благодарность. — Спасибо, Юнги, — тихо сказал он. — Спасибо за всё. Юнги посмотрел на него, и на секунду его маска дрогнула, показав усталого, измученного человека под ней. — Не за что, Тэ. Он мой сын. Наш сын. Он взглянул на Чонгука, который молча кивнул, подтверждая это «наш». Потом на Пёля, который, оторвавшись от планшета, смотрел на них своими большими, тёмными глазами, в которых читалось понимание, что происходит что-то важное. — А теперь, — сказал Юнги, и в его голосе снова появились нотки обычной, почти бытовой строгости, — кто доел моё пулькоги? Пёль, это не ты случайно? Мальчик фыркнул, и этот звук, звук почти смеха, был лучшей музыкой в мире.

***

Неделю спустя.

Шторм, поднятый Юнги, оказался ещё более сокрушительным, чем можно было представить. Пак Джэхёк не просто потерял место директора школы — его исключили из партии «Ханнарадан» после того, как всплыли детали о финансовых махинациях со школьным бюджетом. Его сына перевели в другую школу под давлением общественности, а семья оказалась в такой изоляции, что даже их вечный круг знакомых отвернулся. Иск шёл полным ходом, и юристы Юнги, лучшие в стране, не оставляли им шансов. Но самое неожиданное произошло в политике. Рейтинг Юнги, и без того высокий, взлетел до небес. Образ «отца-защитника», «политика, который не боится идти против системы ради семьи», оказался невероятно мощным. Особенно среди женщин-избирательниц и молодых родителей, уставших от школьного буллинга и лицемерия элит. Его программа «мирного сосуществования» теперь подавалась не как слабость, а как сила — сила человека, который ищет мир вовне, потому что умеет защищать свой мир внутри. Политологи шептались, что у него теперь есть все шансы не просто стать министром объединения, а замахнуться на более высокие посты в будущем. И всё благодаря одной трагедии, которую он сумел превратить в триумф. Цинично? Чёрт возьми, да. Эффективно? Пизданёшься. Однажды вечером, когда Пёль уже спал дома, а Тэхён и Чонгук сидели на кухне за бутылкой вина, пытаясь прийти в себя после всех событий, в дверь позвонили. Это был курьер. Огромный букет из белых лилий и ирисов — любимых цветов Тэхёна. И записка: «Спасибо, что был сильным, когда я не мог. Ю.» Чонгук, увидев это, молча вышел и через полчаса вернулся с другим букетом — из ярких, почти кричащих подсолнухов и красных роз. Без карточки. Просто поставил их рядом с лилиями и обнял Тэхёна сзади, прижавшись лицом к его шее. — Я тоже, — прошептал он. — Я тоже благодарен. За то, что ты есть. Тэхён стоял между двумя букетами, между двумя огнями — одной прошлой, одной настоящей, — и плакал. Плакал от усталости, от облегчения, от этой невероятной, сложной, но такой настоящей жизни. А в доме Юнги, в его стерильной, минималистичной квартире в самом центре Сеула, на прикроватной тумбочке стояла одна-единственная фотография. Не Пёля. Старая, потрёпанная фотография, сделанная много лет назад на каком-то пляже. На ней молодой Юнги и молодой Тэхён, оба загорелые, смеющиеся, обнявшись. А между ними, прижавшись к ним обоим, стоит омега с лёгкой, застенчивой улыбкой и светлыми волосами по плечи. Человек, которого почти никто не знал. Человек, который был его тихой гаванью все эти годы после развода. И в тот вечер, когда Юнги вернулся домой после очередного тяжёлого дня, он позвонил этому человеку. И сказал всего две фразы: — Всё кончилось. Я еду. И услышал в ответ тихий, тёпло-сладкий голос: — Я жду. Всегда жду. Потому что Мин Юнги, как оказалось, не был одинок. Он просто очень тщательно охранял тот последний островок личного счастья, который оставил себе после того, как отпустил Тэхёна. После того, как их брак, прекрасный и страстный в начале, дал трещину не из-за измен или ненависти, а из-за тихой, постепенной потери друг друга в водовороте карьеры, политики, разных скоростей. Они развелись мирно, почти по-деловому, сохранив уважение и, как ни странно, дружбу. И главное — они сохранили общее родительство, которое оказалось прочнее любых брачных уз. А потом в жизнь Юнги вошёл кто-то ещё. Кто-то, кто не требовал от него быть сильным, кто позволял быть просто человеком. И это была его тайна. Его маленькая, тихая победа над одиночеством. Но это уже совсем другая история. А эта — история о том, как одна большая, странная, состоящая из осколков семья выстояла против всего мира. И выстояла не потому, что была идеальной. А потому, что была настоящей.

Конец