Двор-колодец

Дождь в Петербурге не идёт — он врастает в воздух. Он не выбирает времени, не спрашивает разрешения. Сначала сырость липнет к подоконникам, потом просачивается сквозь рамы, и вот уже всё: стены пахнут рекой, пальцы на ногах ледяные, а одежда в шкафу кажется влажной на ощупь, даже если не выходил на улицу. Андрей стоял на своём маленьком балконе на пятом этаже. Балкон был узким, с коваными ржавыми перилами, на которые едва помещалась одна кошка — или один человек, если не особо шевелиться. Плитка на полу треснула, а в углу вечно стояла лужа, потому что водосточная труба протекала. Андрей любил этот балкон за его безнадёжность. Двор-колодец смотрел на него унылым прямоугольником неба, ограниченным со всех сторон облупленными стенами с тёмными окнами. Где-то внизу, на уровне второго этажа, сохло бельё под козырьком — белое, серое, безнадёжное. А ещё ниже, на асфальте, стояла вечно мокрая скамейка, на которую никто никогда не садился. Кошка, которую Андрей прозвал Бабушкой, прохаживалась по карнизу, ведущему к соседнему балкону. Она была рыжей, с ободранным ухом и вечно недовольной мордой. Ни разу не мяукнула, только смотрела свысока и уходила, когда Андрей пытался с ней заговорить. Он рисовал. Не то чтобы профессионально — работал в маленьком издательстве, оформлял обложки для детективов, которые никто не запоминал. Начальница, женщина лет пятидесяти с вечно поджатыми губами, говорила: «Андрей, ну сделайте пострашнее. Череп, кровь, хоть что-то». Он делал. Черепа получались смешными, кровь — похожей на томатный соус. Но деньги платили, и на том спасибо. А по вечерам доставал акварель и пытался поймать то самое петербургское настроение: тягучее, чуть меланхоличное, когда время течёт как патока. Сегодня он сидел за столом у открытой балконной двери, сжимая в пальцах кисть № 2, и выводил мокрую брусчатку. Получалось плоско. Он вздохнул и отставил кружку с давно остывшим чаем. На дне кружки засохла чайная заварка — Андрей ленился мыть её уже третий день. В комнате пахло скипидаром, старыми обоями и ещё чем-то кислым — возможно, от носков, которые лежали под батареей. Он жил здесь уже три недели. Комнату снял через сайт с объявлениями: дёшево, близко к метро, без дурацких условий про «не шуметь после одиннадцати». Хозяйка, тётя Зина со второго этажа, только брала деньги и исчезала. Идеальный вариант для человека, который не умеет разговаривать с людьми. Снизу, с четвёртого этажа, послышались звуки гитары. Сначала — аккорд, потом другой, затем кто-то начал перебирать струны без особой цели, словно примеряясь к инструменту. Андрей нахмурился. Он слышал этого соседа каждую ночь, с тех пор как заселился. Сосед жил этажом ниже, прямо под ним. Иногда гитара звучала поздно ночью, иногда ранним утром. Андрей пытался злиться, но музыка была тихой, почти шёпотом, и скорее убаюкивала, чем раздражала. В первый раз, когда он услышал этот звук, Андрей подумал: «Опять. Ну почему нельзя играть в другом месте?» Он даже стукнул ногой по полу — для острастки. Гитара замолчала ровно на пять минут, а потом заиграла снова, но ещё тише. С тех пор Андрей не стучал. Ему почему-то стало стыдно. Сегодня он впервые услышал голос. Сосед пел. Низко, чуть хрипловато, словно только проснулся или, наоборот, не спал сутки. Слова разобрать было невозможно — через перекрытия и шум дождя долетали лишь обрывки. Что-то про «мосты» и «огонь». Но мелодия была простая, красивая. Андрей положил кисть и прислушался. Дождь за окном не мешал — наоборот, создавал фон. Голос умолк так же внезапно, как и начался. Послышался стук — возможно, сосед поставил гитару на пол. Потом шаги, скрип половиц, звук открываемой балконной двери. Андрей замер. Он сам не заметил, как встал и подошёл к своему балкону. Высунувшись за перила, он посмотрел вниз, по диагонали. Балкон четвёртого этажа находился прямо под его собственным, чуть смещённый из-за архитектурных причуд дома. Перила там были такие же ржавые, но на них висела гирлянда — маленькие жёлтые лампочки, сейчас погашенные. А на балконе стоял человек. Сосед опирался плечом о стену и курил. Свет из его комнаты падал на лицо — молодое, лет двадцати пяти, с резкими скулами и тёмными, почти чёрными волосами, падающими на лоб. Волосы были чуть влажными — то ли после душа, то ли от дождя. Он был в старой футболке (Андрей разглядел надпись «The Cure», выцветшую и растянутую) и домашних штанах в полоску. И курил так, словно делал это в последний раз — глубоко, с наслаждением, выпуская дым медленными кольцами. Андрей замер. Он не знал, почему смотрит. Просто лицо соседа было… интересным. Не красивым в привычном смысле, а живым. Каждая линия, каждый жест говорили: «Я здесь, я дышу, я чувствую». Сосед потушил сигарету о перила (Андрей заметил, что на бетоне уже была целая коллекция окурков), отбросил её куда-то вниз и вдруг поднял голову. Их взгляды встретились сквозь дождь. На одно мгновение. Не больше. Андрей отдёрнулся, ударившись затылком о верхнюю балконную раму. Выругался сквозь зубы: «Твою ж…». В ушах зашумело. Сердце колотилось где-то в горле. «Дурак, — подумал он. — Просто сосед. Просто человек. Он курит, ты смотришь. Ничего страшного». Но ладони вспотели, а в груди разливалось странное, давно забытое тепло. Он не чувствовал такого со школы. Когда влюблялся в мальчика из параллельного класса с веснушками и оттопыренными ушами. Та же липкая дрожь, тот же страх. Андрей отошёл от балкона, закрыл дверь, выключил торшер и лёг в кровать, не раздеваясь. Дождь усилился. Барабанил по крыше, по подоконнику, по ржавым перилам. Где-то внизу зазвучала гитара снова — но теперь без голоса, только струны, только мелодия, похожая на колыбельную. Андрей лежал в темноте и слушал. Мысли лезли в голову, как тараканы. «Он, наверное, музыкант. Или просто так, для души. У него хорошие пальцы. Длинные. У пианистов такие бывают. Интересно, как он оказался в этом доме? Такие, как он, обычно живут в центре, в новых квартирах. А здесь — двор-колодец, ободранные стены. Может, денег нет. Или любит уют. Его балкон… Я видел гирлянду. Значит, любит свет». Андрей перевернулся на бок, подтянул колени к груди. Он вдруг осознал, что за три недели ни разу не видел этого соседа вблизи. Ни в прачечной, ни в магазине, ни на лестнице. Только силуэт на балконе, только голос из-под пола. Словно призрак. Словно его и не было, а музыка рождалась сама собой. «Завтра, — подумал Андрей. — Завтра я выйду на балкон в это же время. Просто так. Посмотрю на звёзды. Если они вообще видны сквозь этот двор». Он тут же испугался собственной мысли. «Нет. Я не сталкер. Я нормальный человек, который хочет спать». Он закрыл глаза, попытался дышать ровно. Гитара внизу стихла. Тишина стала плотной, как вата. Но перед тем как провалиться в сон, Андрей подумал: «А если он тоже смотрел на меня? Снизу вверх — и увидел бы только балконные перила и свет. Но вдруг ему стало интересно? Вдруг он тоже…» Додумать он не успел. Уснул. А снился ему странный сон: двор-колодец, залитый солнцем — такого никогда не бывает, но во сне было именно так. Кошка Бабушка сидела на его балконе и улыбалась (кошки не улыбаются, но во сне — да). А внизу, на четвёртом этаже, кто-то играл на гитаре и пел. Андрей стоял на своём балконе и не мог сделать шаг — ноги приросли к плитке. Он кричал: «Эй!» — но голос не выходил. А музыка становилась всё громче, и вдруг он понял слова. Песня была про него. Про то, как он сидит у окна и рисует. Про его руки, перепачканные краской. Про его страх. Андрей проснулся в холодном поту. Часы показывали половину четвёртого утра. Дождь кончился. Из-за туч выглянула луна, и двор-колодец залился серебряным светом, нереальным, как в кино. Андрей сел на кровати, обхватил колени руками. В комнате было тихо. Слишком тихо. Он вдруг понял, что не слышит дыхания соседа. Не то чтобы он мог его слышать — но раньше, когда затихала музыка, в голове всё равно оставалось эхо. Теперь эхо исчезло. И от этого стало страшно. Не так, как от темноты или одиночества. А так, как будто из мира убрали что-то важное, и ты даже не знаешь — что. Андрей включил торшер. Жёлтый свет упал на стол, на разложенные краски, на недописанный этюд с брусчаткой. Он посмотрел на рисунок. И вдруг увидел, что там, на мокрой мостовой, в луже отражается небо. А в небе — нет ни одной звезды. Только пустота. «Я схожу с ума», — подумал он. И выключил свет. Он лёг на спину и, задумавшись, уставился в потолок. Смотря вверх, он думал о низе, что где-то там, внизу под его комнатой за бетонной плитой, была комната соседа. Андрей представил себе: те же стены, тот же балкон, но по-другому расставлены вещи. Гитара стоит в углу. На столе — ноты, мятая пачка сигарет, зажигалка. А на кровати спит человек с тёмными волосами и длинными пальцами. Дышит ровно. И не знает, что наверху кто-то не спит из-за него. «Это ничего не значит, — сказал он себе. — Просто любопытство. Я никогда раньше не вслушивался в чужие песни. Вот и всё». Но прежде чем уснуть окончательно, он понял: завтра он снова будет выходить на балкон. И будет ждать, когда сосед закурит. Или запоёт. Или просто покажется в свете гирлянды. Он будет ждать — потому что больше нечего ждать. Потому что его жизнь состоит из обложек для детективов, акварельных пятен и остывшего чая. А тут — музыка. И голос. И человек, который посмотрел на него снизу вверх. И это ожидание уже было началом чего-то. Чего — Андрей не знал. Но дождь знал. Дождь в Петербурге всегда знает всё.